Там, где цветет саксаул

Было темно, но Погодин различил, что бабай был без чёток, но в халате чабана и с чёрной мохнатой папахой в руках, на голове у него была тюбетейка.

– Как Вы здесь оказались? Вы же в Мары вышли, – чуть слышно проговорил Роман и повалился на койку, закрыв глаза.

Ему казалось, что он опять впал в забытье, но мозг работал чётко, он вспомнил, что понятие бабай, кроме старика и аксакала, имеет ещё значение злого ночного духа, нечисти, приходящей с мешком за людскими головами.

Значит, в руках у него не папаха, а мешок, пронеслось в голове у Погодина.

Он попытался открыть глаза, чтобы увидеть колдуна, но не мог разлепить враз отяжелевшие веки. Роман, пытаясь отстраниться от нечисти, беспомощно задвигался на скрипучей койке, но, услышав негромкий, хрипловатый и почему-то знакомый голос с явным туркменским акцентом, затих.

– Ох, командир, командир, совсем, совсем плохой, совсем, совсем больной, потерпи немного, поверни чуть сюда голову.

Он почувствовал на своей голове руки бабая, которые стали её поворачивать в сторону двери.

Что он, сволочь, делает, вампир, вурдалак, как он сюда попал, металось в голове Погодина. Он попытался сопротивляться, но руки бабая оказались не грубыми и холодными, а мягкими и добрыми, как у врача, который когда-то лечил его от воспаления лёгких в далёком детстве, и он послушно повернул голову, как тот хотел.

От его рук шло тепло и Рома почувствовал облегчение, тяжесть в голове, сжимающая и давящая на виски, стала отдаляться и затихать.

Погодин собрался с силами, открыл глаза и сел на кровати так резко, что пружины военной койки закачались, издавая скрипучие звуки.

В комнате горел свет, заставивший Романа тут же зажмуриться. Через мгновенье, открыв глаза, он увидел сидящего перед ним на корточках пожилого мужчину с коричневым от загара знакомым лицом. Это явно был не бабай с поезда.

На старике был синий в полоску халат, который он в темноте принял за чабанский, а на голове обычная тюбетейка, папахи в руках не было, но на полу стоял чёрный сосуд, напоминающий по форме кувшин.

Увидев, что Роман пришёл в себя, старик, повернув правую руку с оттопыренным к себе пальцем, сказал:

– Я Ханджар, плотник, автотэч (4) работаю.

Хрипловатый голос и сильный туркменский акцент сразу напомнили Погодину, где он его недавно видел.

Два дня назад он вместе с солдатами технической роты готовился к погрузке техники в ремонт, они искали деревянные колодки, оставшиеся от предыдущей разгрузки.

Безуспешно порыскав по боксам и кузовам стоящих на приколе машин (5), младший сержант Кушнир, вдруг спохватившись, сказал:

– Дед Ханджар нужен, он всё знает.

Два брата-молдаванина, близнецы Тимур и Никита, служившие в роте Погодина, понравились ему с первого дня знакомства: абсолютно одинаковые, различавшиеся только лычками (6) на погонах, они схватывали всё на лету, были исполнительными и вежливыми.

Все называли их только по именам, что нестандартно для армейского коллектива, называть их по фамилии было просто бесполезно, они тут же одновременно отзывались и вносили путаницу.

Тимур был на минуту старше брата, он был командиром отделения взвода специальных машин, но у Романа возникало ощущение, что ему специально присвоили звание младшего сержанта, чтобы как-то отличать их друг от друга. Они этой осенью увольнялись в запас и уже успели пригласить Погодина на свои свадьбы.

– Отец, когда мы родились, закопал бочку вина под вишней, а когда мы уходили в армию, сказал, откопаю на ваши свадьбы, когда вернётесь, – гордо рассказывал Тимур.

– А что, и у тебя невеста есть? – спросил Роман Никиту, стоящего рядом со своим братом.

– Конечно, – ответил за брата Тимур, – у него Дана, а у меня Лена, они нас два года ждали, все глаза выплакали, – делая серьёзное лицо, добавил он.

– Поживём – увидим, – смеясь, ответил тогда Роман.

Услышав команду сержанта, бойцы пошли в сторону автотэчи. Погодин тоже направился за ними. Он ещё не успел познакомиться со всеми работниками автопарка.

Возглавляемые Тимуром солдаты прошли через центральные ворота ремонтного бокса и, завернув налево, открыли дверь небольшого помещения.

На деревянном полу к ним спиной сидел человек в выгоревшей добела техничке (7), бывшей когда-то песочного цвета, и что-то делал, ловко орудуя топором. Услышав, что открылась дверь, он крутнулся на корточках и легко встал с пола без всякой опоры, в руках он держал топор и небольшой деревянный, уже сформированный под какую-то фигурку чурбачок.

Это и был Ханджар. На вид ему было за шестьдесят, глубокие морщины прорезали его загорелое лицо, седые волосы виднелись из-под лихо надвинутой на затылок тюбетейки, открывающей высокий лоб на приветливом, умном лице, из-под седых бровей на окружающих смотрели цепкие, тёмно-карие глаза, немного расплющенный нос и выразительные губы завершали его портрет. Рассматривая вошедших, он что-то жевал.

Он был невысокого роста и худощавого телосложения, что и объясняло лёгкий подъём с разворотом уже немолодого человека.

Ханджар, узнав Тимура, расплылся в улыбке, обнажив ровный ряд темноватых, но ровных зубов:

– Что тебе, Тимурка? – спросил он с сильным акцентом.

– Дедушка Ханджар, скажи, где у нас колодки, нам технику скоро грузить, – ответил младший сержант.

– На заднем дворике найдёте, – подсказал ему туркмен, он работал плотником и заведовал всем деревянным материалом в автопарке.

Солдаты ушли, а Погодин, зная, что они сами разберутся лучше него, что делать, остался, с интересом рассматривая чурбачок в руках старого туркмена.

– Что это будет? – спросил лейтенант, показывая рукой на деревяшку.

– Ложка, кушать, – ответил Ханджар.

– Покажи, как ты это делаешь, – попросил Погодин.

Романа это здорово заинтересовало. Его отец по специальности был столяром и тоже неплохо управлялся с топором, он видел как отец часто что-то мастерит, почти вся мебель в дедовом доме была сделана его руками, но такой ловкости работы топором в его руках он никогда не видел. Конечно, между столяром и плотником большая разница, плотник рубит дома, а столяр делает мебель, но профессии, казалось, схожие.

Ханджар молча уселся на корточки и начал дальше обрабатывать чурбачок, придавая ему форму ложки.

Увидев, что Роман внимательно наблюдает за ним, он что-то сначала сказал на туркменском, а потом с перерывами в работе проговорил на русском:

– Ложки надо строгать из корневища берёзы, в ней самая крепость и мягкость одновременно, меня русский учил, большой был человек.

Он вырезал бесспорно остро отточенным, но тяжёлым топором из деревяшки ложку так, как будто работал удобным специальным кривым ножом. Погодин внимательно наблюдал за ним.

Через десять минут, так же легко поднявшись с корточек, Ханджар протянул ему готовую деревянную ложку, аккуратно без заусенцев и зазубрин обработанную.

– Держи, командир, – сказал плотник, не переставая жевать.

Рома почувствовал от него слабый запах какой-то серы и спросил:

– Что ты жуёшь?

– Насвай (8), – просто ответил тот.

– Допинг, – улыбаясь сказал Рома, он уже знал, что насвай – это лёгкий незапрещённый в Средней Азии наркотик, который жуют в основном старики.

Узнав вошедшего к нему человека и наконец-то до конца убедившись, что это не бабай с мешком, он слабо поприветствовал его:

– Привет, Ханджар, – и протянул руку в сторону тумбочки, на которой лежала деревянная ложка, так умело вырезанная старым плотником.

Ханджар, убедившись, что Роман сидит на койке уверенно, взял с тумбочки ложку и налил в неё жидкость из чёрного кувшина.

– Выпей командир, – сказал он, поднося ложку ко рту больного.

Роман послушно глотнул содержимое ложки, почувствовав горечь.

– Что это? – спросил он.

– Янтак (9), верблюжья колючка, настой, – ответил плотник, – надо ещё, стакан есть?

Погодин, почувствовав небольшое облегчение, самостоятельно встал, открыл тумбочку и достал кружку, в которую Ханджар налил немного жидкости.

Роман залпом выпил горькую настойку, вздрогнув и покорчившись как от боли.

Он стоял и прислушивался к своему организму. В голове светлело, нескончаемое бурление в животе уменьшалось.

– Кувшин оставлю, пей, пей, не переставая, много пей, закончится, верблюжью колючку найдёшь, завари кипятком и опять пей, – услышал он голос стоящего рядом Ханджара.

– Спасибо, что помог, а то я уже подумал, кончаюсь, – пободревшим голосом сказал Погодин.

– От этого не умирают, организм привыкает, пойду я, командир, – ответил Ханджар, поворачиваясь к двери.

Они вместе вышли на улицу, и Роман, ещё слабый, покачиваясь, вдыхал и вдыхал вечерний прохладный воздух.

– Спасибо ещё раз, дедушка Ханджар, – крикнул он вслед уходящему старику.

Он был ему необыкновенно благодарен за то, что пришёл и так легко вылечил, поднял больного с кровати, прикоснувшись рукой и налив какой-то горечи.

Всё воскресенье он пропил янтак, заваривая его в трёхлитровой банке, кипяча воду прямо в ней самодельным кипятильником, сделанным из двух лезвий для бритья.

На четвёртый день, как раз в понедельник, Роман полностью выздоровел, он уже с обеда воскресенья кушал в лётно-технической столовой без последствий и после завтрака с удовольствием принял участие в чаепитии, устроенном женщинами бухгалтерии автослужбы.

Они ему и рассказали, что это Болотов направил к нему Ханджара, который лечит заговорами всех, кто к нему обращается, и что он даже тяжелобольных с постели поднимает.

Так начинались первые дни службы лейтенанта Погодина, а потом всё пошло, как обычно: аэродром, автопарк, казарма, вывод техники на полёты, ремонт техники в автопарке, работа с личным составом в казарме.

В конце августа Болотов отправил Романа в командировку за запчастями на Каршинские окружные склады – пришла разнарядка на дефицитное навесное оборудование карбюраторных двигателей и автобус ПАЗ для перевозки лётного состава.

– Получить надо срочно, в течение трёх дней, а то прапора-узбеки их своим отдадут, – объяснил начальник автослужбы.

На скорую руку подготовили пришедший во вторник с рейса грузовой КамАЗ с опытным водителем сержантом Сергеем Литовко, взяли водителя на автобус и втроём после обеда в среду выехали на склады. Расстояние от Ашхабада до Карши больше тысячи километров, решили первую часть пути – триста километров – пройти в среду, остальные восемьсот – в четверг, в пятницу получить имущество и в субботу выехать обратно в часть.

В среду до темноты проехали только двести пятьдесят километров, заночевали в кишлаке, находящемся в пятидесяти километрах от Мары. Литовко спал в кабине, а Роман с водителем автобуса Андреем Кирсановым – в кузове на матрасах.

В четверг выехали с первыми лучами солнца с целью пройти паром засветло. В августе темнеет раньше, часов в девять, паром через Сырдарью в тёмное время не ходит, река к концу лета становится мелкой, пересохшей, вероятность сесть на мель велика, тем более ночью.

Быстро перекусив, двинулись в путь, до переправы через Каракум канал в Мары шли хорошо больше сотни, но на мосту застряли, потеряли часа полтора, было много тяжёлых машин, пробка растянулась километров на пять.

В Репетеке, центре Каракумов, остановились перекусить. Это было единственное место в пустыне, где есть вода и есть чайхана, цены зверские, но деваться некуда, многие проезжие обедают здесь. Руководил тут всем здоровый толстый туркмен с наглой рожей, но готовили здесь хорошо, а это немаловажный фактор для водителей, которые проводят полжизни за рулём.

Мальчишка туркмен принёс актепинцам (10) три порции самсы и чайник зелёного чая с леденцами. За обедом Литовко предупредил, что если будем опаздывать на паром, можно сократить дорогу, поехав через пустыню, но Роман, хотя и недавно прибыл в Туркмению, понимал, что через пустыню ехать опасно.

Гнали КамАЗ, торопясь успеть на крайний паром, но было ясно, что уже не успевали. Не успеем на паром – не успеем в пятницу на склады, в субботу имущество могут не выдать, придётся сидеть там выходные, прикидывал Погодин. И тут он вспомнил про то, что говорил сержант.

– Расскажи про объезд, что за дорога? – спросил Роман.

– Поздновато, конечно, но можно резануть сотенку, – сказал Литовко.

– Давай, – решил Роман, – чему быть, того не миновать.

Когда до Чарджоу оставалось километров двести, сержант свернул с трассы на грунтовку, которая проходила среди песчаных барханов, заросших саксаулом, дорога была накатана и выглядела вполне прилично.

– Раньше по ней щебёнку возили с парома, когда дорогу строили, – улыбаясь, сказал сержант.

Роману сержант Литовко не нравился, уже почти дембель, он вёл себя нагловато, выражая определённое превосходство перед лейтенантом, знал, что и как делать, куда и как ехать.

Солнце клонилось к закату, стрелка часов была на отметке без четверти восемь, на грунтовке появились песчаные заносы, водитель скинул скорость до шестидесяти, местность стала более ровной, барханы с саксаулами сменились голым песком с клубками верблюжьей колючки.

Проехали ещё полчаса, встречных машин не встречалось, сержант подвёл итог:

– Осталось километров пятьдесят, должны успеть.

Дорога шла чуть на подъём. Сергей вел машину уверенно, чувствовались опыт и какая-то лихость, которая всегда присутствует у уверенных в себе и своём автомобиле водителей. Впереди показался поворот, довольно резкий, занесённый песком, Литовко вынужден был скинуть скорость КамАЗа почти до нуля, машина остановилась, сержант дал газу, грузовик чуть дёрнулся вперёд и остался на месте. Сержант ещё раз газанул, КамАЗ опять дёрнулся вперёд и резко остановился.

– Что за чёрт, – вскрикнул Литовко, посмотрел в зеркало заднего вида, и с удивлением произнёс: – А колёса-то стоят.

Подёргавшись на месте без толку ещё какое-то время, сержант поставил рычаг коробки передач на нейтраль и спрыгнул на землю. Роман с Кирсановым тоже вылезли из машины, Литовко был уже под машиной в районе среднего моста.

– Скорее всего, что-то с поросёнком (11), мост заклинило, – изрёк Сергей.

Поросёнком в КамАЗах называют межосевой дифференциал, передающий крутящий момент от среднего моста к заднему посредством карданного вала, внешне по форме и размерам он напоминает зажаренного молочного поросёнка на столе.

– Надо его снять, хотя бы на среднем дотянем до Каршей, – изрёк Литовко.

В пустыне быстро темнело, наверное, было уже около девяти вечера, о пароме думать было бесполезно, самим хотя бы выбраться отсюда надо, подумал Роман.

Сержант вместе с Кирсановым подтащили переноску, принесли домкраты и начали поднимать средний мост, домкрат, не имея опоры, сразу полностью утонул в песке, подложили под него колодку – ушёл в песок вместе с ней, пытались под него что-то подложить – бесполезно.

– Надо снимать борт или доски с кузова подкладывать, – подытожил Литовко.

Промучились с подъёмом моста до полной темноты, все перепачканные в мазуте и грязи бойцы вылезли из-под КамАЗа. Дифференциал не выходил из зацепления, клинил главную передачу среднего моста, не давая ей вращаться.

Что-то делать в темноте было бессмысленно.

– На сегодня всё, сейчас чуть перекусим и спать, завтра утром продолжим, – сказал Роман.

Литовко с Кирсановым начали отмываться солярой, технической воды была всего одна двадцатилитровая канистра, её экономили, питьевой воды – три фляжки и шесть сухих пайков, вот весь запас, а сколько им здесь ещё торчать, было неизвестно, до ближайшего населённого пункта или парома было шестьдесят км, в пустыне днём может быть до пятидесяти жары, дорога оказалось неезженой, по ней сегодня за четыре часа никто не проехал.

Проспали часов до шести, сказались усталость и заботы второго дня, позавтракали перловкой с тушёнкой, разогрев банку прямо в песке: уже начинало припекать, ночью температура опустилась до плюс тридцати, но с ветерком было комфортно. За дело взялись дружно: сняли борта, вытащили часть досок из пола кузова, после подготовки начали поднимать средний мост машины, чтобы вывести дифференциал из зацепления главной передачи.

Проваландались три часа – бесполезно, домкраты не работали, один потёк, другой был сломан изначально, как оказалось, вытащить поросёнка из передачи тоже не получалось, в натяг он не хотел выходить из зацепления даже на миллиметр. Солнце поднималось к зениту, палило нещадно, грязные, изнывающие от пустынного зноя, с намотанными на голову для защиты от солнечного удара майками вояки к обеду отупели настолько, что просто ползали около машины, пытаясь что-то изобразить.

Роман понял, что это всё, и решил немного отдохнуть. Бойцы с готовностью залезли в тень под наклоненные на кузов снятые борта, Погодин тоже влез в тень, прижавшись спиной к колесу, резина не так нагревалась, как металл. Сидя в тени, он думал, что ничего они не сделают, и к вечеру надо двигать пешком на паром, иначе они здесь зажарятся живьём или схватят солнечный удар все разом.

Его пугала ещё одна опасность, про которую они легкомысленно забыли. Пока ребята работали, он ушёл с дороги, отклонясь метров на десять в пустыню, местами на песке вцепившись в него корнями, росла высохшая верблюжья колючка, образуя клубок ветвей. Проходя мимо одного из них, он скорее уловил, чем увидел, как в сторону что-то резко кинулось, сворачиваясь в кольца. Роман с ужасом понял: змея, спасибо, что он на неё не наступил и она сама его боится. Змея была светло-коричневой, небольшого размера, это была эфа, они в пустыне Каракумы более распространены, чем кобры, но яд её более ядовит, чем известной рептилии, укус её смертелен: если в течение двух часов не вколоть в организм человека сыворотку, он труп.

Роман мгновенно очутился на дороге, его трясло, но бойцам он решил ничего не рассказывать, потом как-нибудь, но тут же их предупредил, чтобы с дороги не уходили, если кому в туалет, то с другой стороны машины.

Сейчас, сидя в тени, он опять вспомни об эфе и почувствовал озноб, взял себя в руки и, успокоившись, стал опять перебирать все возможные варианты по поднятию среднего моста без домкрата, но в мозгу крутился всего один единственно возможный: поднять средний мост без домкрата можно, наехав им на возвышенность, тогда задние колёса опустятся, сняв нагрузку с заднего моста, и ослабится зацепление дифференциала. Но где найти такую возвышенность и как на неё наехать: Насыпать её в из песка тоже невозможно даже в пустыне. И тут вдруг его осенило: надо подложить лесенкой снятые борта под колёса среднего моста, закрепив колодками колёса сзади, и дёрнуть КамАЗ вперёд, средние колёса чуть поднимутся на борт, и на мгновение задний мост провиснет, раскрученный в креплениях фланцев поросёнок выйдет из зацепления, дав возможность средним колёсам ехать дальше, они въедут выше на борта, и дифференциал полностью отсоединится, свалившись вниз.

Всё гениальное просто: обнаруженная плесень под названием пенициллин победила чуму и многие неизлечимые болезни; кристаллизация селитры привела к открытию пороха; простейшие конструкции, сваренные из шпал ежи, выполняют сложнейшие задачи по закрытию проходов мощным танковым армадам.

Как он сразу не догадался? Столько времени и сил потеряли, думал Роман. Он тут же изложил свою инженерную мысль Литовко и Кирсанову. Воины, забыв про усталость, кинулись готовить испытания: уложили три борта лесенкой с одной стороны колеса, колодки с другой и подготовили рычаги для лейтенанта и Кирсанова, чтобы толкать машину ещё и вручную, помогая ей.

Литовко сел за руль, завёл двигатель, спросил Романа:

– Рывком или в натяг?

– Нет, давай, как обычно трогаешься, – подумав, ответил Погодин.

Если рывком, то борта могут сдвинуться, а в натяг мост медленно потянет за собой дифференциал, сообразил лейтенант.

Сержант начал отпускать сцепление, и колёса среднего моста рванулись как обычно, но поднялись выше, что дало возможность чуть выйти из зацепления валу дифференциала, и начали проворачиваться, чего раньше не было. Почувствовав это движение, Литовко на мгновение задержал ход и затем легонько двинул КамАЗ вперёд. Средний мост начал подъём на камазовские борта, и в это время между мостами раздался металлический стук – это поросёнок упал на металлический борт КамАЗа.

– Получилось, ура! – заорали в один голос актепинцы.

Литовко немного проехал вперёд, освободив снятые борта, уложенные лесенкой. Бесспорно, сержант был опытнейшим водителем.

Радости у всех не было конца, мученья, вызванные жарой и неизвестностью, закончились, и, уже не обращая внимание на палящее солнце, начали собираться, закрепили борта на кузове, закинули снятые с пола доски, домкраты и неисправный поросёнок.

– Не торопитесь, – остановил их Роман, – его надо разобрать, снять с него вал и пустой поставить на место, иначе без него нигрол (11) с мостов вытечет при движении.

Провозились до шести вечера, но теперь собрав и сделав всё, что можно, двинулись в путь на паром, остановились у берега Сырдарьи, долго с наслаждением купались в её мутных водах, отмывались от мазута, грязи и всего вместе пережитого.

Погодин решил переждать выходной здесь, около реки. Вечером переправятся через реку, переночуют уже в Узбекистане и рано утром рванут в Карши, только, конечно, рвануть не получится на одном мосту, но ничего, часа за четыре-пять доберутся, получат имущество и автобус. Но первым делом надо найти дифференциал за любые деньги и поставить его на КамАЗ. Роман планировал за бочку соляры с прапорами-узбеками договориться, при необходимости отдаст две, топливо взяли с запасом, хоть где-то попали, на обратный путь он дозаправится по чек-требованию – в городе базировались окружные склады ГСМ.

КамАЗ загнали в высокую осоку в тень под опоры моста, обустроили место привала, разожгли костерок из прихваченного в пустыне сухого саксаула и сухой осоки, росшей по всему берегу Сырдарьи, поели досыта консервов и завалились спать.

Утро и день прошли спокойно в ленной сытости и томлении после купаний, вечером переправились через реку и без остановки поехали сразу в Карши. Спать не хотелось, днём отоспались, прибыли ровно в девять утра после развода складских подразделений.

После сдачи накладных начальнику отдела Погодин с Кирсановым хотели выбрать автобус сами, но в бокс их не пустили и выгнали первый попавшийся. Роману он понравился, и он оставил Андрея принимать его дальше, а сам пошёл в боксы для приёма запчастей, куда Литовко загнал свой КамАЗ. Там его уже ждал пожилой прапорщик-узбек.

– Вашу проблему знаем, поможем, но бочки мало.

– Бери половину второй, – вступил в торг Погодин.

– Не, соляр не нужен, бензин нужен бочка или давай пятьдесят рублей.

– Вы вроде узбеки, а не евреи, – удивился Роман.

Деваться было некуда, после не очень долгих торгов порешили: сломанный дифференциал и два плохих домкрата они поменяют на новые за бочку соляры и почти полную бочку бензина, взятую для перегона автобуса.

– В автобус зальём только литров пятьдесят, до складов должно хватить, – изложил Роман Литовко.

Все дела закончили только в самом конце дня, уже вечером выгнали две машины на специальную стоянку и разбрелись по машинам. Роман спал на матрасе в прохладном кузове, Литовко – в кабине КамАЗа, Кирсанов – в своём автобусе.

Утром, заправившись на складах, актепинцы двинулись в обратный путь и в среду к исходу дня подъехали к воротам своего автопарка.

Роману, конечно, пришлось объясняться за четыреста излишне израсходованных литров топлива, брать на свою роту списание соляры и бензина, но что это было в сравнении с тем, что они выполнили задачу, прибыли без потерь и выжили в жаркой пустыне! Он жалел только об одном: что не успел заехать к своему другу Лому, и поклялся, что в следующую командировку обязательно встретится с ним.

Для Романа это было первое крещение в его будущей нелёгкой, но многогранной и интересной офицерской судьбе.