Во имя отца и сына

Жорка зажмурился и заткнул уши руками, чтобы никогда не слышать больше этого ненавистного лая. Он вновь вспомнил мать. «Мама, маменька, как же ты могла оставить меня одного с этим чудовищем?»

По щеке Георгия покатилась слеза, и перед ним, как и прежде в детстве, снова предстал светлый лик княжны Софьи, наследницы большого состояния, которая когда-то вышла замуж по недоразумению за Мартынова старшего. – Маменька – уже вслух произнёс Жорж. В это время что-то большое и грузное зашевелилось на другой половине кровати и подало голос. – Георгий Кондратьич, ты спишь? – спросила клиента проститутка Нюрка.

Она игриво плюхнулась на молодого барина своей большой грудью. И тот открыл глаза. – Нюр, принеси водицы или рассолу… – попросил жалостливо Жорж – В горле что-то пересохло. – Сейчас, душа моя Жорушка. Сейчас! – бойко подскочила с постели ещё пьяная девица, накинула на себя шёлковый пеньюар и, сшибая углы, скрылась за парчовой занавеской. В соседних комнатах послышалось шевеление. Справа подал голос дружок Георгия Прошка Колесников, который не далее как вчерась, одетый в женское платье, ловко выплясывал канкан на сцене с двумя мамзельками и с ними же впоследствии отбыл в номера. Слева вознёс свою молитву к богу местный батюшка, потешивший вдоволь накануне свои телеса с юной обитательницей здешнего заведения, почти ещё ребёнком Агафею. Услышав заутренюю в публичном доме, Георгий не сдержавшись, начал хохотать. До того всё это было ему нелепо, противно и скверно. В дверях снова появилась Нюрка с ковшом в руках. Она увидела истерику барина и бегом к нему подсела. – Жорушка, штой с тобою? На вота хлебни-ка рассольчику. Сразу на душе-то станет легче – стала успокаивать проститутка Георгия. Тот как-то в раз перестал смеяться, посмотрел на девицу и с грустью сказал. – Хорошая ты, Нюр. Добрая… – Не хорошая я, а пропащая! – возразила ему молодая особа, глубоко вздохнув, – Хорошая я была до пятнадцати годков, покуда отец с матерью мои живы были… Царствие им небесное… Анна перекрестилась, замолчала, глянула на уже просветлевшее небо за окном и продолжила. – Жениться тебе надоть, голуба ты моя, детишков родить. А прошлое из головы вон выкинуть. А то оно снутри тебя всего сгрызёт и живого места не оставит. Слышишь ты меня? – заглянула Нюрка Георгию прямо в глаза.

Но он, вновь всецело погрузившись в свои мысли, её уже не слышал. Девушка тихо поставила ковш на прикроватный столик рядом с ним, зевнула во весь рот и отправилась дальше спать, ведь через несколько часов в бордель должны были пожаловать новые гости…

***

– Моть! Мооть, подь суды! – звал свою невестку Тимофей с крыльца.

– Что, тять? – откликнулась на зов Матрёна.

Она вышла из сарая раскрасневшаяся, простоволосая и, придерживая свой огромный живот, посмотрела на свёкра.

– Сходи поводу, мать просила огурцам на засол.

– Щас, принесу – улыбнулась Мотя, надела на голову платок, повесила себе на плечи коромысло с вёдрами и босая отправилась к деревенскому колодцу.

– Как поживаешь, Мотюшка? – спросила её бабуля, сидевшая на завалинке соседнего дома.

– Хорошо, баба Кать.

– Ну, и, слава Богу – перекрестилась беззубая старушонка и облегчённо вздохнула.

А Матрёна проследовала дальше, вспоминая последние свои годы.

Она и вправду жила хорошо. У добрых-то людей чего не жить? Костя любит её, надышаться не может. Сынок у них подрастает Васенька, скоро уж второй ребёночек появится. Трудно ей было, конечно, поначалу-то. Дома у отца что, в лавке торгуй, да так дела кое-какие… А здесь всё ж таки хозяйство – и за скотиной прибрать, и грядки прополоть, и одёжу пошить, и пряжи напрясть…. Ну ничего, справилась…

Мотя уже спустилась под горку, оставив позади и деревенские огороды, и поскотину, как вдруг услышала.

– Ой, глядите, бабы, купчиха! – судачили односельчанки у колодца – Расфуфырилась вся, не идёт, а пишет! – засмеялись они звонко.

Любимое место сбора местных кумушек никогда не пустовало. Замужние и девицы, старые и молодые, повидавшие жизнь во всей красе и не испытавшие лиха вовсе, являлись сюда по большей части для того, чтобы языки почесать, да посплетничать.

«Что я им, кость в горле чё ля? – обиделась на хохотушек Мотя – Чего они меня всё чипляют-то?»

А вслух произнесла.

– Добрый денёчек, бабоньки…

– Добрый, добрый – язвительно поприветствовала её, стоявшая с вёдрами в руках, Лизовета Емельянова и добавила – Как вы, Матрёна Мотвевна? Ни хвораете?

– Ничего, здоровая с Божьей помощью…

– А муженёк вашенский?

Мотя глянула на собеседницу пристально.

– А чего это ты, Лизовета, так об муже моём печёшься? – спросила молодая женщина недовольно.

– Да вот, узнать приспичило, не окочурился ли ишо с такой-то женой? – продолжила нахально улыбаться Лизка.

– Как видишь, нет – встала в позу Матрёна – Проживает со мною в согласии – погладила она свой хорошо округлившийся живот. – А ты б, Лизовета, за своим мужем пьяницей лучше доглядывала, а то бегает по всей деревне за кажной юбкой, не равён час какая молодуха приберёт…

То, что Алексей кабель первостатейный, было известно в починке каждому.

Побагровев от злости, Лизка бросила на землю свои вёдра.

– Ах ты, купчиха недоделанна! – кинулась она с кулаками на Мотю – Я тебе щас зенки-то повыцарапываю!

Матрёна успела отпрыгнуть в сторону, а бабы принялись держать взбешённую.

Тут, рядом с ними, возникла Тонька, жена Егоршина, босая и в рубахе навыпуск.

– Да вы что, соседки, ополоумили чё ля?! – крикнула она, закрыв собою сношенницу, – Сколько вы её кусать-то будите ишо? А ты, тёть Глаш, куды смотришь? – обратилась она к Глафире Карповой, бабе вроде рассудительной.

– Да я что, я ни что…. – стала оправдываться дородная крестьянка.

Тонька ещё раз глянула на всех сердито.

– Пошли, Моть, – сказала она решительно – у ключа воды наберём. Ну, их…

И молодые женщины не спеша отправились к роднику за водою.

***

Будучи простым деревенским парнем, Костя совершенно не боялся города: незнакомых улиц, высоких зданий, диковинных экипажей и разношерстной публики, снующей повсюду.

Вот и сегодня он вновь был здесь. Разжился кое-каким инвентарём в хозяйство. Заехал в банк, отдать деньги, ссуженные на поправку коровника. После чего заглянул в местные лавки и набрал гостинцев всем своим домочадцам. Моте муж купил платье шёлковое, как носили модные барышни, лаковые туфли на каблучке и две атласные ленточки в цвет её зелёных глаз.

Сделав свои дела, Константин поймал извозчика и поехал повидаться с Иваном. Тот жил недалеко от станции. Дома у брата Костю встретила его молодая жена Тася.

– Ой, а Вани нет – открыв дверь, сказала она. – Но, вы проходите, он скоро придёт.

Комната, в которой поселились новобрачные, располагалась на втором этаже двухэтажного деревянного здания, маленькая, но чистая и светлая. Посередине стоял круглый стол со скатертью. Над столом висел абажур.

– Да вы присаживайтесь. Сейчас чай пить будем – стала суетиться хозяйка у плиты.

Костя осмотрелся.

На стене в рамочке висела карточка его брата. Иван получился на ней хорош! Гладко зачёсанные на прямой пробор чёрные волосы, чётко очерченные скулы, волевой подбородок, прямой нос, не полные губы, с тонкой ниткой, подкрученный вверх усов. Он очень изменился с тех самых пор, как уехал из дома. Из нерешительного отрока превратился в уверенного в себе молодого мужчину.

Теперь гость посмотрел на Тасю, которая отчего-то застеснялась. Она тоже была необычайно привлекательна. Круглое личико, большие голубые глаза, стрелочки-брови, светло русая коса ниже пояса и румянец.

Константин улыбнулся и, чтобы не смущать невестку, продолжил смотреть по сторонам. Его внимание привлекло большое количество книг в комнате. Они стояли в шкафу, лежали на полу и на подоконнике. Костя прочёл авторов: Жюль Верн, Дж. Лондон, А. Радищев, К. Маркс… Фамилии писателей ему ни о чём не говорили. Парень хоть и грамотным был, но читал в основном только газеты, да и то редко.

– Ты меня, Тася, на вы-то не величай – попросил молодой мужчина хозяйку дома. – Всё ж таки родственники мы с тобой теперя.

– Конечно, конечно – любезно согласилась девушка, и, поставив горячий чайник на стол, принялась разливать кипяток по чашкам.

Она пододвинула гостю сладости.

– Угощайся, пожалуйста – сказала Тася и, усевшись напротив родственника, о чём-то крепко задумалась. – Ты знаешь, Костя, – вдруг встревожено произнесла она – в последнее время я очень волнуюсь за Ивана. Он часто стал пропадать. Встречается с какими-то подозрительными людьми, у них там кружок на заводе – девушка вздохнула. – Муж постоянно говорит о свободе и равенстве для всех, и о правах рабочих…. Я в этом ничего не понимаю, но мне кажется, что Ваня в очень большой опасности…

Константин удивлённо посмотрел на невестку. Недавно, он и сам слышал от мужиков на рынке, что бунтуют в Уфе людишки, недовольство своё кажут. Что, дескать, власть им негожа. А где её взять другую-то? Из пакон веку царь с губернаторами правил, ну ни царя же заменивать?

– Ты не переживай, Тасенька, – попытался успокоить её Костя. – Ничего дурного в разговорах этих нет. Просто Иван сочувствие имеет, сердцем за народ мается. Да и разумный он у нас, с плохими людьми дружить не станет…

– Что вы, что вы, Костя, ой «ты». Я не говорю что плохие. Просто мне думается, что они очень опасное дело затевают…

Костя гостил у брата ещё час, но Иван дома так и не появился….

***

Это началось не вчера и не здесь, и закончиться грозило не завтра. Они вновь стояли плечо к плечу в едином пролетарском порыве. Раздавленные бесконечным произволом властей, бесправные, как могут быть бесправны лишь сосланные в далёкую Сибирь каторжане. Голодные, злые, потерянные…

– Управляющего сюда зови!!! Управляющего зови!!! – скандировала толпа рабочих у проходной железнодорожных мастерских всё громче и всё жёстче.

– Управляющего на месте нет. Он в отъезде, по делам в Петербурге – оправдывался его помощник Федяев, приземистый полноватый мужчина в смешно обтягивающем его сюртуке. – Прошу всех разойтись по местам!

Он сидел в коляске с извозчиком со всех сторон окружённый разгневанными людьми.

– Управляющего давай! Пусть не прячется! Не пойдём никуда, пока условия наши не выполните! – кричали возмущённые заводчане.

Один из них, протянул помощнику листок бумаги, уборно исписанный химическим карандашом.

Федяев глянул на него мельком.

– Требования? Господа, ну какие требования? К сожалению, я ничего не могу для вас сделать. Прошу, заканчивайте собрание! – вновь призвал он.

– Нам нужен восьмичасовой рабочий день! – стали слышны выкрики отовсюду.

– Повысьте жалованье, детей кормить нечем!

– Сколько ещё вы будите над нами измываться?!!!

Чёрная туча недовольства повисла над собравшимися. Волнение рабочих всё нарастало и вот-вот грозило вылиться в новое неудержимое противостояние.

– Я буду вынужден вызвать жандармов! – перешёл к угрозам помощник, густо покрывшись испариной – Вы за это ответите! – заорал он испуганно, как только кольцо возле его коляски стало сжиматься.

Активисты стояли в первых рядах и предопределяли действия толпы. Их знали поимённо не только свои соратники, но и полицейские царской охранки. «Бунтари», как называли большевиков власти, устраивали еженедельные маёвки, печатали листовки и воззвания, периодически организовывали стачки и митинги трудящихся.

Среди прочих лидеров особо выделялся Иван. Молод, бескомпромиссен, умён. Его слушали, ему подчинялись, за подающим большие надежды парнем беспрекословно шли. Вот и сегодня первое слово было за ним.

– Хорошо, мы разойдёмся! – громко произнёс он – Но работать будем восемь часов! Понятно?!

Федяев округлил свои маленькие, бегающие глазки.

– Вы сами не ведаете, что творите! – срывающимся голосом воскликнул помощник – Это неслыханная дерзость!

Но люди уже проследовали в цеха…

В губернской столице вновь нарастали протестные движения. В конце 1905 года повсеместно прошли забастовки на всех промышленных предприятий города. Железнодорожники и служащие прекращали работу. Трудящиеся под руководством большевиков освободили политзаключённых. Все готовились к решающим боям. И они не заставили себя ждать…

***

Холодным декабрьским днём на массовом митинге в сборочном цехе железнодорожных мастерских людские волны бурлили как пена. Всюду висели красные флаги, плакаты и транспаранты. Рабочие общались друг с другом, спорили, поочерёдно выступали на импровизированной сцене и пели революционные песни. Но далее медлить было нельзя…

– Товарищи! – наконец, обратился к собравшимся большевик Якунин, избранный накануне председателем Совета рабочих депутатов. – Нужно выставить посты вокруг здания!

И из цеха немедленно вышло несколько вооружённых дружинников.

Оратор проводил их взглядом.

Этот невысокого роста, щуплый на вид человек, возвышающийся сейчас на ящике из-под гаек, всегда вызывал особый трепет у слушателей. Высококлассный слесарь, доморощенный интеллигент, он заразился идеями всеобщего равенства давно и преподносил их всем страждущим как-то по-особенному, доступно.

Председатель, посмотрел на десятки, устремлённых на него глаз, и продолжил.

– Позавчера, в знак солидарности с московским пролетариатом, трудящиеся нашего города, объявили всеобщую бессрочную забастовку! Нами были прекращены все перевозки по железной дороге, созданы отряды рабочей милиции, выдвинуты очередные требования к властям. Но сильные мира сего остаются глухи к чаяниям народа. Так больше продолжаться не может! – подытожил Якунин – И мы предпримем другие, более решительные, шаги к достижению поставленных целей! Предлагаю начать вооружённое восстание! Кто «за», прошу голосовать!

Председатель одобрительно взглянул на лес взлетевших вверх рук.

– Единогласно – спокойно произнёс он и добавил. – А теперь следует арестовать начальника станции.

– Арестовать!!! Арестовать эту сволочь!!! – возликовали собравшиеся.

И уже через мгновение, отделившаяся от общей массы группа активистов, возглавляемая Иваном, ринулась к апартаментам начальства. Преодолев пешком заводской двор, она вошла в здание напротив. Громкий топот сапог по коридору, заставил «приговорённого» немало понервничать.

– Как вы смеете!!! – заорал возмущённый такой наглостью черни, одутловатый мужчина средних лет, в чей кабинет ворвались бесцеремонно – Всех в Сибирь! На дыбу! Сгною! – срывал несчастный голос, в то время как ему и его гостям, жандарму и казачьему офицеру, рабочие связывали руки – Сгною!!! – повторял он вновь и вновь.

– Сгноишь. Сгноишь – говорил Иван, закрывая всех господ в одной комнате – А, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети – улыбался он довольно. – Эх, шлёпнуть бы вас сейчас эксплуататоров – разочарованно выдал большевик сидельцам за дверью – Да видать уже в другой раз…

Он положил ключ от кабинета себе в карман и, незамедлительно, отправился вместе с остальными обратно в мастерские, где собрание митингующих перерастало уже в нечто большее.

– Товарищи, там солдаты! – выкрикнул кто-то из рабочих, показывая на улицу.

И забастовщики все как один кинулись к окнам.

К мастерским подтягивались войска. Серые шинели с винтовками наперевес выстраивались в стройную шеренгу. Из мешков с песком по всему периметру завода сооружались оборонительные укрепления.

– Началось – сказал Якунин, с тревогой в голосе. – Дадим вооружённый отпор властям! – воззвал он к своим соратникам – Покажем, на чьей стороне правда?!

– Покажем!!! – прогремел единодушный ответ, а следом и первый точный выстрел…

***

Словно в раю она взлетала к небу, и вновь, будто птица, парила вниз, туда, где всё благоухало и цвело…

– Шибче качай! Шибче! Ещё! Ещё! – кричала радостно Мотя, запрокидывая голову.

– Убьёшьси, шальная! – смеялся над нею Константин.

Он раскачивал Матрёну на качелях, а она «летала» то вверх к самым облакам, до которых можно было достать рукою, то вниз. Вверх и снова вниз…

– Ах, какая же я счастливая!

Молодая женщина закрыла глаза.

– Кость, ты меня любишь? – и, не дождавшись ответа, сказала – А я тебя так люблю, что аж сердце заходится. Дышать не могу без тебя! Слышишь?

Но счастливице никто не ответил. Мотя открыла глаза и глянула туда, где ещё недавно стоял её муж, но его на месте не было.

– Костя, ты где? – окликнула Матрёна супруга ещё раз и стала смотреть по сторонам, ожидая, что Константин вот-вот объявится.

Качели продолжали летать с прежней силою, но уже не радовали её. Да и природа будто поменялась. Сочная зелень, сделалась серой, пожухла, увяла. Совсем перестали петь звонкие птицы. Тишина и покой воцарились кругом.

Мотя заволновалась.

– Костюшка, я хочу слезти! Где ты? Останови качелю, я боюсь!

Но Кости будто след простыл…

Женщина попыталась спрыгнуть сама, однако этот чёртов маятник не давал ей этого сделать. Он продолжал раскачивать её всё сильнее и сильнее, и сильнее… Матрёну охватил ужас. Сейчас она разобьётся! И тут, качели подняли наездницу в самый край, и она поняла, что срывается.

– Аааааа! – завизжала Мотя.

Проснулась. Села…

– Спи, Мотюшка. Спи, ягодка – обнял супругу Константин.

– Ой, чёй-то сон какой-то нехороший приснился.

У Матрёны защемило внутри.

– Ложись. Не думай о худом. Всё хорошо будет…

Женщина проверила люльку, в которой спала новорожденная Настёна, и снова легла. Закрыв глаза, ей показалось, что кто – то стучит.

– Кость, стучит ктой-то.

– Тебе померещилось.

– Я говорю стучит…

Костя проснулся, прислушался. И вправду стучат. Он встал, надел валенки, накинул телогрейку и вышел.

– Кто там? – спросил мужчина негромко в сенях.

– Кость, это я Иван, открывай – услышал Константин голос брата.

Костя распахнул дверь. На пороге действительно стоял Иван, но не один. С ним вместе была Тася и ещё какой-то парень.

– Здоров, братуха! – обрадовался Константин.

И братья обнялись.

– Давайте проходите, а то студёно – пригласил гостей в дом Костя.

И те незамедлительно зашли внутрь. У порога Иван остановился.

– Познакомься, – сказал он Константину, показывая на своего спутника, высокого, как каланча, худого некрасивого парня – это Сергей Полищук, мы работаем вместе.

Костя протянул незнакомцу руку.

С печи, кряхтя, слезали родители.

– Ванечка, родимый – кинулась мать на шею сына – А чего ж поздно так? И дажно не сообщили?

– Здравствуй, мамань – поцеловал уставший Иван родительницу. – Мне б с отцом переговорить. Тороплюсь я…

– Как? Ужо? – испуганно посмотрела пожилая женщина на повзрослевшего отпрыска – Случилось чего?

– Нет, дела. Ты нам чайку поставь, Тася очень замёрзла…

Марфа отправилась в сени разводить самовар. В это время, отодвинув цветастую занавеску, из соседней комнаты вышла Мотя. Она увидела юную гостью и приблизилась к ней.

– Здравствуй, я Матрёна, жена Костина. А тебя как звать, величать?

– А я Тася…

– Ну, наконец-то Иван показал нам супругу свою, а то уж думали не свидимся никогда…

– Родная, согреть бы Тасю надобно – обратился к жене Константин.

Мотя посмотрела на озябшее создание.

– Ой, батюшки, а ты и впрямь как снегурка холоднющая. Дай-ка я тебе шаль, да чулочки вязаные принесу – засуетилась Матрёна и снова упорхнула в соседнюю комнату.

В это время мужчины на лавки расселись. Иван осмотрелся. Обстановка в горнице была прежняя – длинный стол, железная кровать, сундук, буфет, полати, русская печка. Старший брат взглянул на отца.

– Тять, сказать чего надо – опустил он отчего-то глаза – Оставь у себя на время Тасю. Некуда мне её с собой брать пока.

– Дык, конечно, об чём разговор, – подхватился Тимофей – а ты собрался далече?

Иван немного помолчал, а после ответил.

– Ищут меня….

Отец замер.

– Кто?

– Полиция…

– Сынок, ты чего наделал?

– Долгая история…

Тимофей отрицательно покачал головой.

– Нет уж сынок, всё выкладывай…

Иван задумался, погладил свою щетинистую щёку и вспомнил недавнюю историю. О том, как стычка протестующих с блюстителями порядка продолжилась.

Полицейские и военные окружили мастерские со всех сторон, оставив единственную лазейку, по которой ещё можно было унести ноги.

На требование властей сдаться, реакции не последовало. Рабочие начали отстреливаться из окон имеющимся у них арсеналом. Иван бросил в противника пару гранат, разметав тем самым обложивших завод солдат, и продырявил с десяток казённых шинелей. Рядом уже сложили головы его товарищи. Многие были ранены. Со стороны противника застрочил пулемёт, и силы противоборствующих стали не равны.

– Уходить надо! – крикнул Якунин, ткнув наганом в люк канализации.

– Согласен! – отозвался Иван – Полезайте, а я за вами!

Люди потихоньку начали спускаться вниз. Шальные пули продолжали лететь россыпью, и одна из них всё же достигла цели.

– Чтоб тебя! – выругался Иван, и, схватившись за раненое плечо, снова прицелился.

Истратив последний патрон, он приготовил финальный аккорд.

– Получайте, сволочи! – метнул он гранату в сторону служивых и, увидев, как двое упали на землю, с чувством удовлетворения покинул цех.

Соображая, посвящать отца в свои дела или нет, Иван всё же ответил.

– Митинговали мы, восстание планировали. Власти узнали о том. Была перестрелка. Несколько человек погибло. Теперь нас разыскивают. Схорониться мне надо, пока всё не уляжется. А Тасю девать некуда.

В воздухе повисла гробовая тишина.

– А вот и я – вернулась Матрёна с ворохом одежды – Я тебе вещички тёплые принесла. Давай раздевайся. Греться будем – вновь обратилась она к Таисье.

Девушка сняла своё тоненькое пальтишко.

– Батюшки, да ты никак на сносях! Вот радость-то какая! – всплеснула руками Мотя – Сколь ходить-то ишо осталося?

– Месяцев пять – ответила Тася.

– Ну и хорошо. Это с первым долгонько, а далее и времечко замечать не будешь – засмеялась Матрёна и на мужа посмотрела.

Тот улыбнулся супруге в ответ, а после взглянул на Тимофея.

Что в этот момент творилось в душе у отца, знал только он. Ругать Ивана Тимофей не мог? Отец давно уж доверял сыну, тот столь годов самостоятельно живёт. Ну уж, а если бунтовать затеял со товарищами, значится, приспичело его…

Оставалось только переживать…

– Ну что ж! На том и сойдёмси – крякнул, наконец, хозяин дома, стукнув ладонью по столу – Тася покась остаётся у нас. Здесь ей худо не будет, сам знашь – посмотрел Тимофей на Ивана. – Ну, уж а ты побереги себя, сынок, мать за христа ради пожалей – прослезился отец.

И Иван ушёл в ночь…

***

Они сидели рядком на лавке перед непрошенными гостями.

От керосиновой лампы в комнате было светло. Мерно тикали на стене часы-ходики. В русской печи покойно потрескивали берёзовые дровишки.