Я не Пань Цзиньлянь

– Кишки мне распарывали не просто так, дележ ресторана и рядом не стоит с разбирательством по делу моей операции. Давайте-ка оставим ресторан в покое, а лучше разберемся с историей о моих кишках. И пока сегодня не докопаемся до сути, пусть никто даже не думает покидать эту комнату!

Буквально подпрыгивая, он сорвался с места:

– А почему мне, собственно, кишки распороли? Не потому ли, что эти двое меня довели?

– История про операцию запутывает дело и не относится к данному разбирательству, – тут же отреагировал Ван Гундао.

Младший из братьев взбунтовался еще больше и бросился на Ван Гундао.

– Я ведь, Ван, знаю, что вы с братом вместе учились. Если ты только осмелишься пойти в обход закона, я за себя не ручаюсь.

Закатывая рукава, он добавил:

– Предупреждаю, что перед визитом сюда я опрокинул стаканчик.

– Что ты хочешь этим сказать? Бить меня собрался?

Младший из братьев побелел от гнева:

– Это мы посмотрим по ситуации.

Ван Гундао затрясся от злости:

– Вы двое деретесь за свое имущество, и я тут совершенно ни при чем, еще и помирить вас пытаюсь. Чем я заслужил такое отношение?

Стукнув судебным молотком по столу, он добавил:

– Пройдохи, все как один – пройдохи.

Он громко окликнул стражу, чтобы вывести братьев вон из зала. И в этот самый момент перед ним нарисовалась Ли Сюэлянь.

– Старший братец, послушай лучше мое дело.

Ван Гундао еще не отошел от стычки с братьями Чао, поэтому сразу не признал Ли Сюэлянь.

– Что за дело?

– О разводе. Дня два назад, вечером, я к тебе приходила, меня зовут Ли Сюэлянь. Ты просил подождать три дня, сегодня как раз третий день.

Только сейчас Ван Гундао припомнил стоявшую перед ним женщину, это заставило его наконец переключиться с братьев Чао на ее проблемы. Он снова занял свое место за столом и принялся размышлять над делом Ли Сюэлянь. Прошло немало времени, прежде чем он тяжело вздохнул:

– Хлопотно.

– Для кого?

– Для всех. Я твое дело поверхностно прощупал, непростое оно. Ты говоришь, что уже развелась и хочешь теперь развестись снова. Но чтобы развестись снова, нужно сперва доказать, что прошлый развод был фиктивным, а потом снова пожениться, чтобы уже окончательно развестись. Это что, не хлопотно?

– Я не боюсь хлопот.

– К тому же твой бывший муж, как там его зовут?..

– Цинь Юйхэ.

– Если бы он по-прежнему был один, то еще ладно, но ведь он успел жениться на другой. Когда ваш прошлый развод признают фиктивным, прежде чем ты снова сможешь выйти за него замуж, ему нужно будет развестись с его нынешней женой. Иначе выйдет проблема с двоеженством. А после повторного замужества ты снова планируешь развестись – это, по-твоему, нормально?

– Мне все эти проблемы как раз и требуются.

– Нужно еще принимать во внимание, что до сих пор суд с подобной практикой не сталкивался. Тут вроде как одно судебное дело, но реально их сразу несколько. Будут идти разбирательства по каждому из дел только для того, чтобы пройти круг от развода до повторного развода. Это нормально?

– Старший братец, у вас тут судебная контора, вам ли проблем бояться?

– Да я не о том.

– Ну, каков твой ответ?

– Допустим, что ваш прошлогодний развод с Цинь Юйхэ был фиктивным. Но именно этот факт создаст еще больше проблем.

– С какой стати?

– Если ваш развод – фикция, то опытный человек сразу смекнет, что вашей целью являлось рождение второго ребенка. А если это так, то вы будете подозреваться в нарушении закона о контроле рождаемости. Знаешь, в чем суть этого закона?

– Чтобы сократить рождаемость.

– Не все так просто. Это государственная политика. А если дело касается государственной политики, то проблем становится больше. Если мы докажем, что ваш развод был фиктивным, то, прежде чем утрясать твои отношения с Цинь Юйхэ, сначала придется вести разговор о вашем ребенке. Подавая жалобу на других, ты на самом деле обвинишь себя, и не просто себя, а вашего ребенка.

Ли Сюэлянь оторопела и, помолчав, сказала:

– Если так судить, то можно и моего ребенка к смертной казни приговорить?

– Ну, этого, конечно, не случится.

– А меня к смертной казни могут приговорить?

– Тоже не могут. Здесь может идти речь об административных взысканиях, об уплате штрафа, об увольнении. Не выйдет ли тут история про разбитое корыто?

– А мне того и надо. Лично мне не страшны ни штрафы, ни увольнение, да и уволить меня невозможно. Я раньше торговала в городе соевым соусом, ну запретят мне на худой конец эту торговлю. А вот этого выродка Цинь Юйхэ, у которого пока еще есть работа, его пусть уволят.

Ван Гундао почесал затылок:

– Ну раз ты настаиваешь, то делать нечего. Заявление принесла?

Ли Сюэлянь вытащила из-за пазухи заявление и передала его Ван Гундао. Свою жалобу она попросила написать Лао Цяня, чья юридическая контора располагалась в уездном центре на улице Бэйцзе. Это обошлось ей в триста юаней. Все заявление состояло из трех листов, каждый по сто юаней. Ли Сюэлянь это показалось подозрительно дорого, но Лао Цянь тогда выкатил глаза и сказал:

– Дело очень сложное, – и добавил: – Одно заявление затрагивает сразу несколько дел. Я за описание всего этого взимаю как за одно, так что это недорого. Если же мы начнем углубляться в детали, то я еще и в убытке останусь.

Принимая заявление, Ван Гундао спросил:

– Судебные расходы готова оплатить?

– Сколько?

– Двести.

– Меньше, чем просил Лао Цянь. За улаживание стольких проблем всего двести юаней, недорого.

Ван Гундао взглянул на Ли Сюэлянь и засобирался к выходу.

– Сначала оплатишь через банк судебные расходы, а потом жди, когда придет повестка.

Ли Сюэлянь, догоняя его, поинтересовалась:

– А как долго ждать?

Ван Гундао задумался:

– После запуска дела в судопроизводство, прежде чем там начнутся какие-то подвижки, пройдет минимум десять дней.

– Ну что ж, братец, тогда жди меня через десять дней.

За эти десять дней Ли Сюэлянь сделала семь дел.

Первое – она помылась. После родов единственное, что ее заботило, – это как убить Цинь Юйхэ. Не мывшись два месяца, Ли Сюэлянь уже сама чувствовала, что запах от нее еще тот. Но сейчас, когда ее план был запущен в действие, Ли Сюэлянь отправилась в сельскую баню. Целых два часа она отмокала в горячей воде, пока вся не пропотела, тогда она легла на лавку и позвала банщицу. Поход в местную баню, чтобы просто помыться, стоил пять юаней, отдельно пять юаней стоили услуги банщицы. Раньше Ли Сюэлянь всегда мылась сама, но на этот раз она предпочла заплатить пять юаней за дополнительное удовольствие. Банщица – коренастая уроженка провинции Сычуань, низкорослая, но с большими руками, приступив к растиранию, даже испугалась:

– Давно я не видела, чтобы грязь кусками отваливалась.

– Растирай как следует, тетушка, у меня впереди большое событие.

– Какое? Свадьба, что ли?

– Точно, свадьба.

Оценив живот Ли Сюэлянь, банщица заметила:

– Судя по возрасту, второй раз замуж выходишь?

– Точно, второй, – кивнула Ли Сюэлянь.

Ли Сюэлянь полагала, что, говоря так, она ничуть не обманывает. Ведь она затеяла тяжбу с Цинь Юйхэ ради того, чтобы сначала выйти за него замуж, а потом снова развестись. Выйдя из бани, Ли Сюэлянь показалось, что она сбросила сразу несколько килограммов, от чего походка ее стала легкой и летящей. По дороге ей встретился мясник Лао Ху. Заметив Ли Сюэлянь, он устремился к ней словно муха на мед. Поспешно завершив разделывать мясо, он отложил кусок и как был, с ножом, побежал за ней:

– Сокровище, не уходи, ты несколько дней назад собиралась побить Цинь Юйхэ, почему от тебя до сих пор ни слуху ни духу?

– Не беспокойся, я его еще не поймала, он уехал в Хэйлунцзян.

Лао Ху в упор уставился на Ли Сюэлянь. Только что вымытая Ли Сюэлянь разрозовелась, с густой копны собранных на затылке волос еще капала вода, грудь после рождения ребенка тяжело набрякла. Ли Сюэлянь вся благоухала, распространяя приятный запах женского естества и молока. Лао Ху устремился прямо к ней:

– Дорогая, а может, мы сначала свои дела сделаем, а потом уже побьем Цинь Юйхэ?

– Нет уж, как договаривались: сначала побьем, а потом все остальное.

На самом деле необходимость кого-то бить уже отпала. Несколько дней назад у нее была мысль не то что побить, а убить Цинь Юйхэ. Теперь Ли Сюэлянь не собиралась делать ни того ни другого, теперь она собиралась его измучить. Но докладывать о своих реальных намерениях Лао Ху она не решалась, побаиваясь его реакции. Однако Лао Ху все талдычил свое:

– У меня уже руки чешутся побить его. Давай сначала сделаем свои дела, а потом я сам поеду за ним в Хэйлунцзян и уделаю до смерти.

Ли Сюэлянь уставилась на его окровавленный нож:

– Убивать нельзя. Этим только сам себе навредишь. Если убьешь, то и сам пойдешь под расстрел. – И, дотрагиваясь до него, она добавила: – Лао Ху, не будем торопиться. Будешь горячее хватать, не насытишься.

Лао Ху нетерпеливо схватился за сердце:

– Тебе-то легко говорить. Сколько уже тянуть можно? Я не выдержу. Посмотри, – он показал на свое лицо, – я уже ночами спать не могу, все глаза красные. Еще чуть-чуть, и я если не Цинь Юйхэ, то кого-нибудь другого прикончу.

Ли Сюэлянь, успокаивая его, похлопала по крепкому плечу:

– Не будем спешить, всему свое время, час возмездия обязательно наступит.

Второе – Ли Сюэлянь изменила прическу. Отделавшись от Лао Ху, Ли Сюэлянь направилась в парикмахерскую. Раньше она волосы просто собирала в хвост, а теперь решила сделать короткую стрижку. Ведь если она собралась изводить Цинь Юйхэ, то без стычек не обойдется. Ли Сюэлянь понимала, что, доведись разгореться скандалу, они могли и подраться. Раньше такое уже бывало. Длинные волосы, которые легко было схватить, делали ее уязвимой, с короткими волосами ускользнуть от рук Цинь Юйхэ будет проще. Так она извернется и пнет его как следует между ног. Сделав стрижку, Ли Сюэлянь не узнала себя. Вот и хорошо. Ведь она уже не та Ли Сюэлянь, что прежде.

Третье – выйдя из парикмахерской, Ли Сюэлянь пошла в магазин, где потратила девяносто пять юаней на новую одежду. Ван Гундао верно подметил, что ее дело непростое, оно выглядело как одно, но фактически состояло из нескольких. Неизвестно, сколько по времени будет тянуться вся эта тяжба. Ей придется часто видеться с Цинь Юйхэ, так что плохо выглядеть она не могла. Ведь если она будет в плохой форме, то на кой она вообще кому-то сдалась, да и доказать фиктивность прошлогоднего развода будет сложно.

Четвертое – она потратила сорок пять юаней на приобретение спортивной обуви. Купила высокие кроссовки на шнуровке, которые плотно обхватывали ноги. Как следует рассмотрев новую обувь, Ли Сюэлянь осталась довольна. Ведь изводя других, ей придется изводить и себя. Когда она начнет издеваться над Цинь Юйхэ, ей не избежать долгих походов.

Пятое – она продала свиней. Ли Сюэлянь держала одну свиноматку и двух поросят, теперь она избавилась от этого хозяйства. С одной стороны, ей требовались деньги на судебные издержки, а с другой – из-за ее мытарств за свиньями просто некому будет присматривать. Тут не понять, как с людьми-то разобраться, что уж говорить о свиньях. Дабы не усложнять себе жизнь, Ли Сюэлянь не стала продавать их местному мяснику Лао Ху. Она доставила их в соседнюю деревню и продала мяснику Лао Дэну.

Шестое – определила под присмотр своего ребенка. Сев на сельский автобус, Ли Сюэлянь проделала путь в двадцать пять километров, чтобы отдать свою двухмесячную дочь школьной подруге Мэн Лянчжи. Сначала у нее была мысль отдать ребенка в семью младшего брата Ли Инъюна, однако, вспомнив, как он на ее просьбу о помощи убить Цинь Юйхэ сбежал в Шаньдун, она усомнилась в его благонадежности. Если Ли Инъюн мог в делах положиться на свою старшую сестру, то старшая сестра не могла положиться на Ли Инъюна. Все, больше они друг другу не помощники. В школьные годы Ли Сюэлянь и Мэн Лянчжи нельзя было назвать близкими подругами. Более того, они враждовали, поскольку влюбились в одного и того же одноклассника. Сам он не питал симпатий ни к Мэн Лянчжи ни к Ли Сюэлянь, выбрав себе другую девушку, которая была на два года старше их. Поплакавшись друг другу, Ли Сюэлянь и Мэн Лянчжи стали подругами не разлей вода. Ли Сюэлянь принесла свое дитя к Мэн Лянчжи, которая тоже только что родила и кормила грудью, что было весьма удобно. При встрече женщины не стали обсуждать сложившуюся ситуацию, поскольку все знакомые Ли Сюэлянь давно уже знали о ее проблемах. Ли Сюэлянь лишь сказала:

– Я оставлю ребенка у тебя, так будет спокойнее. А у меня на ближайшие два месяца намечается работенка, которую никто другой не сделает. Замучаю его до смерти. Мэн Лянчжи, ты могла бы, как я, пойти на такое?

Мэн Лянчжи покачала головой.

– То есть ты, как другие, думаешь, что я поступаю неразумно?

Подруга снова покачала головой.

– Ну тогда почему нет?

– В этом вся разница между нами. Я любое могу стерпеть, а ты – нет.

Тут она задрала свой рукав:

– Гляди, что Лао Цзан со мной сделал.

Лао Цзан был ее мужем.

– Одни привыкли все в своей жизни сносить, а другие – нет. И хотя лично я всего боюсь, однако восхищаюсь теми, кто ничего не боится. Вот ты, Ли Сюэлянь, намного сильнее меня.

Обняв подругу, Ли Сюэлянь заплакала:

– Мэн Лянчжи, да ради таких твоих слов я и помереть готова.

Седьмое – помолилась Будде. Сначала она не думала этого делать. Отдав свою дочь Мэн Лянчжи, Ли Сюэлянь села на автобус и отправилась обратно. По дороге они проезжали мимо горы Цзетайшань, где стоял буддийский храм. Сначала до ее слуха донеслись летящие через динамик молитвы, а потом она увидела и многочисленных паломников всех возрастов, которые поднимались к храму для возжигания благовоний. Ли Сюэлянь, недавно полагавшая, что совершила все необходимые приготовления, вдруг подумала, что кое-что упустила. Поглощенная улаживанием людских дел, она совершенно забыла, что в мире существуют еще и духи. Спохватившись, она попросила водителя остановиться, спрыгнула с автобуса и взобралась на гору. В храме и вокруг него толпился народ. Вход на территорию храма был платный, так что Ли Сюэлянь потратила десять юаней на билет и еще пять юаней – на благовония. Войдя в храм, она зажгла курительные палочки и, приставив их к макушке, упала на колени, застыв с другими верующими перед статуей Будды. Каждый молился за чье-то благоденствие, и лишь одна Ли Сюэлянь просила о наведении на человека порчи. Прикрыв глаза, она бормотала:

– Всемилостивый Будда, сделай так, чтобы судебные разбирательства привели семью этого выродка Цинь Юйхэ к полному разорению и гибели. – Подумав, она добавила: – Разорения и гибели будет недостаточно, пусть этот выродок умрет не своей смертью.

Настроившись на два месяца судебной тяжбы, Ли Сюэлянь пока что потратила лишь двадцать минут в ожидании открытия заседания. Ее дело вел Ван Гундао, перед ним стояла табличка с надписью «председатель», место слева занимал второй судья, а справа – секретарь. Цинь Юйхэ, с которым надлежало судиться, на заседание не явился, прислав вместо себя адвоката Лао Суня. Контора этого Лао Суня находилась рядом с адвокатской конторой Лао Цяня, который писал для Ли Сюэлянь жалобу в суд. Сначала заслушали обстоятельства дела, потом стали предъявлять свидетельства, зачитывать основания и допрашивать свидетелей. В качестве свидетельств были представлены документы о расторжении брака в двух экземплярах. Суд определил их как подлинные. Когда стали оглашать основания, то в жалобе Ли Сюэлянь прошлогодний развод значился как фиктивный, а со слов адвоката Лао Суня, представлявшего интересы Цинь Юйхэ, этот развод значился как настоящий. Потом перешли к допросу свидетелей, в качестве такового пришел помощник из управы села Гуайваньчжэнь, Лао Гу, который в прошлом году оформлял развод между Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ. Все это время он, прислонившись к косяку и навострив уши, стоял в дверях и слушал ход дела. Сейчас же он выступил на шаг вперед и подтвердил, что прошлогодний развод был настоящим. Он также добавил, что уже более тридцати лет занимается разводами и регистрацией браков и никаких ошибок в работе не допускал. Ли Сюэлянь тут же вспыхнула:

– Лао Гу, как в таком почтенном возрасте можно не понимать, что это был фиктивный развод?

– Если это так, то зачем вы оба меня обманывали? – тотчас парировал Лао Гу и, ударив ладонью об ладонь, добавил: – Да ладно бы только меня, вы ведь и власть обманули. Ты говоришь о фиктивном разводе, а вот он, – Лао Гу указал на адвоката Лао Суня, – только что со слов Цинь Юйхэ сказал, что развод был настоящим.

– Цинь Юйхэ – ублюдок, как можно верить его словам?

– Если не верить ему, то остается верить тебе. В прошлом году, когда вы пришли разводиться, Цинь Юйхэ вообще молчал, зато ты говорила много. На мой вопрос о причине вашего развода, ты неустанно твердила, что потеряли чувства. То есть, выходит, тогда «потеряли», а сейчас «не потеряли»? Вы за год ни разу не встречались, как же в таком случае ваши отношения наладились? Да и сегодня Цинь Юйхэ не явился на заседание, это разве ничего не объясняет?

Ли Сюэлянь потеряла дар речи, а Лао Гу продолжал распаляться:

– Я уже больше чем полвека прожил, и никто еще меня так не дурачил! Да если сейчас на попятный пойти, то как мне дальше работать в Гуайваньчжэне?

Создавалось такое ощущение, что Ли Сюэлянь судится не с Цинь Юйхэ, а с Лао Гу. И устные, и письменные показания говорили сами за себя. Ван Гундао стукнул об стол молотком – это дело Ли Сюэлянь проиграла. Все поднялись со своих мест и направились к выходу, Ли Сюэлянь остановила Ван Гундао:

– Уважаемый, как можно так вести суд?

– Такова процедура, суд так и ведется.

– Цинь Юйхэ на заседание не явился, и дело так просто можно закрыть?

– По закону его интересы в суде может представлять адвокат.

Ли Сюэлянь была ошарашена:

– Я все-таки не понимаю, как можно абсолютную ложь выдавать за правду?

Ван Гундао вернул ей прошлогоднее свидетельство о разводе:

– С точки зрения закона развод настоящий. Я же тебе сразу все объяснил, а ты не послушала. – И чуть тише он добавил: – Я тут не стал ничего про ребенка говорить, так что ты еще легко отделалась.

– Хочешь сказать, что хоть дело и проиграно, ты обо мне позаботился?

На секунду оторопев, Ван Гундао поспешно ответил:

– Ну разумеется.

Впервые Ли Сюэлянь увидела Дун Сяньфа у ворот уездного суда. Дун Сяньфа был постоянным членом судебной коллегии. В этом году ему исполнялось пятьдесят два года. Низенький, толстенький, с выпяченным животом, Дун Сяньфа уже двадцать лет состоял на службе в суде. Двадцать лет назад, вернувшись из армии в свой уезд, он стал подыскивать работу. На тот момент работники требовались в трех структурах: в управлении животноводства, в управлении здравоохранения и в суде. Полистав материалы Дун Сяньфа, глава орготдела при уездном комитете партии изрек:

– Ничего особенного в его личном деле я не нахожу, но вот работать с его именем в животноводстве или в здравоохранении нельзя. Такому надобно идти в суд, ведь раз он Дун Сяньфа[4], значит, должен разбираться в законах.

Так Дун Сяньфа и попал в суд. А поскольку в армии он служил командиром батальона, то в суде ему дали должность начальника отдела. Через десять лет его повысили до члена судебной коллегии. Но все работники судебной системы понимают, что на самом деле значит такое продвижение. Должность члена коллегии – это не что иное, как служебный пост, лишенный всяких полномочий. Звучит это вроде как очень громко, но не идет ни в какое сравнение с должностью заместителя председателя суда, у которого имеется право вести судебные дела, выносить по ним решения, пользоваться служебным транспортом, подписывать счета, то есть власти у него было даже меньше, чем у начальника отдела. Другими словами, Дун Сяньфа сместили вниз, подняв рангом выше. На этой должности Дун Сяньфа тоже проработал десять лет, и совсем скоро у него близился выход на пенсию. Двадцать лет назад и председатель суда, и его заместитель были старше Дун Сяньфа, а нынешние работники на этих должностях по возрасту ему уже уступали, так что теперь Дун Сяньфа с точки зрения возраста перезрел. Именно по этой причине за двадцать лет службы он добрался лишь до члена коллегии и дальше по карьерной лестнице не поднимался. Ведь его перевод с должности начальника отдела на должность члена судебной коллегии расценивался как понижение, что вызывало презрение у коллег, но еще больше у самого Дун Сяньфа. Но если коллеги всегда относились к нему презрительно, то Дун Сяньфа испытывал к себе такое чувство в ключевые моменты жизни. Несколько раз ему предоставлялась возможность стать заместителем председателя суда, но он всегда упускал этот шанс. Вообще-то член коллегии ближе к посту заместителя председателя суда, чем начальники отделов, однако несколько из них уже переплюнули его, став заместителями, в то время как Дун Сяньфа оставался на прежнем посту. Ключевые моменты жизни будут поважнее, чем рутина. Ведь все, что мы по капле копим, должно выливаться во что-то важное, не так ли? Но важнее было отношение к нему коллег, считавших, что за двадцать лет он не добился повышения из-за своей никчемности, хотя сам Дун Сяньфа полагал, что во всем виновата его прямота. Именно из-за неумения лебезить, делать подношения, нарушать законы ради взяток его звездный час так и не настал. Два чувства испытывал Дун Сяньфа по этому поводу: пессимизм и отчаяние. Отчаяние Дун Сяньфа, рожденное его же справедливостью, заставляло его идти по пути наименьшего сопротивления. Но важнее всего важного было то, что Дун Сяньфа никогда не любил свою работу в суде. И не любил он ее вовсе не потому, что не считал важной, а потому, что с малых лет ему нравилось что-то созидать, а не разрушать. А в суде он целыми днями занимался тем, что имел дело с какими-то неурядицами. Ведь кто придет в суд с чем-то хорошим? Это напоминает работу врачей, которым ежедневно приходится сталкиваться не с нормальными, а с больными людьми. Только если в больницах предметом рассмотрения становятся болезни, то в суде – сложные жизненные ситуации. А без болезней и тяжб больницам и судам пришлось бы просто закрыться. Дун Сяньфа понимал, что выбрал в жизни не тот путь, и это было самым главным. Ему казалось, что куда лучше работать торговым посредником на скотоводческом рынке, сводя продавцов и покупателей. Но, находясь на посту члена судебной коллегии, он не мог все бросить и пойти работать на рынок. Да случись такое, все вокруг решат, что Дун Сяньфа окончательно помешался, даже если для него самого это будет самым разумным поступком. Поэтому ежедневно он вынужденно выполнял работу члена судебной коллегии, влача свое безрадостное существование. Окружающим казалось, что такое состояние Дун Сяньфа объясняется отсутствием подъема по служебной лестнице и той должностью, которую ему удалось занять за двадцать лет работы в суде. Даже во время застолий за него поднимали тосты как за обиженного. Действительно, такая причина хандры Дун Сяньфа имела место, но все-таки важнее было его ярое нежелание быть членом судебной коллегии, вместо этого он бы с удовольствием предпочел работать посредником на рынке. Но еще печальнее было то, что о своем горе он не мог никому рассказать. Поэтому, кроме того, что Дун Сяньфа свою работу выполнял просто для галочки, он еще и ко всему миру и людям испытывал некоторое отвращение. Чувствуя из-за этого какую-то безысходность, Дун Сяньфа в свободное от работы время пристрастился к выпивке. Вообще-то говоря, его должность члена судебной коллегии также касалась изучения судебных тяжб. Другими словами, Дун Сяньфа был причастен ко всем судебным делам, из-за чего и жалобщики, и ответчики старались зазвать его на рюмочку. Но с течением времени народ понял, что вся его власть ограничивается лишь изучением дел и причастностью к ним. У него не было права окончательного решения, что умаляло его достоинства в сравнении с тем же начальником отдела или судьей, поэтому желающие пригласить его выпить и потрепаться иссякли. Не имея приглашений со стороны, Дун Сяньфа мог бы выпить со своими коллегами по работе. Однако из его коллег не находилось никого, кто бы хотел тратить время на общение с бездарем, который двадцать лет протоптался на месте и у которого впереди ничего, кроме пенсии, уже не маячило. Суд – это такое место, где каждый день кто-то кого-то приглашает выпить, однако Дун Сяньфа это не касалось. А при таких обстоятельствах и захиреть недолго. С течением времени Дун Сяньфа докатился до того, что стал сам цепляться к коллегам в поисках халявы. Едва часы показывали одиннадцать утра, Дун Сяньфа начинал расхаживать по крыльцу здания суда. И когда оттуда в компании жалобщиков либо ответчиков выходили его приглашенные на обед коллеги, то, наткнувшись на Дун Сяньфа, они из вежливости предлагали ему присоединиться. Сначала Дун Сяньфа вроде как начинал отказываться, прикрываясь делами. Потом, не давая опомниться, добавлял: