Следующая остановка – дача. Сборник рассказов

Авторы: Копосова Дарья, Журавлева Дарья, Косенок Александра, Харлова Марина, Полтараус Юлия, Мыслевцева Анастасия, Чуфистова Марина, Салтанова Надежда, Сазонова Гаянэ, Алексеева Евгения, Савостикова Екатерина, Нуссбаумер Мила, Ильина Ирина, Кирсанов Виталий

Редактор Дарья Копосова

Составитель Ольга Красильникова

Составитель Дарья Журавлева

Дизайнер обложки Мария Илларионова

Корректор Екатерина Гришаева

© Дарья Копосова, 2026

© Дарья Журавлева, 2026

© Александра Косенок, 2026

© Марина Харлова, 2026

© Юлия Полтараус, 2026

© Анастасия Мыслевцева, 2026

© Марина Чуфистова, 2026

© Надежда Салтанова, 2026

© Гаянэ Сазонова, 2026

© Евгения Алексеева, 2026

© Екатерина Савостикова, 2026

© Мила Нуссбаумер, 2026

© Ирина Ильина, 2026

© Виталий Кирсанов, 2026

© Ольга Красильникова, составитель, 2026

© Дарья Журавлева, составитель, 2026

© Мария Илларионова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-5556-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Письмо к читателям от составителя сборника

Представленные вашему вниманию рассказы попали ко мне необычным образом. Как случайный пляжник находит на песке бутылку с посланием жертв кораблекрушения, так и я обнаружила папку с этими рассказами на скамейке в полупустой пригородной электричке. Только что ее не было, и вот уже есть, точно внесло ветром в приоткрытое окно. Пролистав ее, сперва без интереса, отметила, что короткие рассказы смешаны с чем-то вроде расписания – перед каждым стояло название станции и время. Увлекшись чтением, не сразу увидела, что минуты, которые уходили у меня на один рассказ, в точности соответствовали промежутку между станциями в этом расписании. Дойдя же до последней страницы, я, наконец, заметила, что рассказы отпечатали на оборотной стороне официальных бумаг, а точнее – переписки управления пригородных железных дорог и дачников. Последние просили оставить в расписании необыкновенно удобную электричку, железнодорожники же хотели сэкономить, уступив убыточный маршрут автобусам.

Письма дачников были полны драматического накала, в ответах железнодорожников сквозь мутную завесу канцелярщины пробивалось угрюмое недовольство. Наконец, у фанатов приговоренной к отмене электрички возник бизнес-план: привлечь новых пассажиров уникальным бестселлером, который можно было прочитать в этой электричке и нигде более.

Тут только я соотнесла лицевую и оборотную сторону листов и сообразила, что прочитанные мною рассказы и были, по всей вероятности, тем бестселлером, который кто-то выкрал или прихватил по рассеянности из литературной электрички.

С новым интересом вчиталась я в расписание, где первая станция оказалась мне знакома. Это был разъезд N* на полпути до моей собственной дачи. Видимо, от него и отходила одноколейка, по которой сквозь березовую рощу и ромашковое поле бегал электровоз с двумя вагончиками.

Не знаю почему, но обладание попавшим ко мне сборником казалось чем-то неправильным и даже незаконным, точно это я подло умыкнула его из чужой электрички. Каждый раз, отправляясь на дачу, брала я папку с собой с твердым намерением выйти на разъезде N* и вернуть ее на законное место. Но то в расписании оказывались большие прорехи, то тяжелая поклажа останавливала меня от этой затеи. От дорожной скуки я перечитывала рассказы, каждый раз изумляясь их несхожести. Тут и мистика, и лирика, и юмор, и даже ужасы. Стоит ли говорить, что вскоре появились у меня любимчики, а один рассказ я пролистывала как можно скорее. Стоило зацепиться глазом за название, и все: по приезде на дачу сразу зарядит дождь.

Уже в конце дачного сезона вышла на разъезде N*, решив довести дело до конца и расстаться с папкой. К несчастью выяснилось, что я безнадежно опоздала: необыкновенно удобную электричку с двумя вагончиками отменили месяц назад. Тут только пришла мне в голову ужасная мысль, что рассказы были рукописью, существовавшей в единственном экземпляре. И теперь я, только я одна виновата в том, что они так и не стали приманкой для новых пассажиров, а крохотная электричка больше не тронется с разъезда N*, не нырнет резво в березовый колок, не расплещет коротким гудком уток с дачного пруда, не брызнет из-под ее колес ромашковое поле…

Все, до чего смогла я додуматься, – это привести в порядок рассказы и сделать их достоянием читающей общественности. Надеюсь, теперь они многим скрасят монотонный путь на дачу. А если во вселенной существует справедливость – а она существует, – то это непременно запустит цепь маловероятных событий и совпадений, которые вернут необыкновенно удобную электричку в расписание.

И быть посему!

Грибы пошли

Дарья Копосова

По осени на даче омерзительно пахнет. Кто-то скажет – сыростью. Я отвечу – грибами.

Грибами.

Да вовсе не теми, о каких вы подумали. Хрусткие грузди, пафосные белые, трухлявые подберёзовики, сопливые маслята, радужные шпионки-сыроежки – все повывелись, когда в дачном кооперативе «Красный Партизан» поселился он. Сальный и лощёный. Чьих он был – и не вспомню уже, скажу только, что сразу он мне как-то не понравился.

А все говорили, что он – за ЗОЖ: нужно следовать положительному примеру, стоит только попробовать разок, и жизнь изменится до неузнаваемости.

Не соврали.

Изменилась.

Вчера из «Красного партизана» мне пришла срочная телеграмма: «Приезжай тчк грибы пошли тчк твоя ба». И теперь я бесшумно пробиралась на старенькую бабушкину дачу не для того, чтобы голожопо рассекать по утренней росистой травке, кутаясь в прохладу жидкого тумана. Я шла к покосившемуся дому, в котором не горел свет, и молилась господу, чтобы бабушка была просто мертва.

Под ногой скрипнула и надломилась, дав воду, прогнившая насквозь доска. Крыльцо было пропитано смертью, и я видела, как по нижней части входной двери набухала влажная плесневелая полоса.

Натянув на нос повязанный вокруг шеи Павловский платок, чтобы не вдыхать лишнего, я скинула с плеча обрез и толкнула им дверь.

Не заперто.

Из дома доносилась покойная тишина. Я заглянула, не встретив привычного аромата рыбного пирога, и, готовая к худшему, вошла в бабушкину дачу.

Вонючая скверна, растёкшаяся по полу, облизывала подошвы опрометчиво белых кроссовок, причмокивая при каждом шаге. Обеденный стол, книжный шкаф, кровать, всё ещё бережно укрытая лоскутным одеялом, стены, чёрно-белая фотография покойного деда и даже закопчённые прабабкины иконы в красном углу – всё было покрыто хлюпкой серой слизью. Я тронула пальцами липкую дрянь, принюхалась.

Тухлятина.

Под подоконником, усеянным зелёными осколками, дохлой медузой расползался желеобразный вонючий труп. Точно такой же, только больше, вывернутый наизнанку, покоился в раковине, рядом со сгоревшим блендером. Два, насквозь проткнутые кухонными ножами, были прибиты к столу. Один плавал кверху пузом в стакане с бабкиной вставной челюстью. И ещё с десяток догнивали на полу, выпотрошенные точными выстрелами дробовика.

– Покойся с миром, бабуля. Наверняка, ты храбро сражалась, – я опустила ствол и уже собиралась валить из этого адского местечка навсегда, как услышала за спиной щелчок передёрнутого затвора.

– Пароль!

Я обернулась. Бабушка, вместе с дулом дробовика, смотрела на меня в упор, но не могла разглядеть толком из-за катаракты и сумерек. Да и времена теперь были такие, что лучше перебдеть.

– «Почему у тебя такие большие зубы?» – проговорила я на автомате и приподняла лицо из-под шарфа.

– «Чтобы есть врагов твоих!» – ответила бабуля и растянулась в беззубой улыбке. – Нюрочка, солнышко, ты приехала!

С трудом, но ба смогла растопить печку – единственное место в доме, куда пока не добралась скверна. Мы залезли на лежанку: подышать сухим жаром и обкашлять дела насущные.

Замусолив между дёсен маковую цибарку, скрученную из моей первой пятёрошной тетрадки по русскому языку, бабуля дымила и рассказывала:

– У дряни этой имён – как у дьявола. Учёные зовут её, к примеру, Medusomyces gisevii – Медузомицет то бишь. Японцы называют «Ко тя киноко». У нас на Севере звать зверя Монджурой, так как пришёл он с Востока и распространился по всей Европе и Центральной России во времена Второй Мировой войны. О том, что эта дрянь разумна, можно судить хотя бы по тому, как она маскировалась под микстуру, чтобы захватить как можно больше территории. Ведь поначалу-то считалось, что она лечит всё – от запора до сифилиса. А вон оно как обернулось-то…

– Не зря мне эта идея всегда не нравилась. Как можно было добровольно пить эти сопли?

– Так поколение твоей матери ради здоровья даже мочу употребляло внутрь. Чего уж теперь.

Бабуля выдохнула маковую гарь, потрясла слабо светивший фонарик и ткнула им в тетрадку со своими записями:

– Я тут маненько понаблюдала за соседями, и могу сказать так: ваша эта комбуча совершенно распоясалась…

– Это ваша комбуча.

– Теперь и ваша тоже. Значит, слухай сюда: зомби-апокалипсис официально на старте. И лезет он из банки с чайным грибом.

Деревня наша захвачена была за одну ночь – вечером ещё бабка Шура, соседка, нормальная ходила, а уже утром на заборе запрещенные буквы нацарапала. Ты ей: «привет, старая!», а она тебе в ответ только улыбается. У меня гриб в банке трёхлитровой стоял для опытов – не принимала его сама никогда, ты же знаешь, меня от комбучи пучит. Ночью вскакиваю от звона страшенного, думаю: ну, всё, враг наступает, окна бьют. Смотрю – неееет, касатик из трёхлитрушечки выполз и распочковался, как слизень, по всему дому. Пока всех недругов заколбасила, пока на разведку сходила выяснить, чего это они опять активными сделались, тогда уж тебе телеграммку-то и пульнула. Так что, хватай, Нюрка, лопату. Пошли.

– Куда?

– Картошку копать…

Бабуля так говорила, когда нужно было… Ну, вы поняли.

К даче айтишника Семёна, купленной им по весне за бесценок, мы пробирались огородами. Неровно нарезанные участки с грядками и парниками не пестрели поднятыми кверху задницами в цветастых юбках, и это выглядело зловеще. На улице не было ни души, хотя тела соседей то тут, то там стояли в тенёчке крылечек и деревьев, безмолвно провожая отсутствующим взглядом меня, лопату, бабушку и её дробовичок.

– Гриб этот, если его много принимать, сперва поражает два самых важных для дачника органа: печень и руки, – продолжала ликбез бабуля. – Ты уже, вроде, и не можешь пить, а рука сама так и тянется. В итоге отмирает мозг и вытекает через поры. А всё свободное место в голове занимает чайный гриб, который прорастает мицелием в мышцы и управляет телом.

– Зачем гриб это делает? Какая у него конечная цель?

– Как и у всех нас – покорить мир.

– То есть люди с грибом в башке – совершенно безмозглые?

– Сейчас сама увидишь, – бабуля остановилась, высмотрела свою подружку-пенсионерку тётю Тоню и, сунув в рот пальцы, свистнула ей: – Эй, Коляновна! Как жизнь? А ко мне вот Анюточка приехала, навестить, ага!

Стеклянный взгляд тёти Тони остановился на мне, по её лицу из мятого пергамента растеклась щелью улыбка:

– Аааа… Нюточка… Как жизнь в городе? Замуж-то не вышла? Жениха-то не нашла ещё? Уж пора бы и деток рожать. Ты с этим не тяни. А то так в девках и засидишься. Кому нужна потом будет старородящая-то?…

– Гриб? – шепнула я бабуле.

– Гриб, – ответила бабуля. – Но эти не опасные. Они старые и медленные, сидят в своих грибницах, никуда не дёргаются. Здесь живут, здесь и помрут. Ты, главное, близко к ним не подходи, чтобы ненароком споры не вдохнуть. Помереть – не помрёшь, конечно, но на Соловьёва по телевизору подсядешь знатно.

– А какие тогда опасные?

– Такие, как наш клиент. Кто всякую дрянь безмозгло в рот тащит, а потом шарится туда-сюда, заразу разносит. Ведь было время, может, помнишь, бум чайного гриба на нет сошел. Природа, так сказать, очистилась. И тут – на тебе! – комбуча, етить вашу мать! Я ведь наш русский, православный, последний в «Красном Партизане» чайный гриб лично в кипятке сварила! Думала, конец войне. Но нет же, послал господь нам хипстера в испытание. В общем, спасать его надо, если ещё не поздно.

Бабуля выматерилась и перекрестилась.

Окна в доме айтишника Семёна были открыты настежь – он мучился от жары, и бабуля объяснила, что это первый признак атаки гриба на организм. Семён разговаривал с незримым собеседником, бродя по комнате и размахивая руками:

– …Инет – отстой. Вай-фай не тянет наглухо, а у меня сроки горят, мне прогу надо зарелизить, а по ней правки пришли, и теперь перепиливать до утра. Завтра дедлайн, а у меня полный факап со связью. Ты сможешь дэбажить код, если я скину? Сэнкую, бро! С меня комбуча. Тут местные на такой экологичный вариант подсадили. Привезу попробовать…

Модное название чайного гриба, слетевшее с уст Семёна, подействовало на бабулю как одеколон номер пять на покойного деда. С криком амазонки она ворвалась в дом айтишника, вырубая его прикладом дробовика и связывая выдернутыми с мясом проводами многочисленных гаджетов.

В лес бесчувственное тело мы тащили за ноги.

Могилу для устрашения Семёна копала я.

Когда пацан очнулся, бабуля на глазах очумевшей жертвы голыми руками разоравала пищащий и трепыхающийся чайных гриб со словами:

– Вот так выглядит твоя экологичная комбуча! Не знал, поди!?

От непереносимого зрелища Сеня выблевался и лишился чувств.

Бабуля сказала, что это хорошо – первые споры из несчастного хипстера вышли, не успев прорасти.

Когда Семён очнулся во второй раз, уже лёжа в пока ещё открытой могиле, бабушка доступно объяснила ему, чтобы впредь, окромя водицы кипячёной, ничего жидкого он в рот не брал. Да и в деревню их из города больше не совался.

Сеня клялся жизнью брата, которого у него никогда не было, и плакал, умоляя отпустить его к маме и программному коду.

В этот же вечер чумазый и перепуганный Семён уехал из «Красного Партизана» на попутках.

…Маковая самокрутка обжигала нитку сухих губ, но бабуля продолжала со смаком её посасывать. Я сидела рядом с ней на крыльце старенькой фамильной дачки, выковыривая из-под шеллака могильную глину.

– Ба, а поехали в город? Со мной будешь жить. Там вода горячая есть, медицина, магазины, в конце концов.

– Да что ты, Нюрк? Как я дачу-то свою брошу? На кого дом оставлю? Да и что я в том городе делать буду? В четырёх стенах сидеть? Так и скопычусь к зиме. Я ведь здесь уж привыкла. Свежий воздух, соседи тихие. Бабки, они ведь в деревнях на кой?

– На кой?

– За городских молиться.

Я усмехнулась.

– Чего ха-ха? Я вот, давеча, в лесопосадке мухомор нашла. Первый живой гриб за столько лет. Стало быть, поживём ещё. Пободаемся. Ну, а сама-то ты как поживаешь в своём этом городе? Жениха-то не нашла ещё?…

Серенький волчок

Дарья Копосова

– Беда у нас, Ванюша, беда! Бабушку Ягу убивают! Не дай загубить старушку, спасай… – зачастил Леший и в ноги Ивану плюхнулся…

…Жёлтый Запорожец Ивана бодро громыхал по пыльным просёлочным дорогам, подпрыгивая на ямах да ухабах. До Нармы – села, в котором, как утверждал Леший, убивали Бабу Ягу – было километров сорок. И дед Лёша старался не упустить ни одной мало-мальски значимой детали надвигающейся трагедии.

– Серёга наш, он ведь, Ваня, как бы тебе объяснить… Не такой, как все. Волковы вообще семья хорошая, положительная. Что бы там про них не говорили, они давно уже с охотой завязали, лет двести как обзавелись овчарней и теперь валенки валяют да шашлыки на праздники для всего района вертят. А Серёжка, когда уродился, думали, помрёт вообще – такой был махонький, лежит, скулит… Мы его всем лесом выхаживали, Яга лично нянчилась, по ночам не спала, всё Серого зельями откапывала, да колыбельную пела: «Придёт Серенький Волчок, да укусит за бочок…» Знаешь, поди, такую? А он ей вон какой монетой отплатил. Палач!

Машина подпрыгнула на очередном ухабе. Участковый глянул на часы. Долго ехать. Только бы бабуля была жива!

– Серёга ещё подростком был, а уже стал на людские тела засматриваться. Ох и плакала его мать, когда нашла у него под кроватью книгу, а в ней люди в разрезе! И там всё в деталях – мясо, кости, потрошка… Отец тогда ремнём его выпорол. Говорил, мол, дед людей не драл, прадед – не драл, прапрадед не драл, а этот уродился семью позорить! Серый обиделся, книжки свои собрал и сказал, что в город уедет, раз природу его здесь никто понимать и принимать не хочет. Вы, говорит, как были колхоз, так колхозом и вымрете! А я, говорит, хочу жить в современном прогрессивном мире, где натуру свою скрывать не нужно.

Леший вздохнул и уставился в окно. Ваня сосредоточенно глядел на дорогу, иногда смахивая рукавом пот со лба. В такие моменты участковый мечтал о климат-контроле для своего «горбатого» друга.

– Лет семь его не было, и тут (батюшки!) воротился, кого не ждали, – проворчал старичок. – Говорили, что в городе Серёжа в институт поступил, грамотным стал. Да только сущность свою никуда не денешь, Ванюша! Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит… Я ведь, Ваня, как узнал, что он в Нарму приехал, сразу пошёл с ним поручкаться, спросить, надолго ли к нам. Подхожу к дому – оттуда крики! Да такие душераздирающие, что сердце в пятки. Дверь рванул, а там Яга! Прямо на столе обеденном распластана, верещит: «Ой, Серый, не губи! Нет мочи терпеть! Отпусти, умоляю! Пощади!» А Серёга её своими ручищами волосатыми за ляжки голые жмёт – свежесть мяса проверяет. А рядом уже котёл бурлит, в сковороде смола кипящая, щипцы, лезвия блестят – аж смотреть на них страшно, того и гляди порежешься. Я кинулся, было, Ягу спасать, а Серый меня за дверь – и заперся. Так что ты гони, Ванюша! Гони, родненький…

…Ваня, ещё учась в школе милиции, мечтал, что однажды ворвётся на задержание особо опасных преступников, как в кино показывают: «Всем лечь на пол, руки за голову!» И ему казалось, что текущая трагедия для такого появления весьма уместна. Но едва участковый переступил порог дома, слова застряли в горле. Перед Иваном предстала картина, увидеть которую он никак не ожидал.

За круглым кухонным столом сидели баба Яга и молодой хозяин дома Сергей Волков. Они пили чай с малиновым вареньем, смеялись над бабкиными байками и страшно удивились визиту милиционера.

– Ванюша, ты чаво это, будто смерть увидал? – Яга была в добром здравии и настроении. – Аль случилось чаво?

– Во как… Обознался, видать… – прошелестел Леший, и хотел было от стыда раствориться, да успел его участковый за шкирбон поймать.

– А ну-ка стоять! – строго гаркнул Ваня. В по-собачьи преданных глазах хозяина дома промелькнул интерес к происходящему. – Рассказывай, дед Лёша. Всё, как мне говорил, так и рассказывай.

Смех бабы Яги гремел на всю деревню, пока Леший излагал своё видение ситуации. На деле же оказалось, что Сергей Волков в городе поступил в медицинский институт, окончил интернатуру и вернулся в родное село, чтобы открыть здесь, на родине, салон красоты и массажа, в том числе – антицеллюлитного. Лапы у Серого – золотые, да практики маловато.

– В сковородке я воск для эпиляции разогревал, а в кастрюле банки вакуумные стерилизовал, – виновато улыбался Сергей.

– Бабуль, ну а тебе-то это зачем? – искренне поинтересовался Ваня, допивая свою порцию мятного чая.

– Так эть, у меня, касатик, завтра Международный слёт нечисти в Сумерках. Я ступу нову модну прикупила, а бёдры девичьи не лезут в её ни шиша! Серый слово дал, что поможет. И не набрехал, пёс. Уже чую, как похудела.

– А на помощь зачем звала?

– Армопластика, – Волков тактично вмешался в диалог. – Процедура болезненная, но с моментальным эффектом.

– Считай, Ванюша, что я себя в жертву красоте принесла… – подытожила Яга.

…Слёт на Ивана Купалу прошёл у бабушки хорошо. Ступа ей после массажа Сергея оказалась даже немного велика, что привело старушку в неописуемый восторг.

А ещё полгода спустя в Нарме открылся первый районный салон красоты и действенного массажа «Серенький Волчок».

«Серенький Волчок: Ваш бочок не будет прежним!»

Колобок

Дарья Копосова

– Серый, бабушка не просит, бабушка настоятельно рекомендует, – Яга мерила костяной ногой директорский кабинет клиники «Серенький волчок», навязчивым метрономом стуча по нервам Сергея Волкова. – Это случится: он вырвется на свободу, сбежит, его поймают и убьют, пройдёт время, и он вернётся, и всё повторится вновь. Это страшное проклятье, и нет ему конца и края…

– Проси Алису, это её забота, – буркнул Волков, наблюдая за ковыляниями Яги. – Или я похож на рыжего?

– Ты же знаешь, это бесполезная временная мера. Иначе с чего бы ему возвращаться? – Бабка как-то по-ведьмовски бодро приковыляла к столу и упёрлась в него морщинистыми когтистыми кулаками. – Пожалей хоть стариков… Избавь от мучений!

– У меня безглютеновый трип… – отмахнулся от назойливого давления Серый.

– Чавой? – Яга, как и многие женщины её возраста, переходила в решительное наступление, когда не понимала нынешнюю молодёжь.

– Я завязал, ясно?! – оскалился Волков. – Хватит с меня убийств…

…Он приходит в себя в душной вонючей кухне, насквозь пропахшей трупами подобных ему пленников. Снова. В который раз он уже видит это? Обшарпанный подоконник, деревянное окно, стекло с трещиной. На облупившейся раме пятна от картофельного клестера – зимой из окон дует, они заклеивают щели.

Какие хозяйственные. Наверняка для соседей они прикидываются добропорядочными людьми. Вряд ли кто-то знает про их маленький секрет… Ему плевать, что они задумали. Он просто хочет поскорее выбраться отсюда. Сбежать, пока они спят. Сбежать снова. Стекло предательски искажает картинку, но за ним дремучий лес – вот он, рукой подать. Просто нужно бежать…

Он падает на пол. Голова раскалывается, словно по ней не один раз ударили кочергой. Да что там голова, всё тело ломило от боли. Во рту пересохло, жар – будто он побывал в аду – сводит с ума. Самое сложное – добраться до двери, не издавая звуков. Тело пока плохо слушается. Ничего, он это уже проходил. Сотню? Тысячу раз? Сейчас станет легче, ещё пару метров, и свобода.

Половица предательски скрипит, когда он уже почти добрался до порога. В комнате за стенкой слышится возня, и размеренные шаги отдают вибрацией по деревянному полу и становятся ближе. Но охотник не спешит, словно издеваясь над жертвой, растягивая удовольствие, созерцая панику. Наслаждается слабостью и страхом.

Мурашками на пересохшей коже он чувствует, как руки смерти тянутся к нему. За спиной раздаётся этот клокочущий звук – протяжное кряхтение монстра – пальцы цепляются за бок. Но проходят по касательной. Он вырывается из плена. Он свободен?

Лапы молодых ёлок хлещут по лицу, иглы впиваются в кожу. Сколько времени он бежит? Сколько раз он падает, если земля хрустит на зубах? Чтобы остаться в живых, ему нельзя попадаться на глаза никому. Никому. Ни зайцу, ни медведю. Никому. Но в особенности…

– Привет.

Он утыкается в хипстерские кеды. Оголённые щиколотки. Зауженные джинсы. Белоснежный оскал.

– Нет, – хрипит он, отползая от встречного. – Ты меня сейчас отпустишь. Ты должен меня отпустить! Это всё неправильно! Вы все должны отпустить меня!

– Кусь…

Это улыбка? Он не понимает. Клыки – последнее, что он видит прежде, чем весь мир гаснет. Снова…

– Как-то ты неправильно, бабусь, сказку про Колобка рассказываешь, – участковый Иван Телепеньев положил в чай ещё ложечку земляничного варенья. Только что он помог Яге поправить ограду возле избы, за что был награждён обедом и байками. – При чём тут волк? Его же лиса съесть должна.

– Это вы всё переврали в своём городу. А бабушка говорит, как было. Как должно быть. И никакая это не сказка. А наша – и ваша, прошу заметить, реальность. Дед с бабкой не всегда были стариками. По молодости, по глупости женщина понесла вне брака. Да сраму испужалась. Порешала сделать аборт. А какая в деревне медицина, ежели я тут главный аптекарь? Неудачно она от ребёнка избавилась. И навлекла на себя проклятье: до смерти без детей жить, а ежели захочет ребёночка завести – то родится он мертвяком. В отчаянии и с мужниного согласия слепила она Колобка. Без соли. Чтобы не разгневать силу нечистую. Колобок – он ведь хлеб, и зла людям не творит. Но и в мире живых остаться не может, потому всякий раз, появившись, в лес бежит. Однако же, мало сбежать от деда с бабкой. Чтобы попасть в мир мёртвых, ему проводник нужен. А пожрать демонов безвозвратно умеет только Серый Волк.

– Как же тогда лиса появилась в сказке? – Ваня мысленно прощался с привычным сюжетом детской истории.