Путь карьериста. Разговор по душам с гештальт-терапевтом

С раннего возраста я приобщался к кормлению комаров на тихой охоте. Мы всей большой семьёй летом ездили в лес собирать ягоды. Сначала появлялась земляника, а позднее малина. Выходя на сбор, я получал кружку (а позднее, литровый бидон на шею) и участвовал в заготовке ягод почти в промышленных масштабах. Дома мы их ели с молоком, в пирогах, и ещё мама делала на зиму варенье. Собирать ягоды, особенно землянику, скучно и неудобно. Надо искать полянку, а затем ягодка за ягодкой, на корточках или на коленках вести сбор. Смотришь в кружку – вроде давно уже собираешь, а дно ещё не прикрыто. Ску-ко-ти-ща! И вот, натыкаешься на куст, где поспели первые ягоды малины! Они же такие красивые, большие, и до полноценного урожая малины ещё долго. Ура! Я быстренько обираю куст и начинаю поиски нового.

Через некоторое время моя кружка наполняется малиной, и я с гордостью иду показывать её взрослым. У всех земляника, а у меня – малина! Первая! Ну и что, что мало, что за это время можно было набрать два литра земляники. Зато так интереснее! У взрослых, конечно, был другой взгляд: я вместо пользы общему делу занимался ерундой. Но это ничуть не омрачало мою радость и чувство значимости, почти подвига!

Однажды на уроке музыки в начальной школе учительница предложила исполнить песни по желанию. Я немного помялся, а потом решился и спел в одиночку целиком «Крейсер „Аврора“», чем изумил и учительницу, и одноклассников. У меня просто вызывала восторг эта звонкая песня.

Став директором завода, я первым из топов, вместе с командой стал осваивать принципы бережливого производства компании Toyota. На протяжении всей жизни меня вдохновляет, заряжает и помогает разнообразить рутину возможность сделать что-то не как все или стать первопроходцем. Что ещё интересно и противоречиво – сначала, пока раздумываешь, страшно и волнительно, смутительно сделать первый шаг, решиться. Зато потом – награда – восторг от предъявления себя окружающему миру! Очень похоже на ощущения, возникающие во время томительного ожидания команды и, затем, решительного шага навстречу пустоте в открытый люк тарахтящего на высоте 800 м «АН-2» при прыжке с парашютом.

Когда задача – лишь точка отсчёта

Эта история про малину и «Аврору» стала на встрече прекрасной метафорой жизненной стратегии. Галина, выслушав, задала прямой вопрос:

– Тебе родители дали конкретную задачу – собрать конкретные ягоды. Ты пошёл и собрал другие. С одной стороны, это оригинально. А с другой – насколько для тебя это свойственная стратегия? В корпоративной культуре ведь ценят, когда человек получил задачу и сделал именно её, а не что-то другое.

– Наверное, тут две составляющие, – начал размышлять вслух Олег. – Первая – я же всё-таки потом ягоды дособирал и выполнил задачу. Просто меня увлекло другое. Я с гордостью делал что-то не как все. Хотел удивить, порадовать. И меня не бранили за отступление. Хвалили и напоминали о том, что нужно сделать.

Он попытался объяснить внутреннюю механику.

– Мне кажется, я в этом отступлении находил какую-то прелесть, удовольствие, даже источник сил, пополняющий «батарейку» во время нудного занятия. Вспомнилась похожая история из старших классов. Я иногда решал задачи по математике более сложным способом. Например, они должны были решаться через множество простых действий, а я уже применил интегралы. Для меня это был кайф – не как все или найти нестандартное решение.

– Если проводить параллели с бизнесом, – продолжил он, – то мне как раз нравится, когда ставят задачу, а как действовать – не предписывают. Поначалу, конечно, какие-то вещи были неизбежны в карьере, что-то нужно было строго по алгоритму выполнить. Но я, наверное, потому и сбежал из финансов и экономики, что креативность там (тем более в бухучете), как минимум, не приветствуется. А в производстве, в операционке, есть много способов решить одну задачу. И готовых ответов чаще нет. Потому что там люди, механизмы, процессы, кросс-функциональное взаимодействие – много сложности и неопределённости.

Глаза Олега загорелись азартом.

– А когда попадается вообще, казалось бы, нерешаемая задача – для меня это дополнительный драйв попробовать. Я в этом случае «троплю дорожку», как говорят альпинисты. Это сложно, это тяжело, но я первый, кто имеет право на ошибку больше, чем остальные. Вот есть бизнес-процесс, и ты не имеешь права на ошибку, надо ему четко следовать. Шаг влево, шаг вправо – это уже нарушение или оплошность. А ошибка при прокладывании пути – это возможность протестировать разные гипотезы, разные способы. Для меня подобный контекст – это творчество, которое даёт энергию, состояние потока.

Источники смелости

– Я вот думаю, – сказала Галина, – многие люди, наоборот, пугаются, когда нет чёткой задачи, когда нужно принять решение, взять на себя ответственность, выйти за шаблоны. Что же тебе позволяет проявлять такую смелость? Как ты такой получился?

– Для меня рутинное, последовательное выполнение операции – это очень быстрая «разрядка батареек», – признался Олег. – Меня привлекает всё, что связано с неопределённостью, кризисы, ситуации цейтнота. Надо действовать, пробовать, тестировать гипотезы, а промедление недопустимо. Драйв-кайф, адреналин – я наполняюсь энергией.

Он тут же сделал важное уточнение.

– Хотя, знаешь, когда задерживают самолёт – это тоже неопределённость, но беспомощная. Для меня это сильное напряжение, потому что я не могу управлять ситуацией.

– А что на это повлияло? – не отступала Галина. – Тебя не ругали в детстве за то, что отклонялся от заданной траектории?

– Давай посмотрим, – Олег погрузился в анализ. – С одной стороны, я был очень самостоятельным ребёнком. У меня был огромный кредит доверия. Я с первого класса сам делал уроки, ходил за покупками, чинил велосипед, и только когда мне нужна была помощь, я обращался за ней к родителям. А когда в старших классах решал сложные задачи из заочной школы МФТИ, обращался за помощью и к своим учителям. Я получал помощь и поддержку по запросу, на нужном этапе и в необходимом объёме и снова переходил в «автономный режим».

Поступив в институт, переехав в другой город, я отделился от родителей. Там не было иных вариантов, кроме как самому налаживать свою жизнь, выстраивать отношения, адаптироваться в среде. И мои родители в этом случае выступали исключительно как моральная и финансовая поддержка. Я никогда не слышал от папы и мамы советов без запроса или фраз типа: «Нет, ну тут надо было вот так поступить».

Его голос стал теплее, когда он заговорил о родителях.

– Они меня всё детство и юность мягко поддерживали, давали широкую свободу действий и периодически только «вынимали камушки из ботинок» и «подставляли плечо», чтобы я оперся и на следующую ступеньку мог влезть. Наверное, это и сформировало во мне отношение, что в творчестве в неограниченном пространстве лучше чувствуется, чем в выполнении монотонных задач. Кстати, наверное, на это повлияла и учеба на Физтехе. Даже на уровне подкурсов было большое отличие от других ВУЗов: за верный ход мысли балл повышался, даже если я допустил ошибки в расчётах и получил неверный ответ. Во время обучения на Физтехе всегда поощрялся творческий настрой и создавались условия для развития способностей выделять значимое в море информации, действовать в условиях ограниченного времени и ресурсов. А дальше, в бизнесе, я уже просто, скорее, попадал в ситуации и сам выбирал те роли, на которых задерживался до момента, пока свобода творчества позволяла мне сохранять ресурсное состояние. Как только всё скатывалось к жизни в стиле «День сурка», я искал себе новое применение.

– А ты в Физтех своих детей отдашь? – спросила Галина.

– Я бы отдал, если бы они захотели, – без колебаний ответил Олег. – Старший сын выбрал Бауманку. Я стараюсь, в некоторой степени, повторять модель моих родителей и только помогаю. Если он спрашивает моего совета или поддержки, я её даю. Средний сын скорее пойдет в ИТМО или МИФИ осваивать информационную безопасность. Пока такой настрой у него. Я вижу, что он осознанно стремится туда, где ему интересно. Младшим детям пока до выбора ВУЗа далеко.

Жажда изумления

– Хочу вернуться к истории и спросить про крейсер «Аврора», – перевела разговор Галина. – Что тебя сподвигло спеть эту песню, да ещё а капелла? Тебе важно изумлять? Или ты шёл исключительно за своим интересом?

– Я думаю, здесь микс проявлялся, – улыбнулся Олег, вспоминая. – Мне действительно хотелось удивить. Но это было не основным двигателем. Песня действительно нравилась, и петь я умел. Наверное, я в некоторой степени даже себя преодолевал. Спеть себе, спеть родителям – это одно. А спеть перед классом, преодолев смущение, – это был вызов, проверка себя: смогу ли?

Он провёл параллель с настоящим.

– И сейчас есть нечто похожее – я бегаю длинные дистанции или хожу в горы. В первую очередь я делаю это для себя. Мне нравится преодолевать препятствия или достигать каких-то трудных целей. Это прямо внутренний драйв-кайф! Но ещё интереснее, если я этими достижениями поделился в группе какой-то, в своей истории в соцсетях. И иногда даже, скажем, я добегаю какой-нибудь, сороковой километр. Гложет мысль: «А может быть, бросить, хватит?» И в голове всплывает: «Так я же могу этим еще и поделиться. Это же будет круто! Это вдохновит кого-то еще!» В общем, иногда публичная демонстрация того, что я смог, меня подстегивает и является дополнительной поддержкой, но точно не ведущим стимулом.

– Знаешь, мне ещё вот что интересно, – сказала Галина с лёгким недоверием. – Неужели у тебя было настолько нетоксичное окружение, что никто не фрустрировал в моменты полёта? Одноклассники не рассмеялись, не подшучивали? Очень часто тех, кто проявляется, могут буллить. Из точки конкуренции, своего стыда.

– Меня фрустрировали, но за другое, – честно ответил Олег. – Я был толстый, и меня дразнили. На физкультуре ничего не мог: подтянуться нормально, прыгнуть. А тут получилось, что я вызвал реально восхищение. Ничего себе, этот толстый мальчик так офигенно спел! Мне кажется, в классе подонков, которые из зависти стали бы засмеивать, не было. Все были в советской парадигме адекватными. Мне, наверное, повезло.

Он сделал важное психологическое наблюдение.

– Хотя фрустрировали за разные другие вещи меня много. И я, возможно, восстанавливал внутреннюю самооценку тем, что показывал: «А я вот это зато могу!»

– Вот слышу, что всё равно дразнили, но не за предъявление себя миру. И компенсация – это правда хорошая мотивация, – заключила Галина. – Я не знаю, упоминала ли про психологию Альфреда Адлера? Он создал целый подход на теме того, что самая главная мотивация человека – это комплексы.

Она развила мысль.

– Когда человек весь такой классный, ему ничего не надо компенсировать. Зачем стремиться? Он и так достиг гармонии с собой. Но не всем это доступно, особенно в начале пути. Пока идентичность не отстроена, может быть нужен некий оптимальный уровень фрустрации, обеспечивающий интерес к реализации.

Её голос стал серьёзнее.

– Найти баланс этой умеренной фрустрации очень важно. Часто родители держат ребёнка в «ежовых рукавицах», фрустрируя постоянно. Ребёнок растёт в ощущении, что он один. Его поддержать, понять некому. Он ожесточается, наращивает базовую уверенность в собственной никчёмности, которую потом бесконечно компенсирует. Но это не делает его счастливым, потому что он вкладывается в следствия, а не разбирается с причиной.

Однажды осенью, когда я учился в третьем классе, мы всей семьёй ехали на своём «Запорожце» в гости. На перекрёстке в бок, где я сидел, на приличной скорости врезалась «Волга». Я до сих пор помню всё, как в замедленном кино… Мы отделались в основном синяками. Больше всего досталось мне: боковое стекло, раскрошившись на мелкие осколки, превратило в кашу мою правую щёку.

На «скорой» меня отвезли в больницу, где, осколок за осколком, стекло из щеки вынули. Домой мы с мамой ехали на автобусе, и сочувствующие пассажиры спрашивали: «У мальчика зубки болят?» Это было странно – я был уверен, что всем видно и понятно, что у меня порвана щека.

Почти неделю я сидел дома, пока рана медленно затягивалась. Несколько перевязок в день, перекись… И прямо с первого дня у меня периодически возникала мысль: «Я вот сейчас проснусь, и всё хорошо, у меня нет никаких ран!» Оглядывался вокруг и понимал, что это не сон. Но вместо разочарования или грусти возникало какое-то обнадёживающее ощущение, лёгкая радость, что всё налаживается и жизнь продолжается.

Пойдя в школу, я, конечно, смущался своей повязки, но чувствовал некоторую гордость, что своим видом выбиваюсь из рядов одноклассников. Мало кому из моего окружения доводилось бывать в автомобильной аварии. Наверное, меня дополнительно поддерживали слова кого-то из взрослых, что шрамы украшают мужчину.

Из того случая я запомнил ещё одну мысль, которую мама несколько раз повторила папе: «Ну и что, что мы ехали по „главной“, надо делать поправку на дурака!»

В старших классах я успешно отучился на водителя «ЗиЛ-130» и получил права. Позднее, уже в институте, когда я решил подрабатывать водителем, меня «догнало прошлое». Я реально боялся ездить по Москве, в потоке машин. Первое время прямо сильно переживал и стрессовал с утра, ещё не дойдя до машины. Но кушать хотелось, машины мне нравились, и я приучал себя фокусироваться на маршруте и обстановке вокруг, а не на эмоциях. Помогала в этом и музыка из магнитолы, и громкое подпевание. Примерно через месяц осталась только небольшая тревога, особенно при поездках незнакомыми маршрутами.

Адаптация как выбор

Эта история, начавшаяся со звонкого хруста стекла, стала на встрече поводом поговорить о том, как человек встречается с внезапно изменившейся реальностью. Галина задала свой вопрос мягко, но по существу:

– Скажи, а почему ты решил поделиться этой историей? Чем она кажется тебе важной?

– Мне показалось это интересным феноменом, – начал Олег, подбирая слова. – С подобным, как мне кажется, сталкиваются многие. Если вдруг я оказываюсь в ситуации, когда чувствую себя сильно хуже или более ограниченным, чем остальные, мне кажется, что я живу в параллельной вселенной. Наблюдаю со стороны, как у всех всё хорошо, и думаю: «Как же так? У меня всё ужасно. Может, это сон?»

Он углубился в свои размышления.

– Я читал про это в художественной литературе, наблюдал за реальными людьми. Некоторые люди «залипают» в подобной ситуации и не принимают, что реальность другая. Например, разорвались близкие отношения, человек покалечился, заболел. И люди выбирают разные стратегии. Можно закрыться, страдать, опустошаться. А можно себе сказать: «Да, сейчас вот я такой. Это когда-нибудь пройдёт. А во-вторых, к этому можно адаптироваться». Люди, потерявшие ноги, адаптируются же. Кто-то дома остаётся, а кто-то продолжает активную жизнь.

– Одна из причин, для чего я своим опытом поделился, – заключил он, – это побудить людей действовать в трудной ситуации. Можно заморозить её и продолжать быть изолированным. А можно активно вступить в жизнь, приняв себя и разницу с другими, и в этом выстраивать новое взаимоотношение с миром. И это лучше. Потому что мир всегда для нас открыт. И насколько я активно в него возвращаюсь, зависит в первую очередь от меня!

Когда отличаться – невыносимо

– Знаешь, мне кажется, ты очень важную тему поднял, – поддержала Галина. – Многие сталкиваются с какими-то увечьями. Даже временными: рука сломалась, заживление после операции. Или у человека может быть инвалидность. И он может замыкаться в своём непринятии себя, стыде, горе.

Она привела пронзительный пример.

– Одному моему знакомому из-за онкологии пришлось вырезать гортань, он стал немым, в достаточно зрелом возрасте. Этот человек закрылся от всего мира. Общается только со своей дочкой, через неё всё взаимодействие выстраивает. Хотя есть огромные сообщества, которые могли бы его поддержать. Но человек, сталкиваясь с тем, что теперь он отличается, не справляется с токсическим стыдом своей инаковости. Возникает страх: «Я теперь сомнительный член общества, и оно меня может отвергнуть» и отвергает сам, срабатывая на опережение.

– И этот человек пристально наблюдает, как общество на него реагирует, – продолжала она. – А оно действительно реагирует, потому что отличия вызывают интерес и растерянность. Люди смотрят, изучают, кто-то отводит глаза от неловкости. И человек, не принимая себя, может проецировать это непринятие на других, думая, что они его тоже не принимают.

Галина сделала паузу, давая осознать важность следующего вывода.

– Эта ошибка мышления может быть причиной изоляции, в которой человек теряется, становится одиноким. Чтобы продолжить жить, очень важно найти смелость присмотреться к людям внимательнее. Тогда можно убедиться, что дело не в том, что они хотят отвергнуть. Возможно, они просто не знают, как правильно реагировать, и от этой неловкости реагируют как попало. Если заметить их неуклюжесть, смущение, то можно попробовать двинуться к ним навстречу, помочь им найти форму обойтись с этой неловкостью. Глядишь, так и случится живой контакт.

Она вспомнила свой опыт.

– А ещё, вспоминаю, как давно работала в приёмном покое психиатрической больницы. Туда иногда поступали пациенты-инвалиды-колясочники. Я поражалась, что практически все эти люди никогда не позволяли себе помочь. Вот у него рук нет, а он помоется и оденется сам. А бывает поступает физически здоровый человек, алкоголик, который демонстрирует показную немощь. Инвалиды же чаще доказывали, что могут всё сами. Это, опять-таки, возвращаясь к теме комплексов: они могут увести в изоляцию, а могут давать мотивацию обнаружить в себе силу духа.

– Да, здорово! – оживился Олег. – У меня сейчас даже родился второй ответ на вопрос, зачем я об этом рассказал. Я же строил историю как набор воспоминаний, которые сделали меня сегодняшним. И вот в очередной раз получается хороший пример, что, обсуждая с тобой тему под другим углом, я начинаю сам лучше понимать, какую ценность может дать этот маленький фрагмент в рассказе о том, как из ребёнка формируется взрослый человек с теми или иными положительными или отрицательными, сильными или слабыми сторонами, ограничениями или, наоборот, потенциалом.

Меня обижают или я обижаюсь?

– И ещё один вопрос, – продолжила Галина. – Твоя мама несколько раз повторяла папе: «Ну и что, что мы ехали по главной, надо делать поправку на дурака». Взял ли ты себе эту мысль? Помогла ли она тебе как-то?

– И да, и нет, – честно ответил Олег. – В первую очередь на дороге это срабатывает. Мой внутренний мир иногда подталкивает поступить принципиально, по правилам, по справедливости. А рядом сидящая супруга может сказать: «Слушай, а если он неадекватный, сейчас остановится и достанет биту или оружие? А в машине мы и наши дети. Ты соизмеряешь возможные последствия»? И у меня активируется режим: «Дай дорогу дураку». Я склонный к риску человек, но мне постоянно жизнь через близких, через какие-то происходящие рядом ситуации напоминает о том, что это важное правило.

– Слушаю тебя, и вспоминаю фильм с Расселом Кроу «Неистовый», где в пробке женщина погудела раздражённому мужику, потом ещё нахамила, и из этого получился целый фильм-триллер. А мужик просто ехал очень расстроенный и, в общем-то, уже чуть ли не суицид готовил, а тут она подвернулась с ребенком. А в бизнесе ты как-то это правило используешь?

– Приходит в голову ряд примеров. Вот идет какое-то значимое и эмоционально заряженное совещание топов, и кто-то из команды «заигрывается», то есть начинает входить в роль «Собственника» и жёстко давить, требовательным тоном задавать неудобные вопросы, хотя у самого «рыло в пуху». Я раньше в эту игру включался, раздражаясь, злясь, начиная эмоционально что-то оспаривать и отстаивать. И однажды мне мой шеф сказал, что, возможно, меня специально в такие ситуации втягивают, чтобы поразвлекаться или сбить с толку. Или люди так пытаются внимание получить, поэтому ты им не давай этого. И я стал сдерживаться и воспринимать поведение таких людей как причуду или неизбежное зло. Это, наверное, и есть вариация подхода «дай дорогу дураку» в бизнесе. Ну, хочешь повыпендриваться – повыпендривайся. Меня это не задевает.