Технологии со смыслом. Как цифровизация меняет наш образ жизни и наше мышление

Именно качество метафор, которое выражается формулой «видеть как» или «видеть в одном другое», определяет тот факт, что они стали неотъемлемой частью технологии. Если бы нам действительно было нужно понять каждый элемент технологии, прежде чем начать им пользоваться, большинство из нас было бы весьма ограничено в том, что мы могли бы выполнить. К счастью, нам не нужно понимать все тонкости работы транзисторов или жидкокристаллических дисплеев, чтобы использовать смартфон. Мы можем относиться к нему как способу вести разговоры с друзьями, когда они не с нами, или же как к инструменту, позволяющему запечатлевать воспоминания. Таким образом, метафоры важны для нашего сюжета по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, разработчикам новой технологии они дают возможность рассказать обществу о том, что она делает и почему полезна. Второй момент более сложен и тонок, однако по меньшей мере столь же важен. Такие метафоры определяют наше отношение к технологии, а при самом ее использовании они меняют то, как мы видим мир. Метафора дружбы, используемая в социальных сетях, стала для нас прозрачной, но она продолжает влиять на наше представление о том, что такое дружба и как друзья взаимодействуют друг с другом. Когда Google AI берет некоторые наши фотографии и превращает их в свои Memories, «Воспоминания», это может показаться всего лишь забавным трюком, однако взаимодействие с такими «Воспоминаниями» влияет на то, как мы помним события, отображенные на фотографиях. Технологии, в свою очередь, обычно действуют в качестве усилителей. Молоток усиливает нашу способность бить по вещам, микрофон усиливает способность громко говорить и т. д. Как мы увидим, то же самое относится к обучению, поскольку один из результатов цифровых технологий заключается в том, что они ускоряют процесс обучения, а потому и воздействие метафор, в них заложенных.

Марк Кокельберг подчеркнул значение языка для исследования технологии. Он указывает на то, что, хотя другие подходы позволяют сделать важные шаги в анализе опосредования технологиями нашего опыта в мире, они продолжают то, что Карл Мичем назвал «инженерным» подходом к технологиям, противопоставив его «гуманитарному»[26]. В частности, Кокельберг доказывает, что существенным и в то же время весьма распространенным недостатком различных исследований технологий является недостаточное внимание к роли языка. Изучая различные способы нашего отношения к миру, опосредованные языком и технологиями, Кокельберг делает вывод, что «язык неотделим от технологии», то есть «технологии и языки определяют, как мы мыслим и как говорим о мире, а также то, чем вообще является “мир”»[27].

Этот вывод представляется отличным отправным пунктом для нашей дискуссии, поскольку подчеркивает, что переплетение языка и технологии влияет на наше понимание мира, на оценку нашего опыта и расстановку наших действий в порядке приоритетности. В этой книге мы подчеркиваем роль метафор в этом тесном отношении между нами, языком, технологиями и миром. Метафоры – наиболее важный путь смешения языка и технологий. Они могут использоваться для создания новых смыслов, а потому представляются весьма существенным механизмом для разработчиков, желающих внедрить новую технологию, опираясь на язык.

Мы говорим метафорами

Важность метафор доказывается тем, что они оставались в центре внимания философов и исследователей языка еще со времен Древней Греции. Например, Аристотель признавал особое качество формы мысли, выраженной метафорами: «в самом деле, [чтобы] хорошо переносить [значения, нужно уметь] подмечать сходное [в предметах]»[28]. Аристотель исследовал два основополагающих качества метафор, внутренне связанных с сущностью человеческого языка – убеждение и креативность[29]. В своей работе «Риторика» греческий философ подчеркивал применение метафор для объяснения и убеждения. Он выделил эмоциональное воздействие метафор, отметив, что решение концептуальной загадки, скрытой в метафоре, приносит интеллектуальное удовлетворение от того, что мы узнали о мире нечто новое[30].

Во-вторых, в «Поэтике» Аристотель обсуждал метафоры как способы исследования и представления новых смыслов. Чтобы продемонстрировать это, он проанализировал творческий процесс в трагедиях, которые в греческом полисе того времени считались вершиной творчества. Придумать хорошую метафору – значит «видеть одно как другое», «подмечать сходное», – отмечает Аристотель[31]. Анализ поэтического применения метафор у Аристотеля заставляет нас понимать их в качестве креативного процесса, производящего определенные сближения между двумя вещами, которые не похожи друг на друга, что позволяет раскрыть, предложить и передать новые смыслы посредством языка[32].

На первый взгляд, определение метафор как операции «видеть одно как другое» само представляется метафорическим. Но ситуация несколько сложнее, поскольку, судя по всему, определенные метафоры, особенно пространственные, отчасти обрабатываются визуальной системой мозга[33]. По крайней мере в целом метафоры пользуются способностью мозга визуализировать категории или подражают ей, поскольку она означает возможность буквально видеть один объект в качестве тождественного какому-то другому. Например, когда мы видим совершенно незнакомую кошку, мы видим ее как ту же: в данном случае – как члена той же категории, к которой относятся кошки, виденные нами ранее.

К сожалению, после Аристотеля исследование метафор впало в период долгого застоя. Оно было поглощено риторикой, а потому метафоры столетиями считались попросту фигурами речи (или тропами). В этот продолжительный период, начавшийся в раннем Средневековье и продлившийся до начала Нового времени, исследования метафор почти всегда сосредотачивались на формальных аспектах их языковой конструкции. К сожалению, из-за этого из виду были упущены творческие аспекты метафоры, более важные и значимые, в том числе на практике. На протяжении всего этого весьма долгого времени метафоры рассматривались как всего лишь словесные заменители, которые можно использовать в эстетических целях, хотя они и не привносят и не раскрывают новых смыслов. Некоторые качества этого редукционистского взгляда на метафоры сохраняются вплоть до наших дней, например, когда метафоры приводятся в качестве еще одного пункта в списке фигур речи на какой-нибудь презентации в PowerPoint. Этот упрощенный взгляд на метафоры был основан на различных версиях двух взаимосвязанных посылок: (1) метафоры были связаны с отдельными словами и (2) существовала идея, что всегда можно заменить любую метафору другими словами, сохранив при этом тот же смысл, что и у метафорического выражения.

Только в середине XX века произошло возрождение исследований метафор, в основном в работах на пересечении между лингвистикой и философией. К важным примерам этих новых исследований относятся работы А. А. Ричардса, Макса Блэка, Монро Бирдсли и Поля Рикёра[34]. Эти мыслители произвели сдвиг в исследовании метафор, подорвав две вышеупомянутые посылки. Во-первых, они указали, что метафоры не всегда связаны с отдельными словами, но часто – со сложными мыслями и контекстами[35]. Когда некто говорит: «данные – это нефть», метафора связана не только с двумя конкретными словами, но также и с комплексом идей и положений, соотносимых с данными и нефтью, таких как формы производства, экономическая стоимость и экологический эффект. Таким образом, эти мыслители сместили фокус внимания от воздействия метафор на стиль выражения (то есть с риторики) – на то, как метафоры действуют на смыслы (то есть на семантику). Кроме того, самое важное: они поставили под вопрос и вторую посылку, заключавшуюся в том, что другие слова с устойчивыми лексическими смыслами могут легко заменить метафоры безо всяких семантических потерь. Соответственно, когда мы используем слово «нефть», а не просто говорим, что данные ценны, возникает некий уникальный выигрыш смысла. И область источника метафоры (нефть), и ее область цели (данные) работают сообща, порождая смысл. Из взаимодействия кластеров значений, на которые указывают данные и нефть, возникают новые смыслы, позволяющие структурировать реальность и опыт[36].

Этот семантический подход для нас наиболее интересен в этой книге, поскольку он позволяет анализировать метафору как насыщенный когнитивный процесс, способный играть основную роль в создании новых смыслов. Поль Рикёр указывает, что способность метафоры применяться для семантической инновации рождается из интенсивной когнитивной деятельности, которую он называет, заимствуя терминологию у Канта, «творческим воображением»[37]. Метафора может переописать наш опыт в мире, обнаружив разрыв в ранее сложившихся структурах устоявшихся лексиконов. Если вы встретите метафору Шекспира, которой Рикёр особенно интересовался, а именно метафору «время – это нищий», первоначально она вас, возможно, собьет с толку, поскольку можно подумать, что она не имеет никакого смысла. Как время может быть нищим, если оно даже и человеком не является! Однако все совсем не так. Шекспир (буквально) создает смысл; в этом тексте (то есть диалоге) он строит для нас новую систему предикаций и заново описывает наше понимание времени. В воображении Шекспира мы должны видеть время иначе, то есть как человека, который отбирает у нас ценные вещи, уносит их и движется дальше, на нас порой даже не оглядываясь. Вслед за удивлением, связанным с таким новым взглядом на вещи, возникает понимание: я никогда не думал о времени в таком смысле! В шестой главе мы снова рассмотрим эту метафору, в том числе и в ее оригинальном контексте.

Комментируя страстное увлечение Роберта Фроста метафорами и их критической для нашего мышления ролью, Джудит Остер утверждает, что «великие метафоры расширяют наше мышление и наше воображение, когда мы “играем” с их возможностями, но также проверяем их пределы»[38]. Когда мы раздумываем о метафоре «время – это нищий», мы играем с новыми возможностями понимания нашего опыта проходящего времени, а ценным побочным продуктом этого процесса интерпретации является то, что мы осмысляем наше собственное отношение ко времени, изменяя свое ви́дение мира и свои мысли об отношении к нему. В этой метафорической игре мы способны начать мыслить иначе, исследовать новые стороны реальности, вообразить альтернативы недостаточным смыслам и освоить новые человеческие отношения.

В нашей книге мы будем исследовать этот инновационный потенциал метафор. Они позволяют нам сказать нечто новое об опыте, который раньше был невыразимым. Соответственно, мы не будем сосредотачиваться на подробностях лингвистической классификации, в которой проводятся тонкие различия между разными фигурами речи. Мы хотим исследовать метафоры как парадигму семантической инновации. Метафоры достигают своей магии благодаря фундаментальному трюку, своего рода когнитивной и языковой иллюзии. Они просят нас увидеть в одной вещи другую. Эта игра «видеть одно как другое» является основополагающей для нашего понимания того, как метафоры могут сказать о мире нечто новое.

Примечания