Путь карьериста. Разговор по душам с гештальт-терапевтом
- -
- 100%
- +
– Есть общее правило, – просто ответил Олег. – Тебе двенадцать лет исполнилось, у тебя появляется смартфон, а если до этого хочется быть на связи, можем часы умные купить.
– А если брат-сестра играют в телефоне или смотрят то, что им нравится?
– Игры у всех заблокированы, – улыбнулся Олег. – Нам вроде удалось объяснить детям, что, конечно, классно, можно играть в игры, но это ресурс психики и интеллекта направляет в ненужное русло. Если ты хочешь поступить в крутой ВУЗ или как-то развиваться, есть множество альтернатив: онлайн-курсы, интенсивы, программы, где не только интересно, но при этом формируется фундамент будущего успеха и широких возможностей выбора.
– Удивительный опыт, – призналась Галина.
– И знаешь, поскольку мы живём в частном доме, дружеских отношений у детей с соседскими как-то не сложилось, – добавил Олег. – И отсутствуют ситуации, в которых дети бы часто сталкивались с неудобством, что у их товарищей по компашке, с которыми гуляют, гаджет есть, а у наших – нет.
– Получается, жена берёт на себя весь «удар»? – предположила Галина. – Я сама мама, и понимаю, какая это нагрузка – скучающий ребёнок, который хочет мультиков, игр, и донимает этим родителей.
– У нас был довольно короткий период, когда супруге пришлось нелегко, – согласился Олег. – Мы, переехав в Петербург, один год со старшими детьми протестировали домашнее обучение. Очень трудно совмещать роли любящей мамы и требовательной учительницы… Затем парни пошли в очную школу и почти до шести вечера были загружены учёбой и кружками. А вечером какие-то мелкие домашние дела, ужин, семейное общение. У младших детей тоже день насыщен учёбой, домашними заданиями и личными увлечениями. Получается, что пауз, в которых дети страдают от скуки и возникает потребность их чем-то занять, мы в жизни не наблюдаем.
Заполненная реальность
– Твоя жена всё это время работает? – поинтересовалась Галина.
– Нет, она с первого ребёнка домохозяйкой работает, – ответил Олег. – Я считаю, это по-своему интересная, но не менее тяжелая роль, чем директор предприятия.
– О, да! – горячо согласилась Галина. – Домохозяйка – это супертяжёлая работа, причём она не особо видна. И при этом столько сил требует, и, конечно, это в некотором смысле геройство. Столько людей вырастить, ещё и без гаджетов! Мне тоже кажется, это актуальная тема, потому что сейчас тенденции такие, что мало кто из родителей хочет или может себе позволить ставить такие ограничения и обеспечивать детям естественное созревание. Потому что действительно, реальной жизни довольно сложно конкурировать с гаджетами. Реальная жизнь требует произвольного внимания, где нужно сосредотачиваться самому и искать себе занятия, включать мозги, чтобы придумать какую-то игру или чем-то увлечься. А гаджет рассчитан на непроизвольное внимание. Там то и дело какие-то стимулы, которые сами вовлекают, и можно просто сидеть и никак не участвовать в том, чтобы самому быть включённым. Хотя некоторые игры подразумевают сосредоточение и преодоление трудностей.
– Ты знаешь, всё-таки мы, наверное, как-то противостояли возникновению вакуума и поводов начать просить или испытывать потребность в гаджетах, – пояснил Олег. – У нас у всех детей была возможность что-то попробовать. Троих с раннего детства увлекали пазлы и конструкторы «Лего» самых разных видов – от домиков до сложной техники. У всех был широкий выбор ярких книжек с увлекательными картинками. Как раз благодаря тому, что супруга дома находится, у неё было время, чтобы с детьми рассматривать, читать, проживать эти книжки. Ну и, конечно, у нас в избытке всякие творческие штуки: краски, фломастеры, пластилин, бисер и прочее. Затем старших увлекло онлайн-обучение программированию: сначала Scratch. Он очень прикольный, подходит деткам с семи лет. Потом стали изучать Python и C++. Старший ходил ещё в кружок 3D-моделирования. И в школе у детей было много интересных кружков, которые они осознанно выбирали. Ходили попробовать, выбирали что по душе. Так места пустоте и не оставалось.
– Слушай, как здорово, – восхитилась Галина. – Особенно мне понравилось, что дети сами выбирали для себя кружки, имея возможность походить и попробовать. Так мало родители делают на самом деле, потому что часто за детей решают.
– «Ты будешь балериной!» – с иронией произнёс Олег.
– «А ты будешь певцом в хоре!» – подхватила Галина. – Да, так и есть. Конечно, потом эти люди годами на психотерапии разбираются со следствиями этого насилия, организованного из точки любви и заботы.
– Я бы здесь расширил аналогию пагубных действий и на последствия выбора ВУЗа родителями за ребёнка, и на требование во что бы то ни стало быть отличником, – развил мысль Олег. – Остановлюсь на втором. Сейчас во многих ВУЗах программы устарели и часть предметов никак не сказывается на качестве будущего специалиста. Зато работодатели внимательно смотрят на практический опыт выпускников. Совмещать же глубокое погружение во все учебные дисциплины с профессиональным развитием через реальные проекты в компаниях практически невозможно.
Чему на самом деле учит высшая школа
– Я вообще, закончив институт, пришла к выводу о том, что самое большое, чему меня научил институт, это способность мыслить, – поделилась своим опытом Галина. – Мыслить, искать решения какие-то, подчас нестандартные, выкручиваться где-то, проявлять гибкость, разбираться в литературе довольно сложной, осваивать язык. Другой, не тот, на котором я до этого всегда разговаривала, а более профессиональный, углублённый. Я помню, что я весь первый и второй курс ходила под мышкой со словарём. На сегодняшний момент я даже не могу представить себе, какое там слово мне могло вообще быть непонятным. А на первом-втором курсе мне были непонятны почти все слова. И вот такое расширение, это очень важно. И это точно не про зубрёжку, а про какое-то понимание, способность сформулировать свои мысли, внятно их излагать. Это то, чему институт точно учит.
– Галя, напомни, пожалуйста, у тебя было психологическое или медицинское, психиатрическое образование? – уточнил Олег.
– Психологическое, – ответила Галина. – Я до этого, где только не училась. До девятнадцати лет я во многом себя пробовала. А потом пошла в институт, на первую попавшуюся дисциплину. Это был платный ВУЗ, и на психолога было учиться дешевле всего. А это было важно, потому что я сама себе учёбу оплачивала. И внезапно я так втянулась, что, будучи довольно жёстко травмированной школой, считая себя непригодной к обучению, я довольно быстро оказалась одной из самых способных студенток на курсе.
Её голос стал тёплым, когда она вспоминала о студенчестве.
– Я тогда ещё заметила, удивительно, какое большое значение имеет атмосфера заведения, отношение педагогов и отсутствие давления, чужой воли. Когда человек двигается из точки собственного выбора и интереса, энергия циркулирует проще. А вот если среда, где человек пытается получать знания, неблагоприятная в широком смысле этого слова, и не понятно, как к ней приноровиться, то может случиться «комбо» из феноменов, которые могут привести к ощущению своей ущербности, неспособности, даже кретинизму в тех или иных областях. Уж не говоря о сопротивлениях в тех или иных формах.
– Кстати, ко мне бывало, обращались студенты, которые сталкиваются с какими-то состояниями, мешающими учиться, – заметила она. – За всем этим непременно открывается история, что учиться пошли туда, куда велели родители и всё из этого вытекающее…
– В бизнесе мы можем встречать такие же феномены, – Галина задумалась, и подсобрала впечатления из корпоративной практики. – Когда человек работает не потому что ему важна компания, он разделяет её ценности и смыслы, включён душой и сердцем, а потому что надо делать карьеру, надо зарабатывать суммы, не меньше, чем у людей своего круга и так далее. В этом смысле, те собственники, которые проводят в своих компаниях стратегические сессии, имеют больше шансов продиагностировать атмосферу, которая в первую очередь состоит из личного отношения каждого её участника.
– Я бы здесь уточнил, – улыбнулся Олег. – Сессии в гештальт-подходе, где один из ведущих имеет продолжительную терапевтическую практику и глубокий опыт применения различных направлений психологии. И сессии могут быть разнообразными: по выстраиванию или корректировке стратегий, системный обзор предыдущего опыта (ретроспективы), совместное решение актуальных бизнес-кейсов, синхронизация планов и взаимодействия смежных подразделений и другие. Главное, чтобы в сессиях было как можно больше взаимодействия, где участники смогут проявиться.
Глава 10. Общежитие как школа жизни
Я уже упоминал, что в детстве тяжело переносил «отрыв» от семьи. Три недели в период вступительных экзаменов и последующий переезд из дома родителей в общежитие в Долгопрудном оказались совсем другими! Я ощутил свободу и с интересом переключился на освоение нового для себя мира. Замечу, дома у нас с родителями была договорённость, что я до 21:00 всегда возвращаюсь домой. Почти всегда это стесняло, особенно если надо было оторваться от дружеской вечерней посиделки с песнями под гитару.
Я достаточно легко сошёлся с новыми товарищами. В комнате нас поселили четверых. Кроме меня были Стас из Курска, Олег из Усть-Каменогорска и Юра из Черкасс. Все мы имели некоторый опыт обустройства быта. Шкафом и досками разделили комнату на импровизированные жилую зону и кухню, навешали самодельных полок – и жизнь заиграла уютом.
Это был довольно «голодный» период начала 1990-х. Питались мы кашами, макаронами, картошкой, тушёнкой и вареньем, которые нам поставляли родители. Немногое мы докупали, а также периодически, по очереди, «отъедались» за две недели по путёвке в профилактории института. Однако воспоминания о периоде институтской жизни остались очень тёплые и душевные.
Уроки скромного быта
Этот переход к самостоятельной жизни стал на встрече поводом обсудить принципы воспитания и поддержки. Галина задала уточняющий вопрос:
– Ты говоришь про голодный период начала девяностых, где ты питался кашами, макаронами и довольствовался довольно скудным содержанием. Я так понимаю, тебя родители не поддерживали финансово?
– В основном поддерживали продуктами питания и вещами первой необходимости, – пояснил Олег.
– А сейчас времена такие, что родители наоборот стараются обеспечить детей всем на свете, чтобы дети ни в чем не знали нужды, очень вкладываются, – отметила Галина. – Интересно узнать твоё мнение на эту тему. У тебя четверо детей, насколько ты считаешь правильно ограждать детей от голодного студенческого периода, обеспечивая их всем необходимым? Или наоборот, им нужна поддержка, чтобы они не думали о хлебе насущном и занимались учебой?
– Классный вопрос! – оживился Олег. – У меня настрой и отношение где-то посередине. То есть, начиная с раннего детства, мы детей приучали и приучаем ценить то, что имеешь. Бережно относиться к вещам. Относиться разумно и бережно к еде. Если мы ездили куда-то отдыхать, то сами подавали пример и приучали детей брать со «шведского стола» столько еды, сколько точно съешь. Мало будет, еще возьмёшь. Неприятно, когда люди жадно сразу набирают огромные тарелки и потом большую часть оставляют несъеденной.
Он привёл примеры из семейной практики.
– Если ребёнок варварски, небрежно относился к своей одежде или обуви, подарком на ближайший праздник (день рождения или Новый год, например) был определён – новая вещь взамен испорченной. Ты бы хотел конструктор или машинку, а мы тебе дарим набор носков или новую пару кроссовок. И я предполагаю, наблюдая за поведением старших детей, что это всё-таки возымело действие. Например, старший сын живёт сейчас отдельно, и он достаточно бережно и аккуратно относится ко всему, что вокруг него.
Олег вернулся к своему студенческому опыту, чтобы проиллюстрировать философию «разумной достаточности».
– Если говорить про деньги, например, в институте, так у меня и моих соседей просто выбора не было. Нас преимущественно обеспечивали натурпродуктами. Нам привозили консервы, крупы, всё, что удавалось добывать нашим родителям. Совсем немного деньгами помогали, и из всего этого собирался бюджет, который позволял нам, в общем-то, не шиковать, но и не голодать. И для нас это было нормально.
Он высказал своё отношение к современной тенденции гиперопеки.
– Понятно, что у многих родителей сегодня возникает потребность или желание удовлетворить свой прошлый голод и испытать ощущение достатка через детей. Пусть они себе ни в чем не отказывают. Я считаю это неправильно, и мне очень нравится изречение, которое все чаще сейчас звучит: «Тяжёлые времена рождают сильных людей, а сытые и лёгкие времена рождают слабых».
Олег описал их подход с сыном-студентом.
– Вот сейчас старший сын у нас студент, мы с ним договорились, что я полностью оплачиваю его жилье, одежду, питание, причём хорошее, полноценное, чтобы у него не было потребности работать ради того, чтобы жить. При этом он параллельно с учёбой устроился на работу, и мы договорились, что заработанное там – это его фонд развития. На мой взгляд, вполне нормально обеспечить гигиенический минимум ребёнку, чтобы он доучился в институте, а потом уже пошёл в свободное плавание с полным самообеспечением.
– А вот если, допустим, есть у него базовый ограниченный бюджет, нет никакого другого дохода, но тут он решил, что хочет обратиться к психологу, причём опытному, сессии у которого стоят дорого, – задала Галина гипотетический, но важный вопрос. – Будет ли расширяться бюджет до этой суммы?
– Очень хороший вопрос, – сразу ответил Олег. – Думаю, да, потому что мы вообще не раздумывая инвестируем в развитие детей. Всё, что поможет им расширить репертуар возможностей в будущем и сейчас сформировать более мощную «стартовую платформу». Именно поэтому любые кружки по программированию, по рисованию, актёрскому мастерству и онлайн, и оффлайн, если есть на это спрос, мы им с удовольствием оплачиваем.
– Очень разделяю твоё видение, – поддержала Галина. – Оно выглядит как очень сбалансированное. Не распущенность, которая делает из детей мажоров. А по сути, кто такой мажор? Это тот ребёнок, которому родители эмоциональную близость, внимание, заинтересованность им подменяли какими-то материальными благами. И в итоге это может приводить к расстройствам характера. Им может казаться, что всё можно купить. Такая позиция помогает многого добиваться в жизни, но вот искренний контакт может страдать, потому что другие воспринимаются, как объекты, которые можно эксплуатировать.
Прежде чем учить ребёнка, исцели своего внутреннего
– Знаешь, Галь, мне кажется, вот здесь было бы интересно услышать твои размышления и твой опыт, – перешёл к более глубокой теме Олег. – Мы затрагивали тему преемственности поколений. Вроде как родители вели себя со мной, и у меня сформировался какой-то сценарий поведения… И если человек не переосмыслил эти сценарии, заложенные в него, то большинство людей, как я слышал, их воспроизводят. То есть начинают относиться к своим детям точно так же, как обращались с ним.
– Либо точно так же, либо занимают другой полюс, – добавила Галина.
– Вот, – кивнул Олег. – И взрослый человек вдруг понял, что не всё потеряно и есть гештальт-терапевты, которые могут помочь увидеть себя со стороны и что-то с этим сделать. Порассуждай, пожалуйста, в эту сторону. Вопрос такой: «Если я хочу дать возможность своим детям стать самостоятельными личностями, способными делать выбор и имеющими широкий репертуар возможностей, что мне следует делать, и чего мне следует избегать?»
– Знаешь, есть такая шутка: лучшее вложение в детей – пойти на личную терапию за два года до их зачатия, – с лёгкой улыбкой начала Галина. – И это правда! Я сама так сделала и подтверждаю: это работает. Потому что так ты наращиваешь ключевую способность – осознавать себя: «Что я сейчас делаю и зачем?».
Она обратилась к книге, которую они обсуждали.
– В книге «Эго, голод и агрессия», которую ты сейчас читаешь, есть Глава «Параноидный псевдометаболизм». Если в двух словах, мы часто «поглощаем» из мира идеи, не «пережевывая» их. Они минуют наш эмоционально-осознающий «желудок» и возвращаются обратно такими же грубыми, непереваренными кусками. Мы даже не понимаем: что я делаю? почему именно так? что со мной происходит?
– В основе этого «параноидного псевдометаболизма» как раз и лежат сценарии, в которых я не задаюсь вопросом: «А почему я считаю, что ребёнка надо воспитывать именно так? Откуда это у меня?» – продолжила она. – Люди часто наполнены интроектами и предубеждениями, не проделывая работу по осознанию себя. А в воспитании как раз критически важно себя замечать.
Галина объяснила, как терапия помогает справляться с родительскими ошибками без катастрофы.
– И здесь терапия помогает ещё в одном – не катастрофизировать свои ошибки. Например, если психика устроена по пограничному типу, то любое «я ошиблась» в черно-белой картине мира означает «я ужасная». Как в том фильме: «мать дура, мать плохая» – и всё, фиаско. Но если с этим поработать в терапии, всё меняется.
Она привела простой, житейский пример из своей практики материнства.
– Недавно у меня был показательный случай. Разрешаю сыну смотреть планшет, пока готовлю, и прошу: «Макс, сделай потише». Он убавляет звук, а я в этот момент включаю воду, которая шумит, заглушая звуки. И сама смеюсь – ведь я так часто делаю! Заметить эту мелочь – уже результат. Но чтобы такое замечать и посмеяться над собой, извиниться, нужны «доработанные» психические функции.
– Эту «доработку» лучше всего делать в кабинете психолога, – сделала вывод Галина. – Потому что без человека, который бережно и доброжелательно сопроводит в осознании какой-то неправоты, такой опыт в одиночестве или с тем, кто будет восприниматься осуждающим, может переживаться как катастрофа. Есть хорошая поговорка: «Проще обмануть человека, чем убедить его, что он обманут». Самостоятельно пересмотреть свои убеждения, проявить гибкость – бывает невозможно.
Она описала терапевтический процесс как бережный и постепенный.
– Терапия же действует медленно, аккуратно, маленькими вкраплениями. Я, например, могу «к слову» вернуть человеку какую-то мысль в безопасной обстановке. Сначала, для формирования альянса, терапевт даёт поддержку, подмечая, сколько всего у человека в порядке (только без слащавости и лицемерия, всё равно не сработает, люди все чувствуют). А когда нарабатывается доверие и достаточный ресурс, тогда можно с осторожностью и уважением присматриваться к другим сторонам характера, защитам, убеждениям и пробовать их постепенно пересматривать.
– Мне кажется, да, – сказал Олег, подводя итог. – Я вот сейчас слышу, когда начал думать, что в моём вопросе звучала, между прочим, тема, а не стоит ли родителю себя сначала очистить от всякого рода программ или перекосов, прежде чем начать чему-то учить ребёнка. Потому что, когда есть такие наслоения и искажения, очень легко можно все эти наслоения и искажения с благими намерениями по эстафете передать.
Когда борьба с родителем управляет жизнью
– Я думаю, что в основе всего лежит удачное приспособление к тем вводным, которые у человека были с детства, – продолжила Галина и привела яркий пример из своей практики.
– Проиллюстрирую на примере из недавней сессии. У меня была гипотеза, что проблемы клиентки связаны с тем, что она так и не смогла принять и простить мать за её выборы. На что она сначала уверенно заявила: «Нет, я точно знаю, что простила и приняла». К середине сессии её позиция смягчилась: «Похоже, я маму простила, но, наверное, не приняла». А к концу она добралась до осознания: «Нет, я её не приняла и не простила».
Галина показала, как это непроработанное отношение влияло на всю жизнь женщины.
– А ведь свою жизнь она выстраивала, исходя из опыта первой привязанности, который её сформировал. Получается, она жила, думая, что в основе её выборов отношения с мужчинами, а на деле продолжала внутреннюю борьбу с материнской фигурой. И все её сценарные решения были подчинены этой борьбе, что стало очень заметно, когда мы подробно исследовали взаимосвязи.
– Галя, расскажи подробнее, в чём ещё «борьба с мамой» может проявляться? – попросил Олег, глубоко заинтересованный темой.
– Это может проявляться в чём угодно, – ответила Галина. – Например, в тотальном «не делать, как мама». Или делать наоборот – точно не как мама, но ничего не получается. Голова хочет одного, а эмоционально человек тянется к совершенно другому.
Она поделилась историей, сохраняя конфиденциальность.
– Если брать этот кейс: клиентка страстно хотела семью и детей, но постоянно выбирала неподходящих партнёров. Спустя пару лет терапии ей удалось построить отношения с хорошим, стабильным мужчиной. И тут она столкнулась с тем, что жить с ним невыносимо, и её снова тянет к неподходящим. Мы вернулись к фигуре матери, которая для самой клиентки была «неподходящим партнёром»: пренебрегала ею, выбирала мужчин, карьеру. Эмоционально клиентка тяготеет к знакомому типу отношений – таким же, как с матерью. А умом хочет стабильности.
Галина подчеркнула коварство подобных непроработанных сценариев.
– Этот феномен непроработанных отношений с родителями часто маскируется под благополучие. Человек мог убедить себя, что всё простил и понял, что родители были замечательными, несмотря ни на что. «Ничего, я справлюсь». Но стоит копнуть глубже в терапии – и выясняется, что всё не так. Одна моя клиентка шесть лет берегла эту зону, убеждая и себя, и меня, что её родители идеальны. А когда наконец подпустила, мы столкнулись с такой мощной волной отвращения и злости, что обе едва не захлебнулись.
– И всё это можно игнорировать, приспосабливаться, а можно с этим разобраться и жить действительно свою жизнь.
Глава 11. Уверенность как невидимость
Традиционно для приезжих, мы конфликтовали с местной молодёжью. Это выражалось чаще в нападениях на студентов, возвращавшихся вечерами с электрички или передвигавшихся в окрестностях институтов. У нас для защиты товарищей даже была организована дружина из жителей студгородка, преимущественно из участников секции тхэквондо. Иногда стычки случались на массовых мероприятиях – концертах агитбригад перед выборами или на Дне города в парке.
Предполагаю, что я не попадал в категорию пострадавших, когда в одиночку возвращался вечером через «предместья» студгородка, по нескольким причинам. Во-первых, я был рослый, широкий в плечах и коротко стригся. В дополнение, в межсезонье я носил чёрные плащ и шляпу, а также белое кашне. В другое время я просто старался уверенно и быстро проходить сквозь группу столпившихся ребят. Как правило, даже закурить не просили. Я думаю, что с таким внешним видом и настроем я превращался в «слепое пятно» в картине мира местных. Но каждый раз мне точно было не по себе, реально страшно.
Добавлю, что с детства меня преследовал ещё один страх – если вдруг во время драки я сильно ударюсь головой (или меня ударят чем-то), я могу ослепнуть или стать инвалидом и на этом жизнь закончится. А так хотелось жить полноценно! Поэтому перспективы стычек для меня всегда были сильным стрессом. И на первых курсах института тоже.
Выбор стороны
Этот эпизод о студенческих «разборках» и личной стратегии выживания вызвал у Галины интерес. Она задала вопрос, копнув в возможную альтернативу.
– В твоём окружении была возможность примкнуть к благополучным ребятам, а была возможность попробовать примкнуть к ребятам сильным, агрессивным, крутым. Не стоял ли у тебя вообще вопрос такой, чтобы всё-таки выбрать вторых и как-то заслужить у них авторитет? Получить их признание и почувствовать себя от этого увереннее.
– Ты знаешь, вообще никогда не возникало сомнений, к кому примкнуть, – без колебаний ответил Олег. – У меня с раннего детства гнездилась установка, что тех, кто слабее тебя, обижать нехорошо, первым ударить неправильно и вообще драка, насилие – это последний вариант, когда уже другие способы договориться исчерпаны.
Он задумался, как будто мысленно заново проживал то время.
– Такой пацифистский взгляд… В рассказе я сделал лишь маленький набросок того, в какой среде мне пришлось оказаться. И я точно не видел какого-то преимущества, крутизны, привлекательности в «ребятах с улицы».
Его объяснение стало глубже, почти философским.
– Зато мне припоминается, что я как-то интуитивно ощущал: если я играл на языке этой среды, то есть если я выглядел сильным, выделяющимся, не подпадающим под стереотип «вот это жертва», я вообще выпадал из поля зрения этой группы. Я осознавал, что мне всё равно придётся пересечься с их «туннелем восприятия». И физически мы пересекались, но не пересекались в воспринимаемой реальности. На меня не было наездов. Как будто я, проходя сквозь толпу, для них не существовал, был лишь тенью или образом из параллельной реальности.