Путь карьериста. Разговор по душам с гештальт-терапевтом

До пяти лет мои воспоминания весьма смутные и содержат скорее сугубо личные темы умиления, радости, позора и страдания. Первая тема, которая кажется мне интересной, – это открывшаяся мне способность делать почти бесполезными наказания. Уточню, что меня наказывали чаще всего, ставя в угол или ограничивая удовольствия: мультики по телевизору или что-то вкусное. Обычно в углу я находил себе занятие, чтобы не заскучать – строил из сложенных пальцев рук и угла, в котором стоял, разные симметричные фигуры и представлял, на что они похожи. Кстати, позднее, когда я был вынужден бездействовать (например, во время тихого часа в больнице), придумалась другая техника – рисовать кучу контуров а-ля абракадабра и затем высматривать в них образы людей, животных, ситуаций и дорисовывать фломастерами.

Однажды я набедокурил и сбежал от «разбора полётов» в ванную, запершись там. Через дверь мне был вынесен приговор – вечером остаюсь без любимых передач, включая мультики. Мне стало грустно и немного обидно. И тут меня осенило! У меня же плохое зрение. Телевизор портит зрение. Значит, не буду смотреть телевизор – помогу своим глазам и стану видеть лучше! Эврика! Я наполнился радостью и гордостью, что перевёл наказание в свою пользу.

Творчество в условиях ограничений

Эта детская находчивость стала отличным поводом для углубления темы во время следующей встречи. Галина, выслушав историю, начала разговор:

– Какой хитрый ход, Олег! Страдание облечь в ресурс. Очень зрелая защита, кстати.

– Дополню, – начал Олег, уже понимая вектор её мысли. – Для меня наказание не было страданием. Это было просто скучное времяпрепровождение, которое долго тянулось, и с этим надо было что-то делать, справляться со скукой. Если меня ставили в угол, я находил развлечения: сравнивал рисунки на обоях, достраивал в воображении из них образы. Когда наказывали лишением, в голове возникала мысль: «Ну и ладно, зато…» – и я находил пользу в отсутствии мультиков или вкусняшек. Это происходило как-то само собой. И только сейчас я стал понимать, что это было замещением одного другим.

Он сделал паузу, переводя внутренний механизм на язык взрослой жизни.

– Если смотреть на последние двадцать лет, то, наверное, это сохраняется. Я в первую очередь полагаюсь на себя. У меня внутренняя опора очень мощная. И когда всё вокруг рушится, я эту точку нахожу в себе. Если меня не понимают, не слышат – ну и хрен с вами, разберусь сам. Отказывают в чём-то – ладно, это ваша проблема, я сам справлюсь. Если что-то не получается, нахожу силы внутри и начинаю, как из ямы, выкарабкиваться с подручными средствами.

– А что с переживаниями? – спросила Галина, копнув глубже. – Чувства какие-то, они же должны здесь возникнуть, по идее.

– Чаще всего возникает раздражение, злость, – признался Олег. – Которая трансформировалась в желание доказать, что я справлюсь и при этом сохраню себя такого, какой есть, свою идентичность.

– О, так это из чувства протеста и вообще из злости, – оживилась Галина, словно обнаружив ключевой элемент. – Получается, злость у тебя не аннигиляционная, когда хочется разрушать. А она созидательная, где ты возвращаешь себе власть над ситуацией и приспосабливаешься к ней творчески, чтобы в итоге выйти с выигрышем.

Когда злость становится двигателем

– Давай посмотрим пример, – предложил Олег. – Он и в книжке описан. Когда, работая в энергетике, я впервые испытал прилюдное унижение со стороны большого босса.

Он погрузился в неприятное, но поучительное воспоминание.

– Мне была поставлена задача, противоречащая принципам управления. Я должен был сформулировать годовые цели подчиненным генерального директора вместо него. Я записался на приём, пришёл ко времени. Топы сидели и обсуждали что-то. Я спокойно объяснил своё несогласие: «Цели должны ставить вы, в диалоге с каждым, чтобы люди чувствовали ответственность». А боссу было, видимо, не до этого. И он мне буквально сказал: «Олег, идите…, идите совсем!» Я фразу запомнил. Ощущение было, что об меня ноги вытерли.

Голос Олега на секунду стал тише, но тут же набрал силу.

– Сначала я почувствовал глубокое опустошение, а потом в ответ возникла прямо горячая злость. Я такое терпеть точно не стану, я из этой компании уйду. И вот эта злость заполнила пустоту, как тумблер внутри переключила, и дала силы, которые позволили продолжать двигаться.

– О да, ты сделал важную вещь – предотвратил погружение в болото бессилия. Если бы задержался в ощущении опустошения, не позволил себе вернуть здоровую агрессию, авторство и свободу, то мог остаться на годы в состоянии латентной (или даже острой) депрессии, где всё тяжелее и тяжелее. И уже даже готов был бы выбираться, а сил бы не было, потому что они все были бы истощены центральной задачей – удерживать возмущение и злость, которые к тому моменту так бы накопились, что уже даже страшно к ним подступиться бы было. А как у тебя вообще со злостью? – поинтересовалась Галина. – Ты злишься вообще по жизни?

– Да, конечно. Я довольно вспыльчивый человек, – без тени смущения ответил Олег. – Вспыльчивость в смысле реакции раздражения, досады. Подметил, начав наблюдать за собой осознанно, что я чувствую в различных ситуациях в течение дня. Причём у меня нет ухода в какой-то негатив, а злость позитивная, что ли. Я понимаю, почему я злюсь, и у меня есть выбор, куда двигаться дальше.

– Я, знаешь, почему спросила? – пояснила Галина. – Потому что при первом приближении эта история с избежанием чувств, связанных с наказанием выглядела как рационализация, как уход в голову от переживаний. Это хорошая защита, она помогает «подкрутить» восприятие, сделав ситуацию не такой драматичной. Но этот способ, если он закрепляется, несёт в себе угрозу потерять вообще контакт со злостью. А злость – это один из ведущих инструментов выстраивания границ, чувствительности к тому, что мне не подходит. У неё есть целая палитра от ярости до лёгкого раздражения. Это правда очень важный инструмент, с помощью которого мы можем сохранять свою личность, и право не терпеть. Не становиться «терпилами», – она на секунду задержалась на этом слове.

– Люди, которых научили, что хорошие люди не злятся, утрачивают права на пользование этим инструментом, – продолжала она. – Думаю, что и эта защита иногда может быть формой протеста, если человек может позволить себе полагаться на своё чувствование, то он может обратить эти переживания в живой опыт: я не сдамся, не позволю себя унижать, я беру ситуацию в свои руки. Таким образом присваиваю себе власть и делаю что-то в рамках тех обстоятельств, которые мне предложены. Даже стоя в этом углу. Вот у меня есть целый угол, в котором я хозяин.

– Кстати, да, вот очень похоже ты описываешь, – согласился Олег, узнавая в её словах свой детский опыт.

– Да, и ты понимаешь, насколько это, правда, классный выбор не смириться и просто отлететь куда-то, а пользоваться этой ситуацией с опорой на себя. Принять решение: у меня есть целый угол и я сам со своим воображением, со своей фантазией, со своим творческим потенциалом, беру контроль над обстоятельствами. Ребёнку может быть сложно прямым образом бунтовать против родителей, поскольку он от них полностью зависит, но опыт непокорности можно получать разными способами, – подытожила Галина. – Например, учиться выбирать себя, поддерживать себя, быть на своей стороне, веря в способность опираться на доступные в данных обстоятельствах ресурсы. Я думаю, это очень важное качество для управленца.

Откуда растут крылья и панцири

– А вот что из твоего опыта первично – это врождённое качество психики или оно сформировалось под воздействием обстоятельств? – задал встречный вопрос Олег, обращаясь уже к эксперту в Галине.

– Родители – это те, кто закладывают фундамент личности, – начала свой импровизированный лекторий Галина. – Их отношение напрямую влияет на то, чем занята психическая жизнь ребёнка. Например, поиском безопасности или подтверждений «любят меня или не любят», а может попытками показать себя лучше, чем есть. А может ещё какие-то процессы им приходилось обрабатывать, порой, в ущерб сбалансированному развитию своих психических функций.

Она привела данные современных исследований:

– Я смотрю сейчас курс лекций нейробиолога Луи Козолино, и он, например, говорит, что дети, которые сталкивались с пренебрежением, они имели органические дефициты веществ в головном мозге. При этом если с ребёнком жестоко обращались, но не пренебрегали, мозг развивался сильнее – ведь такой ребёнок должен быть расчётливым, чтобы не попасть под горячую руку. Тогда этот уклон развивается больше в психопатическую сторону. А если родители стабильные, предсказуемые, это приводит к более здоровому, равномерному формированию.

– Если есть вот такая база, то ребёнок развивается благополучно, – сделала она вывод. – У него психика может быть занята созидательными делами. Я сейчас пишу книгу на тему контракта психолога с клиентом и считаю эту тему основополагающей. Она начинается с создания стабильного, безопасного сеттинга, где границы и условия – ясные правила. Это то, чего во многих семьях не хватало.

Олег кивнул и вернулся к своей взрослой реальности.

– Вернёмся к теме злости. Я вот что заметил: в повседневности крупного бизнеса я остро чувствую злость, когда надо готовить множество подробных отчётов, а при этом есть потребность в развитии людей в команде, в переосмыслении и перестройке процессов. Энергия расходуется «не туда».

Он задумался, а затем предложил яркую метафору.

– Ещё злость, но приправленная сочувствием, у меня вспыхивает при виде некоторых больших руководителей. Смотрю на них – топ-менеджеров гигантских корпораций – и представляю: человек, закованный в латы. Представь рыцаря в красивых тяжёлых доспехах. Много энергии уходит на то, чтобы держать осанку, казаться неприступным! А внутри – страдание из-за необходимости играть по правилам клана. Ресурса на проявление лидерства – вести, развивать – остаются крохи. Хотя заряд энергии в таких личностях огромный! Но в корпоративной среде нужны клыки и упорство, чтобы не выпасть из турнира власти. Вот тут-то и приходит на ум гештальт-подход как средство гармонизации, перераспределения ресурса, энергии на благие дела. Хотя организационная терапия для крупного бизнеса пока – как яркий свет для узника подземелья: слепит и пугает, хотя согревает и притягивает.

– Доспехи больших «акул бизнеса» – броня выживших, – ответила Галина. – Детство многих – испытание жестокости. Выжили, нарастив психопатические и нарциссические защиты: власть, контроль, фасад. Базового доверия к миру нет. Чувствительность? В латах не до чувств. Парадокс: они хотят заботиться, но не умеют! У меня, например, клиент-предприниматель, не первый год бьюсь с ним на тему того, чтобы он пробовал получать заботу. Если он не умеет это брать, не научен, отдавать ему нечего.

– Точно! Не знаешь, что такое забота – не отдашь. Циркуляция нарушена, – согласился Олег, и его мысль вышла на новый виток. – И точно есть масштабные, выдающиеся личности. Настоящая крепость духа рождается в испытаниях, но без надлома – начиная с искусства родителей в балансе поддержки и фрустрирования, заканчивая напряженностью атмосферы развития, концентрацией вызовов в зрелом возрасте.

– Дозированная трудность – закалка для лидера, – кивнула Галина и вернула его к личной теме. – Ты просто научился обходиться со стрессами, которые были не запредельными, что позволило сформировать устойчивость и гибкость. У других руководителей чаще всего степень защищенности выше – если их ломали с детства, заставляя терпеть жестокость и унижения. Они «универсальны», но ценой ожесточения. Выход за свой предел – вот настоящая свобода.

В конце встречи Олег, казалось, неожиданно для самого себя поделился сокровенным.

– Ты как-то упоминала, что сожалеешь, что не стала «большим начальником». А я, наоборот, порой завидую помогающим специалистам: их помощь – осязаема. Представь: тебе осталось три года жить. Будучи директором, за это время я принесу в сто раз меньше пользы, чем напрямую помогая другим людям! Настоящая Жизнь, на мой взгляд, – в плотности подлинного «помог». Твой путь – фантастика!

– Но и руководитель может исцелять! – возразила Галина. – Он – фигура родительская. Подчинённый ждёт: «Будет он жесток ко мне за ошибку?» А если проявит милосердие и предложит: «Давай разберём? Это отличная возможность получить ценный опыт» – это ломает шаблоны! Нейронные сети у человека перестраиваются. Руководитель способен быть целителем. Это – как добыча золота.

Потом подумала и добавила:

– Впрочем, наш с тобой тандем уже вполне себе реализует то, о чём ты говоришь. Когда мы с тобой в паре ведём стратегические сессии, мы как раз создаём терапевтическую среду, которая даёт ту самую фантастически питательную атмосферу. Она становится местом, где можно отдохнуть от защит, не чувствуя себя уязвимо. И даёт новый опыт, который влияет как на личность, так и на бизнес – когда высочайший уровень продуктивности достигается не за счёт нарциссического расширения или усилия, а благодаря возвращению себе собственной энергии. Это и есть терапевтический эффект, который можно достигать не только в кабинете психолога.

– Кстати, согласен. Когда я слышу отклики после группы, а потом вижу динамику процессов топ- команд, то очень заметно, что речь не о вау-эффекте, а о глубоком опыте, который способен сдвигать довольно мощные блоки. Тогда уточню – это наш путь фантастика! Очень рад, что занимаюсь этим.

– Ты сказал «этим», а мне пришла метафора. Помогать меньше пользоваться панцирями, давая больше свободы крыльям, а себе возвращая гибкость и творчество.

Мне, как и многим советским детям, родители и окружение натолкали кучу внутренних ограничителей: «а что люди скажут», «взрослых надо уважать и слушаться». Я эти интроекты на протяжении долгого времени с трудом выдавливал, как прыщи, а они выскакивали снова, пока, наконец, не исчезли.

В третьем классе физкультуру у нас временно вёл пожилой учитель, участник войны. Когда дети переходили допустимую, по его меркам, грань баловства, он бросал в кого-то самого бойкого связку ключей. Ни разу не попал, но она была большая и тяжёлая. И мы опасались. На очередном уроке он бросил связку в мальчика, тот увернулся, связка попала в стену и выбила большой кусок штукатурки. «Офигеть, а если бы он попал в голову», – подумал я.

Я от природы решительный и с обострённым чувством справедливости. Испытав лёгкий шок от яркого представления картины лежащего на полу одноклассника, я убедил нескольких товарищей пойти к директору школы. Мы, робко постучавшись, вошли и… увидели директора и физрука, пьющих чай в сопровождении весёлой беседы. На автопилоте я рассказал всё, как было, и прибавил, что это очень опасно. Была неловкая пауза, и мы стремглав удрали.

По счастью, вышла с больничного наша учительница физкультуры. Кстати, по рассказам, он перестал бросаться ключами. Нас же вскоре настигло возмездие. На обсуждении, кто достоин быть пионером, меня и всех, кто ходил со мной, попросили выйти к доске. Классная руководительница пристыдила нас за то, что мы обидели заслуженного человека и подставили её. Это отчитывание длилось почти урок, и домой я вернулся с тревогой и огорчением, что меня, отличника, могут и не принять в пионеры.

И на «показательной порке», и вечером дома в голове одновременно стучались две мысли: «Я поступил смело и правильно, поскольку спас от деспота других детей, и я герой! Вторая (сильнее) – ужас! Меня выгонят теперь из школы и жизнь на этом закончится!» Наутро я сидел в раздумьях в коридоре, бабушка спросила, почему я не одеваюсь, и я рассказал ей, что меня вчера сильно отругала классная и сказала, что я недостоин быть ни октябрёнком, ни пионером, и, наверное, меня выгонят из школы. Бабушка меня заверила, что если уж меня не примут в пионеры, то и остальных тоже: «Ты же и учишься на отлично, и поведение всегда примерное!» Вечером я поделился своими опасениями и переживаниями с родителями. Папа и мама также сказали, что я прав, а плохо поступила учительница, не разобравшись сначала как следует в ситуации, и они, если потребуется, мне помогут. Это приглушило переживания о моей никчемности и поддержало несколько последующих дней. А вскоре, конечно, меня приняли в пионеры, видимо, чтобы не портить статистику по району. И больше о той ситуации никто в школе никогда не вспоминал.