Дела-то житейские...

Квартирный вопрос

Маринка нежилась в шезлонге, подставив лицо ласковому сентябрьскому солнцу, а перед ней расстилалось целое море крыш. Там, внизу, в ущельях улиц сновали машины, спешили прохожие, кипела жизнь большого города, а здесь, в вышине, были только она и птицы. Слева сиял купол собора, справа зеленым островом раскинулся парк. Девушка всего две недели назад приехала в Петербург, ей только предстояло узнать, что это за собор, как называется парк, куда ведет эта улица. Город манил, как непрочитанная, но давно желанная книга, сколько в ней интересных страниц – листай и листай.

Марина Субботина родилась и выросла в тихом провинциальном городке. Девочка старательно училась, да и как иначе, если мама завуч школы? Беззаботное детство закончилось, когда Маринка училась в седьмом классе. Онкологию у мамы обнаружили слишком поздно, сгорела она быстро, семья не успела опомниться, как осталась без своего основного стержня. А через год отец женился второй раз.

Новую папину жену звали Ларисой. Она была молода, хороша собой, разумна. И, в общем, никаких претензий у Маринки к ней не было, кроме того, что мачеха заняла рядом с отцом место, предназначенное маме и ей, дочери. Тут бы самое время развернуться всем прелестям подросткового возраста, но нет, Марина по-прежнему хорошо училась, исправно ходила в школу и не причиняла никому особых хлопот. Бунт имеет смысл, если есть кому на него реагировать, а если все вокруг заняты собой, если всем фиолетово, что там происходит в твоей жизни, то и смысла в бунте нет никакого. Вскоре в семье родился мальчик, и вновь в квартире обитала счастливая семья Субботиных: папа, мама и сынок. Маринка стала чем-то вроде рудимента бывшей семьи. Лишний элемент – так она видела ситуацию. Ее не обижали, о ней заботились, все необходимое покупали – вроде бы и жаловаться не на что, но холодно и тоскливо стало ей дома. Лариса честно пыталась подружиться с падчерицей, однако быстро поняла, что это бесполезно, свернула деятельность в этом направлении и заняла позицию нейтралитета.

Марина решила, что может рассчитывать только на себя. У нее появилась цель – уехать учиться в Петербург. Почему именно туда? Ведь она никогда не бывала в этом городе, видела его только на экране телевизора и знала по рассказам мамы, окончившей Петербургский педагогический. Они планировали съездить в гости к маминой институтской подруге, да так и не успели. Петербург стал для Маринки Городом Мечты. Она прекрасно сдала ЕГЭ, получила отличный аттестат и объявила о своем решении отцу. Тот удивился:

– Зачем ехать за тридевять земель, когда рядом с домом есть учебное заведение – медико-фармацевтический колледж, тебя с твоим аттестатом туда примут безоговорочно. Фармацевт – отличная специальность для женщины. В тепле, чистоте, в женском коллективе, спокойно день отработала – и домой, к семье.

– Хочу получить высшее образование, учиться в Петербурге, – стояла на своем дочь.

Лариса падчерицу поддержала:

– Пусть едет, пробует свои силы. Чем выше целится, тем выше взлетит. Она разумная девочка, у нее получится.

Сошлись на компромиссном решении: отец отпускает дочь в Петербург и финансирует учебу, насколько позволяют доходы семьи, а она подает документы в Санкт-Петербургский химико-фармацевтический университет. В принципе Маринке было не так важно, в каком университете учиться, главное – уехать в Питер. В восемнадцать лет пятилетний срок обучения кажется огромным, целая жизнь в северной столице, а дальнейшее будущее теряется в туманной дали. Это еще когда-а-а будет!

Маринка приехала в незнакомый город одна. В паспорте лежала бумажка с двумя номерами телефонов. Первый телефон принадлежал старушке, у которой можно снять угол, его добыла для падчерицы Лариса. Второй телефон принадлежал маминой институтской подружке, его нашел отец. Оставив вещи в камере хранения, Маринка позвонила по первому номеру.

Ираида Соломоновна предложила встретиться в саду ТЮЗа, возле метро "Звенигородская". Старушка оказалась совсем не такой, какую ожидала увидеть Марина, да и старушкой-то ее нельзя было назвать – почтенная дама в летней шляпке на крашеных кудряшках. Маникюр, серьги, кольца, яркий платочек на дряблой шее – все с претензией на шик. И взгляд соответствующий, оценивающий, сверху вниз. Разговор происходил на лавочке. Девушка честно ответила на вопросы Ираиды Соломоновны и, видимо, прошла «кастинг», из сада они отправились в квартиру. Доро́гой хозяйка квартиры вещала:

– Мои условия такие: никаких гостей, городской телефон никому не даешь, кроме родителей, сама звонишь в крайнем случае, домой возвращаешься не позже девяти часов вечера. Я ложусь спать в десять, после этого никаких хождений по квартире. Если идешь в театр или куда-то еще, заранее позаботься, где будешь ночевать, и не забудь позвонить, предупредить, чтобы я не беспокоилась. Питаться будешь в студенческой столовой, в кафе – где хочешь, но никакого топтания на кухне. Максимум – можешь сварить яйцо, кофе. И никакой грязной посуды в раковине, замоченного белья в ванной. Платишь за проживание авансом, за месяц вперед.

Наконец пришли. Квартира оказалась такой необычной, что девушка забыла обо всех «условиях». Она располагалась в мансарде бывшего доходного дома, попасть в нее можно было из парадного соседнего, примыкающего к нему здания. Сразу за дверью квартиры оказалась еще одна лестница в пять ступенек. Дальше площадка с монстерой в кадке и круглым окном, выходящим во двор-колодец, затем поворот, еще несколько ступенек и, наконец, жилая часть квартиры.

По одну сторону коридора – санузел и узкая длинная кухня с полукруглым окном, тоже выходящим во двор. Кухня была похожа на коммунальную: два разномастных холодильника делили пространство на две части, у окна стол, покрытый клеенкой, две табуретки, а в углу круглый белый стол с легкими полукреслами и фотообои с изображением улицы, идущей к морю. Словно уголок южного кафе.

По другую сторону коридора – две небольшие комнаты. Одну занимали сын хозяйки с женой, вторую сама хозяйка.

В комнате Ираиды Соломоновны стоящий перпендикулярно к стене шкаф отгораживал закуток, в котором за кисейным пологом находилась кровать хозяйки. Дальше стояли диванчик, на котором предстояло спать Марине, напротив сервант времен СССР с коллекцией фарфоровых статуэток, в углу стол-книжка, над ним висел телевизор. А рядом с диванчиком – та-дам! – выход на просторную, до самого края крыши, террасу с шезлонгом, кофейным столиком и цветущими геранями в горшках. Справа и слева от террасы простиралась крыша с антеннами, дымоходами. Маринка почувствовала себя в гостях у Карлсона. И какой чудесный открывался с террасы вид на город! Девушка смирилась со всеми условиями хозяйки, лишь бы остаться в этой квартире. Впрочем, выбора у нее все равно не было.

Начались студенческие будни, новая, непривычная жизнь: новые лица, новые предметы и учителя. Однокурсники быстро перезнакомились, на глазах складывались компании, завязывались дружбы, у кого-то до конца учебы, а у кого-то на всю оставшуюся жизнь. Марина была довольно замкнутой особой, с людьми сходилась не быстро, но и у нее появилась приятельница Люся, почти землячка. Обе девушки скучали по дому, по привычному укладу быта. Какой бы ни была интересной жизнь в столичном городе, она немного пугала обеих. Вот и ухватились друг за друга, вдвоем не так страшно. После лекций подружки вместе бежали в столовку, потом готовились к следующим занятиям на лавочке в Ботаническом саду, либо гуляли по городу. Они купили туристическую карту Петербурга и, ориентируясь по станциям метро, осваивали город по кусочкам. Частую дождливую погоду пережидали в кино или недорогой закусочной.

В съемный угол Марина возвращалась ближе к «комендантскому часу» – к девяти часам вечера. Люсе повезло, ей удалось заселиться в общежитие, а Марине там места не хватило. А может, не хватило настойчивости, чтобы это место отвоевать. Пришлось приспосабливаться к требованиям квартирной хозяйки.

Ираида Соломоновна, бывший педагог, всерьез взялась за воспитание новой жилицы. Любимым словом хозяйки было «нельзя». Она постоянно приводила в пример квартирантке бывшую жилицу Танечку, и Марина уже тихо ненавидела эту незнакомую образцово-показательную девушку. Похоже, та была ангелом бестелесным и не нуждалась ни в еде, ни в душе, не занимала туалет и не развешивала на балконе свое белье. У Марины так жить не получалось, и поэтому она постоянно зарабатывала замечания. Теперь девушка поняла, что равнодушие мачехи было не худшим вариантом, оказалось, что гораздо труднее вынести такое пристальное внимание, каким опутала ее Ираида Соломоновна. Маринка честно старалась соответствовать всем требованиям.

В этот воскресный день хозяйка ушла в гости, ее сын-художник с женой, тоже художницей, укатили на несколько дней «на плэнэр», и Марина на террасе наслаждалась теплым сентябрьским днем и покоем. Она сидела в шезлонге, любуясь городом с высоты крыши, и раздумывала, как же построить добрые отношения с Ираидой Соломоновной. Ведь незнакомой Танечке это удалось, значит, возможность существует. И Маринка не придумала ничего лучше, как устроить уборку в комнате. Инициатива, как известно, наказуема, что в итоге и получилось.

Стерев пыль со всех горизонтальных поверхностей, Марина открыла сервант. Стоило только коснуться тряпкой пыльной стеклянной полки, как та вдруг накренилась, и коллекция фарфора поехала вбок. Оказалось, что один из штырьков, на которых держится полка, сломан. Перепуганная девушка удержала полку, на пол упали только фарфоровый заяц и декоративное блюдце, стоявшее на подставке с самого края. Заяц лишился уха, а блюдце раскололось на две части. Уфф. Всё могло обернуться гораздо хуже. Марина решила, что завтра же купит клей и починит фарфоровые вещицы. Набрав ведро воды, она взялась за полы. Мокрый пол весело желтел в косых лучах закатного солнца. Вдруг сзади раздался сдавленный крик. Маринка оглянулась. В дверях стояла Ираида Соломоновна и смотрела на нее с таким ужасом, словно увидела вместо жилицы чудовище.

– Ты… ты что наделала?!

– Я? Полы решила помыть… прибраться в комнате… пыльно тут… было.

– Это паркет! Его нельзя мыть! Ты испортила мне полы!

Тут Ираида Соломоновна узрела останки зайца и блюдца на письменном столе и перешла на визг.

– А это еще что такое? Ты зачем полезла в сервант?! Что ты там искала? Кто разрешил тебе лазить в моих вещах?

– Я пыль протирала, а там полка качается. Я все починю, склею… Или новые куплю.

– Ты? Купишь?! Да ты знаешь, сколько стоят эти вещи? Это же антиквариат! Я так и чувствовала, что нельзя тебя одну в квартире оставлять. Сразу полезла по шкафам шарить.

– Я не шарила! Я хотела как лучше, доброе дело сделать!

– Не ври! Кому другому сказки свои рассказывай.

Марина поняла, что оправдываться бесполезно, хозяйку не переубедить. Соревнование с безупречной Танечкой она явно и окончательно проиграла.

Никогда еще ее не подозревали в воровстве. От обиды слезы застили глаза. Марина вытащила из-под дивана чемодан и побросала в него свои вещи. Ираида Соломоновна, выпустив пар, внимательно за ней наблюдала.

– Все собрала? Я тут моток кружев найти не могу, может, случайно к тебе попал?

Она подошла и бесцеремонно обыскала чемодан.

– Хм, нет. Ты можешь идти куда хочешь, а чемодан твой пока побудет у меня. Рассчитаешься за ремонт антиквариата, тогда и вещи заберешь.

Ираида Соломоновна захлопнула чемодан, застегнула замки и сунула его под кровать.

Марина вышла из парадного и остановилась в растерянности. Куда идти? Денег у нее оставалось немного, только-только дотянуть до даты отцовского перевода. А сколько придется отдать бывшей хозяйке, чтобы выкупить чемодан? Позвонить отцу, попросить помощи? А как же ее самостоятельность и независимость? Что придется выслушать от отца? Была бы жива мама, она бы все поняла. Марина вспомнила о маминой подружке и позвонила ей.

Анна Антоновна отнеслась к девушке сочувственно:

– Конечно, Мариночка, приезжай. Буду рада с тобой познакомиться. Вместе что-нибудь придумаем.

Анна Антоновна Гусева жила недалеко, в районе Пяти углов. Вскоре Марина оказалась в классической питерской коммуналке.

Семья маминой подруги занимала две комнаты и состояла из нее, ее мужа и двоих сыновей. Маленькая, проходная комнатушка служила одновременно гостиной, столовой и учебной комнатой мальчишек. В большой комнате находилась спальня с двухъярусной кроватью для сыновей и супружеским ложем родителей, отгороженным затейливой китайской ширмой.

Кроме Гусевых в квартире проживало еще три семьи. На общей кухне теснились две газовых плиты и четыре разнокалиберных стола, над ними громоздились какие-то допотопные полки. Кафельная плитка местами выкрошилась, стены окрашены грязно-зеленой краской. Зато высоченные потолки украшала роскошная, прямо-таки дворцовая лепнина. Из центра розетки вместо люстры свисала лампочка на длинном шнуре. В ванной с такими же щербатыми полами и зелеными стенами под потолком висели четыре таза, вокруг мутного зеркала в старинной оправе приколочены четыре полочки с мыльницами и прочими умывальными принадлежностями. Весь этот коммунальный антураж показался Марине странным, неприятным. Неужели в самом парадном городе страны люди по-прежнему живут так же неустроенно, как сто лет назад? Что-то ей эта экзотика не очень…

Анна Антоновна отнеслась к дочери подруги радушно, пригласила к столу, к семейному ужину. Остальные члены семьи приняли ее доброжелательно-равнодушно. Выслушав рассказ Марины о случившейся с ней неприятности, Анна Антоновна успокоила девушку:

– Не расстраивайся, дорогая. Конечно, мы тебя приютим на первое время, а там видно будет. Может, после зимней сессии в общежитии местечко освободится. А пока устроишься на этом диване. Нет-нет, никаких денег я не возьму. Бедная Аллочка, бедная моя подружка! Так рано ушла из жизни! Такое несчастье! Так мы с ней и не повидались… Всё собирались, всё планировали. То одно мешало, то другое. Кто ж знал…

Питаться будешь с нами. Если хочешь, можешь продукты покупать, приносить в общий, так сказать, котел. Мне готовить что на четверых, что на пятерых – какая разница? А что касается этой мегеры Ираиды, то пусть сначала вернет деньги за две недели проживания. Ты ведь заплатила за месяц вперед? Так? А прожила только полмесяца. Там посмотрим, кто кому и сколько должен. В выходные сходим с тобой вместе за чемоданом.

Жить в гостиной оказалось неудобно. Семья допоздна смотрела телевизор, расположившись на диване. Старший сын часто засиживался за уроками до часу ночи, в школу он ходил во вторую смену, а вечерами пропадал в тренажерном зале. Марине приходилось вставать в полседьмого, чтобы не опоздать в институт, и она хронически не высыпалась. На лекциях клевала носом под монотонные голоса преподавателей и ничего не могла с собой поделать.

Между тем доброжелательность Анны Антоновны постепенно шла на убыль. Раздражение прорывалось в интонациях в разговорах с сыновьями, с мужем, но Марина чувствовала, что причина именно в ней, квартирантке. И она тут не виновата, как бы ни старалась вести себя незаметно, просто чужой человек в доме мешал, как соринка в глазу.

Соседи смотрели на квартирантку косо, едва кивали в ответ на «здрасте». Понять их можно – и так народу полная квартира, да тут еще лишний человек в очереди в ванную по утрам.

«Час икс» настал довольно скоро. Анна Антоновна вернулась из кухни сильно не в духе, раздраженно бухнула чайник на обеденный стол.

– Нет, Марина, извини, но так больше продолжаться не может. Зачем мне эти разборки с соседями? Маргарита Львовна жалуется, что ты пользуешься ее мылом и полотенцем, каждый раз, заходя после тебя в ванную, обнаруживает их мокрыми. А Виталий Иванович упрекает меня, что ты таскаешь у него сахар из сахарницы. Я понимаю, что может быть это не так, но до твоего появления в квартире мы ладили с соседями. И с мужем мне неприятности не нужны.

– Что, Денис Николаевич тоже на меня жалуется? Вроде бы, он ко мне хорошо относится, – удивилась Марина.

– Даже слишком хорошо, я бы сказала, – холодно вымолвила Анна Антоновна, смерив девушку надменным взглядом, – короче, кончилось мое терпение. Собирай вещи и уходи.

И опять Марина оказалась на улице, только теперь ей совсем некуда было идти.

Поразмыслив, изгнанница отправилась в студенческое общежитие на улицу Рентгена, к Люсе, но прорваться мимо вахтерши без пропуска не удалось. Та стояла насмерть. Не помогли ни студенческий билет, ни слезная просьба. И телефон подружки, как нарочно, был недоступен. Марина топталась перед общежитием, надеясь встретить кого-либо из знакомых. Бесполезно. Между тем быстро темнело. С неба моросил то ли дождь, то ли снежок, первый в этом году. Марина побрела к трамвайной остановке. Куда ехать – сама не знала, но не сидеть же ночью на улице. Подошел трамвай, идущий на Финляндский вокзал, она села и поехала, решив, что в такой ситуации ночевка на вокзале это – единственный выход.

Она вошла в просторный, ярко освещенный зал ожидания. Пассажиров в этот поздний час было немного. Марина сдала вещи в камеру хранения, в круглосуточном буфете выпила чай с полузасушенным кексом, без труда нашла свободное кресло и попыталась заснуть. Пластиковое сиденье было неудобным, мешали яркий свет, объявления диктора о прибытии и отправлении поездов, страх, что ее могут обокрасть или выгнать на улицу. Навалилось все враз: растерянность, обида, одиночество. Нарастала паника, Марине стало трудно дышать, она выбежала на перрон, походила вдоль состава, чтобы успокоиться. Поезд отправлялся в Стокгольм. Пассажиры занимали места в комфортабельных купе, впереди у них приятное путешествие. Одна она такая неприкаянная. Сесть бы в поезд и уехать домой, к маме, в беззаботное детство. Но туда поезда не ходят… А возвращаться жалкой собачонкой в дом, где хозяйничает Лариса, Марине не хотелось.

Подремав перед рассветом пару часов, девушка кое-как привела себя в порядок в вокзальном туалете и поехала в университет. Она честно пыталась конспектировать лекцию, но монотонный голос преподавателя действовал на нее после бессонной ночи как снотворное. Глаза слипались, сознание безудержно уплывало.

– Ты чего такая странная сегодня? – толкнула ее в бок Люся. – Чем ночью занималась?

Пришлось Марине рассказать о вчерашних злоключениях.

– Ты вот что, поезжай-ка в общагу, выспись на моей кровати, все равно ни писать, ни слушать лекции толком не сможешь. Я тебе потом отксерокопирую конспекты. Держи мой пропуск и ключ от комнаты. Вернусь – позвоню, спустишься в туалет на первом этаже и передашь мне пропуск через окно. Поняла? И там на столе, в сковороде осталось немного картошки, разогрей и поешь. Чайник, пряники найдешь. Заварка кончилось, попьешь чай «белые ночи», кипяток то есть. И спать!

Четкий алгоритм действий, заданный подружкой, взбодрил и прибавил сил.

С этого дня Маринка перешла на «нелегальное положение». Она проходила в общежитие по пропуску Люси, потом передавала его через окно туалета законной владелице. Спали подружки вдвоем на узкой односпальной кровати с панцирной сеткой. Еще три однокурсницы, жившие в этой же комнате, отнеслись к подселению Маринки с пониманием. Жили одним кооперативом, в складчину. Одна из девочек подрабатывала в ночь через две санитаркой на станции скорой помощи, в эти ночи Марина занимала свободную кровать, и подруги высыпались как следует. А днем, вместо посещения лекций, Марина занималась поисками жилья. Многочисленные агентства предлагали аренду квартир или комнат, но эти варианты совершенно не вписывались в бюджет Марины, а поисками углов задешево агентства не занимались. Она днями топталась в районе Львиного мостика, где, как в давние времена студенчества мамы, можно было встретить бабулек, сдающих угол. И, наконец, ей повезло.

Аглая Митрофановна была классической деревенской старушкой, невесть каким ветром занесенной в столичный город. Жила она недалеко от Львиного мостика в такой замшелой коммуналке, что, казалось, время тут замерло со времен военного коммунизма. Марине так и не удалось сосчитать, сколько же народу в ней жило. Одни люди исчезали, другие появлялись, кто-то к кому-то приезжал, одни квартиранты сменяли других, возникали и распадались недолгие сожительства – в общем, на фоне быта столетней давности жизнь обитателей коммуналки бурлила потоком. К появлению Марины обитатели отнеслись равнодушно, только сразу вписали карандашом вместо кого-то выбывшего в длинный график дежурств по местам общего пользования.

Аглая Митрофановна жила в малюсенькой девятиметровой комнате, значительную часть которой занимала железная кровать с никелированными шариками и продавленной панцирной сеткой. У окна стоял квадратный стол, покрытый бархатной скатертью, а вдоль противоположной стены громоздился двустворчатый шкаф, Марина видела такие в старых, еще довоенных фильмах.

Спать ей предстояло на раскладушке в узком пространстве между столом и входной дверью, больше разместиться было негде. Постелить себе постель Марина могла только после того, как хозяйка укладывалась спать, а утром должна была быстро все убрать. Прилечь днем нечего было и мечтать. Маринка с тоской вспоминала свою уютную девичью комнатку в родительском доме. Может, прав отец, и надо было учиться рядом с домом? Жила бы как у Христа за пазухой… Но такие мысли посещали ее голову только ночью, когда ворочалась на неудобной раскладушке, а днем Марина погружалась в водоворот студенческой столичной жизни: лекции, зачеты, прогулки с подружками по чудесному городу. Кино, музеи, театры, выставки, вечеринки в общаге. Аглая Митрофановна «комендантский час» ей не назначала, приходи хоть под утро, главное – поставить раскладушку тихо, чтобы не потревожить крепкий сон хозяйки комнаты. Проблема возникла в другом – где и как готовиться к приближающейся серии зачетов? А за ними грозовым облаком надвигалась зимняя сессия.

Аглая Митрофановна любила поговорить. Если не спала, то принималась рассказывать о своем житье-бытье, о родственниках и знакомых, соседях нынешних и выбывших, живущих в этой квартире и в соседних. Что-что, а посплетничать она любила! И бесполезно было просить старушку не мешать готовиться к экзаменам, она тут же забывала о договоренности. Сидеть с конспектами и ноутбуком на лавочке в Ботаническом саду стало холодно, в столовой или в кафе шумно, в читалке вечно нет свободных мест. Предстоящая сессия пугала все больше.

Кое-как продравшись сквозь зачеты, Марина все же получила допуск к сессии. Первый экзамен должен был состояться третьего января. Она даже не пошла на новогодний вечер в общежитие, чтобы не тратить драгоценное время. И зря, заниматься ей все равно не дали, соседи бурно отмечали Новый год. Глуховатая хозяйка спокойно спала, а Маринка, заткнув уши берушами, пыталась разбираться в своих путаных конспектах. На следующий день Аглаю Митрофановну навестила племянница. Марине пришлось ретироваться с конспектами на кухню, но и там сосредоточиться никак не получалось, кухня была самым бойким местом в густонаселенной квартире. А после ухода гостьи хозяйка завела такой разговор:

– Ишь ты, племяшка сподобилась меня, бабку, навестить. В кои-то веки! Я-то обрадовалась, думала, вспомнила обо мне, родня как-никак. Да не так просто вспомнила, оказывается. У ей муж-то второй, а у него дочка от первой жены имеется. Так вот приютить ее просила, на какие-то курсы она в Питер из Твери приезжает. А у меня раскладушка-то одна, вторую и приткнуть некуда. Ты, деточка, подыскивай себе другое жилье. Не хочется мне тебя выгонять, ты и уважительная, и покладистая, и непьющая-некурящая. Но куда ж деваться? Не с руки мне, старой, с единственной родней ссориться. Дней десять еще поживи, до конца праздников, а там уж она и приедет.