Автоматические записи Вл. Соловьева

Медиумические записи Соловьева, нами публикуемые, суть психопатологические факты с точки зрения психиатрической науки, и, в другом плане, – «соблазн», «прелесть», «искушение» с точки зрения верующего христианина. Этот болезненный ущербный психологизм не умаляет, однако, значительности той мистической темы, под знаком которой прошла вся духовная жизнь Соловьева. Поэтому мы считаем нелишним напомнить основные идеи, определяющие эту тему.

Что такое София? По определению Владимира Соловьева, «она есть полнота или абсолютная всеобщность бытия, предшествующая всякому частичному существованию и превосходящая оное. Это универсальная субстанция, это абсолютное единство есть существенная Премудрость Божия (χόχμά, Σοφια)» (Влад. Соловьев. Россия и Вселенская Церковь. М., 1911. С. 326). Ее тварный антитип – Душа Мира (ψυχή) του κοσμου, anima mundi. Weltseele). Идея мировой души существенна для миросозерцания Платона («Тимей»), она же занимала видное место в учении гностиков, Платона{17}и неоплатоников. Аналогичную идею можно найти у Якова Беме. Она определительна для теософско-философской концепции Шеллинга. Вся поэзия нового времени развивается под знаком этой идеи – достаточно указать на Данте и Гете.

Идея Софии не противоречит христианской догматике. Еще в Ветхом Завете утверждается эта идея с достаточной очевидностью. Книга Бытия открывается словами, не совсем точно переведенными на русский язык: «В начале сотворил Бог небо и землю». По-еврейски: Берешит бара элогим'ет гашшамайм ве'ет га'арэи (Быт. I. 1). Соловьев настаивает на том, что слово «Берешит» (εν αρχῆ или ενκεφαλαιψ, in principio, seu potius in capitulo) нельзя понимать как наречие. Слово «решит» есть существительное женского рода (соответствующий мужской род – рош, caput{18}, глава). В главе VIII Притчей Соломоновых Премудрость χόχμά говорит о себе: «Ягве канани решит дарко – Иегова обладал мною как основанием (женский род) пути своего». «Таким образом, – поясняет Соловьев, – Вечная Премудрость и есть решит, женское начало или глава всякого существования, как Иегова, Ягве Елогим, Триединый Бог, есть рош, его активное начало или глава»{19}.

В Притчах Соломоновых Премудрость открывает тайну о себе: «От века я помазана, от начала прежде бытия земли» (VIII, 22, 23). И далее: «Тогда я была при Нем художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицом Его во все время» (VIII, 30). София, Премудрость есть субстанция Божества, есть «неотъемлемое от него начало, сердце всех трех ипостасей, тогда как душа мира есть тварь и первая из всех тварей materia prima и истинный substratum нашего сотворенного мира»{20}. Душа мира не сущее божество, а становящееся. Она в хаосе, в анархии, во множественности, но она неудержимо стремится к гармонии, порядку, единству. Ее задача – отождествиться с вечною Премудростью. «Χοχμα, Σοφια, Божественная Премудрость не душа, но ангел-хранитель мира, покрывающий своими крылами все создания, дабы мало-помалу вознести их к истинному бытию, как птица собирает птенцов своих под крылья свои. Она – субстанция Святого Духа, носившегося над водною тьмою нарождающегося мира» (Влад. Соловьев. Россия и Вселенская Церковь. М., 1911. С. 347). Не углубляясь в теологическую и метафизическую критику этих гностических идей по существу, нельзя, однако, не отметить некоторой терминологической неустойчивости в определении Софии. Здесь явно смешение идеи гностической с идеей церковно-христианской. Догматическая неясность не исключает, однако, относительной правды. Непосредственный мистический опыт церкви совпадает отчасти с личным опытом таких мистиков, как Яков Беме, Баадер, Парацельс, Сведенборг и др. В письме к гр. С. А. Толстой (рожд. Бахметьевой) от 27 апр. 1877 г. из Петербурга Соловьев пишет: «У мистиков много подтверждений моих собственных идей, но никакого нового света, к тому же почти все они имеют характер чрезвычайно субъективный и, так сказать, слюнявый. Нашел трех специалистов по Софии: George Gichtel, Gottfried Arnold и John Pordage{21}. Все трое имели личный опыт, почти такой же, как мой, и это самое интересное, но собственно в теософии все трое довольно слабы, следуют Бэму, но ниже его. Я думаю, София возилась с ними больше за их невинность, чем за что-нибудь другое. В результате настоящими людьми все-таки оказываются только Парацельс, Бэм и Сведенборг, так что для меня остается поле очень широкое…» (Письма. Т. 2. С. 200).

Учение о мировой душе было не чуждо и отцам церкви (Григорий Нисский). В их творениях мы находим идею единого «естества» твари. И некоторые новые православные богословы-мистики склонны утверждать идею Души Мира. Даже такой осторожный писатель, как Феофан (затворник), не решавшийся иногда переводить точно писания иных отцов церкви, когда ему казались опасными их мистические идеи, утверждает, однако, с совершенной определенностью идеи Мировой Души. «Субстракт всех… сил – душа мира, – пишет он одному из своих корреспондентов. – Бог, создав сию душу невещественную, вложил в нее идеи всех тварей, и она инстинктивно, как говорится, выделывает их, по мановению и возбуждению Божию. Душа создана вместе со словом: да будет свет. Свет сей – эфир, есть оболочка души. Словами: да будет – творилось нечто новое… Во второй день – твердь. Когда Бог говорил: да изведет земля…, то Ему внимала душа мира и исполняла повеленное» (Собр. писем святителя Феофана. Выпуск второй. М., 1898. С. 108.

«В отношении к твари София есть Ангел-Хранитель твари, Идеальная личность мира. Образующий разум в отношении к твари, она – образуемое содержание Бога-Разума, „психическое содержание“». Его, вечно творимое Отцом через Сына и завершаемое в Духе Святом: Бог мыслит вещами (Свящ. Павел Флоренский. Столп и утверждение истины. М., 1914. С. 326).

В Евангелии от Иоанна, в посланиях ап. Павла, в Апокалипсисе, да и вообще в Новом Завете мы постоянно находим идею «жилища на небесах», «нерукотворного дома», «храмины небесной» – вот эти «многие обители»{22} в дому Отца составляют как бы основу вечного бытия, Небесный Иерусалим, царство Премудрости Божией. Автор Апокалипсиса сравнивает сходящий от Бога с неба Иерусалим с «невестою, украшенною для мужа своего»{23}. Вот эта «Невеста Агнца» и есть Премудрость или небесный аспект Вечной Церкви. Ветхозаветный автор «Песни Песней» как бы перекликается с прозорливцем новозаветным; в «Пастыре» Ерма{24}мы находим ту же идею «божественной невесты». Тут нет противоречия с церковными догмами. Если верующие не сомневаются, что у отдельной личности есть ангел-хранитель, если он есть и у отдельных церквей (о чем ясно сказано в Апокалипсисе), то странно было бы предположить, что нет такого Ангела-Хранителя у всей Церкви в ее совокупной цельности.

Рассудочные попытки осмыслить мистический опыт, касающийся Софии, приводили иногда к отождествлению Премудрости с Логосом, а иногда с Духом Святым (Ориген), однако такие неосторожные отождествления никогда не получали церковной санкции. София как художница, как созидательница красоты и Сама Красота, как образ прекрасного целомудрия, как полнота бытия – есть ангельский аспект Церкви – «το πλήφρωμα τού παυία ενπᾶσι πληρωμευον» (Посл. к Ефес. I, 22–23). Русская церковь, как известно, бережно и внимательно лелеяла идею Софии, чему доказательство великолепная символика нашей иконописи. Об отношении Софии к личности Богоматери и к космической богоматерии не приходится распространяться в этой краткой заметке. Очевидно только, что Богоматерь есть совершеннейший образ идеальной Вечной Женственности, и, как символ целомудреннейшей красоты, является реальным залогом того, что Мировая Душа воистину может отождествляться с предвечною Софией.

Такова христианская концепция Софии, от которой Соловьев мало уклонялся в теоретических работах. Иное дело психология философа-поэта. В этом плане он был «широк», и иногда слишком широк{25}. Троекратный духовный опыт, запечатленный им в знаменитой поэме «Три свидания», был не единственным. Постоянные видения и голоса сопутствовали его жизненному подвигу. Ничего странного в этом нет. Мы даже не знаем святых и подвижников, которые были бы свободны от искушений, тем более Соловьев мог соблазняться, изнемогая в борьбе с темною силою.

Биографические данные укрепляют нас в мысли, что какая-то аберрация была свойственна психологии гениального мыслителя и мистика. Об этом свидетельствует беспокойная влюбчивость поэта, его увлечение земными возлюбленными, в которых ему мерещились воплощения вечно-женственной красоты. За этими увлечениями следовали разочарования. В одном неизданном письме, обращаясь к своей возлюбленной, в идеальном совершенстве которой ему пришлось разочароваться, он с убийственной иронией говорил, что он верил в нее, как в Софию, а теперь убедился в том, что она Матрена, одна из многих Матрен и не более того{26}.

Его возлюбленные не решались самих себя признать воплощениями идеальной женственности. Только одна особа, встретившаяся на его пути и вовсе его не пленившая, считала себя воплощенною Софией. Это была известная покойная ныне Анна Шмидт, женщина во многих отношениях замечательная, которую нам довелось знать лично. Эта встреча была назидательна для Соловьева. Это было ему как предостережение свыше. Незадолго до своей смерти, 22 апреля 1900 г., он писал ей: «Исповедь Ваша возбуждает величайшую жалость и скорбно ходатайствует о Вас пред Всевышним. Хорошо, что Вы раз это написали, но прошу Вас более к этому предмету не возвращаться. Уезжая сегодня в Москву, я сожгу фактическую исповедь в обоих изложениях – не только ради предосторожности, но и в знак того, что все это только пепел. А о том, что под пеплом, я Вам расскажу сон одной давно умершей старушки. Она видела, что ей подают письмо от меня, написанное обыкновенным моим почерком, который она называла pattes d'araignée{27}. Прочтя его с интересом, она заметила, что внутри завернуто еще другое письмо на великолепной бумаге. Раскрыв его, она увидела слова, написанные прекрасным почерком и золотыми чернилами, и в ту минуту услыхала голос мой: „Вот мое настоящее письмо, но подожди читать“, и тут же увидела, что я вхожу, сгибаясь под тяжестью огромного мешка с медными деньгами. Я вынул из него и бросил на пол несколько монет одну за другой, говоря: когда выйдет вся медь, тогда и до золотых слов доберешься. – Советую Вам, Анна Николаевна, этот сон применить и к себе»{28}.

Старушка, увидевшая вещий и символический сон, была Анна Федоровна Аксакова, дочь поэта Тютчева.