Дневник освобождения моего отца

Его лицо оставалось бесстрастным, но мне казалось, он немного взволнован. Только после сорока я начала понимать, что даже болезненные воспоминания могут вызывать ностальгию. Боль и горечь безвозвратно ушли, и день, когда отец выдержал пытку, остался в его памяти всего-навсего ярким моментом юности.

В больнице сказали, что отец стал бесплодным: от электрошока сперматозоиды потеряли подвижность. Но однажды в трактире на рыночной площади отец столкнулся со старшим братом своего боевого товарища, погибшего в горах Чирисан. Выяснилось, что брат лечит народными средствами. Отец признался ему, что не может иметь детей, и тогда доктор приготовил отцу отвар из лекарственных трав. Хотите верьте, хотите нет, а я родилась после этого курса лечения. С тех пор доктор Чхве – так его звали – почитался в нашей семье величайшим целителем. Может, он и в самом деле им был: только благодаря его травам я избавилась от менструальных болей, мучавших меня больше трех лет.

Я услышала историю своего рождения от отца, когда была старшеклассницей. Наверное, он хотел, чтобы я поняла, насколько дорожат мной родители, то есть пытался утешить и ободрить, потому что в то время я плохо училась и не сегодня завтра могла пойти по кривой дорожке. Но тогда я лишь сделала вывод, что мир не хотел моего рождения. Как Ева, поддавшись искушению змия, вкусила запретный плод и тем самым обрекла на страдания человечество, так и отец поддался искушению доктора, выпил лекарство и тем самым обрек на страдания свою дочь – такую картину я себе рисовала. Вскоре после нашего разговора я случайно встретила на перекрестке в уездном центре доктора Чхве. Ему давно перевалило за шестьдесят, и все знали, что он плохо видит, однако в тот день его зрение было острее моего, словно он выпил чудодейственный отвар, приготовленный своими руками. Он узнал меня издали и направился ко мне с широкой улыбкой. Вот только я не желала приветствовать искусителя, по вине которого появилась на свет, и поспешно свернула в первый же переулок.

Позже я узнала, что семьей доктора Чхве был единственный младший брат, что их мать умерла и доктор Чхве заменил брату родителей, что младший брат погиб на глазах у моего отца, что именно мой отец передал доктору Чхве последние слова умирающего: «Проживи хорошую жизнь и за меня». С тех пор отец стал доктору Чхве за младшего брата. Если бы родной брат доктора Чхве не погиб, я была бы ему кем-то вроде племянницы, и он баловал бы меня, как старшие родственники балуют маленьких девочек. Став взрослой, я горько жалела, что сбежала тогда от доктора Чхве, но ничего изменить не могла – к тому времени он уже умер. Конечно, я понимала, что поступок глупой девчонки не мог нанести ему глубокую душевную рану, и все же меня это мучало. Люди бывают такими безмозглыми. Даже мой отец.

15 мая 1982 года я приехала из школы на выходные. Мы ужинали перед телевизором – шла трансляция конкурса «Мисс Корея». Мы с отцом поели довольно быстро, а мама, у которой разболелся желудок, пережевывала каждый кусок, считая до ста, и сильно от нас отстала. В тусклом свете черно-белого телевизора отец углубился в газету, не обращая внимания на привлекательных молодых женщин, появлявшихся на экране. А вот мама, похоже, завидовала красавицам.

– Вот бы и нашу Ари отправить туда.

Так уж назвали меня родители – не имя, а кличка собачья. «А» (鵝) – из названия горы Пэгасан (白鵝山), где находилась партизанская база отца, «Ри» (異) – из названия горы Чирисан[11] (智異山), где сражалась моя мать. Как же я настрадалась из-за этого имени! На самом деле отец чаще бывал на горе Пэгунсан, но ни слог «Пэк[12]», ни слог «Ун» не подходили для имени девочки – сколько бы ни провозглашали равенство полов, а человек, родившийся в постфеодальную эпоху, по-прежнему находился под властью патриархальной системы. Когда требовалось представиться в школе или в учреждениях, и я произносила: «Ко Ари», мне, как всем, отвечали: «Какое красивое имя у красивой девочки», но так, будто фраза завершается многоточием. Вопреки нежному звучанию имени, я была такой крепкой и широкоплечей, что, казалось, в одиночку управилась бы и с коровой, – словом, настоящая дочь бойца революции. Будь у меня нормальное имя, скажем, Кёнсук или Хесук, мне не пришлось бы попадать в неловкие и унизительные ситуации, которые – по воле родителей, решивших отдать дань своей юности, – преследуют меня до сих пор.

Слова матери оставили меня равнодушной. Пусть я и была совсем юной, но не обманывалась на свой счет и не мечтала о конкурсах красоты.

Тем бы все и закончилось, но отец вдруг сердито цыкнул:

– Не внушай ребенку пустых надежд.

Мне стало любопытно. Я росла здравомыслящей и рассудительной и к своей непривлекательности относилась спокойно. У меня не было яркой одежды, потому что родители такую не покупали, и на каждый сезон имелся только один выходной комплект, потому что в семье этого считали достаточным. Одежду себе отец и вовсе не покупал – после тюрьмы он донашивал то, что присылали сеульские родственники. Вот почему даже в поле он уходил в белой рубашке и брюках от западного костюма. До сих пор вижу как наяву: отец собирает каштаны в белой рубашке, заляпанной соком хурмы.

Не то чтобы я хотела походить на родителей, но я росла, не видя другого, а потому мало от них отличалась. До поры до времени я даже не думала о своем внешнем виде. Однако слова отца разбудили во мне любопытство, и я спросила:

– А как бы ты оценил мою внешность?

Словно судья конкурса, отец очень медленно и холодно осмотрел меня с головы до ног, и его направленный в разные стороны взгляд заставил меня понервничать, будто я и впрямь оказалась участницей «Мисс Кореи». Закончив меня изучать, отец опять обратился к газете.

– Верхний нижний.

Это значило, что в системе «верхний уровень – средний уровень – нижний уровень», где каждый делится еще на три части, я получила место почти внизу, седьмое из девяти. Я подумала и сочла вероятным, что отец немного завысил оценку, как поступил бы любой родитель. То есть на самом деле я была на восьмом.

Отец не должен был так говорить. Добрые слова дороже богатства: лучше бы он ответил, что красавицы в телевизоре выглядят безупречно благодаря косметике и модным нарядам. Да мало ли что можно было сказать помимо жестокой правды.

Я и раньше почти не уделяла внимания внешности, а после приговора отца оставила все попытки выглядеть лучше. До тридцати двух лет я не пользовалась ни декоративной косметикой, ни даже средствами для ухода за кожей. Друзья полагали, что у меня не хватает денег, но на самом деле я просто поверила оценке отца. «К чему мне косметика? – думала я. – Тыква не превратится в арбуз, если ее раскрасить. Захочется бессмысленно тратить деньги – лучше напьюсь».

Честно говоря, его слова меня не обидели. Да, они засели в моей голове, но произошло это из-за возникшего в тот день беспокойного чувства, будто мы с отцом упустили нечто очень и очень важное для нас обоих. Я до сих пор не знаю, что именно. Отец на траурной фотографии по-прежнему делал вид, что он ни при чем: «Это твои заботы, что я могу сказать?»

Примечания