- -
- 100%
- +
― Ты очень красивый.
О! Как он растерялся! Наклоняет голову, пряча лицо, так, что передо мной лишь кудри волос, совсем седые. Поднимает лицо, улыбается.
― Я старый.
― Старый… — подхватываю я это слово, пытаясь связать его с тем чудом, что стоит сейчас рядом, в лучах апельсинового солнца, и качаю головой, — нет. Нет!
Он делает шаг ко мне, я замираю, он слишком близко, чтобы продолжать дышать. Его рука проводит по моей щеке и остается там.
― Это ты, очень красивая. Такая красивая…
Нахожу в себе достаточно отваги, чтобы решиться и посмотреть ему в глаза, и, увидев, наконец, их так близко, чувствую, что упаду. Та сладкая пелена, что окутывала мир вокруг, теперь оплела меня. Я перестала чувствовать свои ноги, и каким-то инстинктивным движением подняла руки, чтобы ухватиться за его плечи. Но его руки не позволили бы мне упасть, я была крепко прижата к тому, что было Давидом. Я ощущала его вокруг себя, а себя заключенной в нем, как в мире. Мои глаза ничего не видели, а уши наполнял шум тысячи морей.
Все произошло слишком быстро, чтобы что-то понять.
Сидя с поджатыми к подбородку коленями, в темном номере отеля, я честным образом пыталась осознать то, что произошло. Уже на рассвете с сожалением подумала, что все, что было, это лишь глупый, романтический вечер. Я — всего-навсего очередная влюбленная в него дура. А он всего-навсего истинный итальянец. Который не преминул воспользоваться ситуацией и позабавился немного, хотя, возможно, для такого, как он, уж на самом деле немного.
Что поделать… большего не могло быть со мной, я следую своему собственному сценарию. Уже давно. Практически всю долгую-долгую жизнь. Возможно, он скучен, возможно, не совсем счастливый, но он мой. И никто и никогда не может его изменить. С этим я устало провалилась в сон.
Телефон надрывался, играя простую, навязчивую мелодию. Я открывала дверь, возвращаясь с завтрака, и слышала этот неутихающий звонок. Боясь побеспокоить им соседей, я в спешке пыталась отворить дверь ключом. Руки не слушались, а телефон не унимался, как безумный. И пока я входила в дверь, и пока я шла через весь номер, и пока я брала его в руки, он оглушающее орал свою мелодию.
― Pronto, — говорю я, с дрожащими ногами опускаясь на диван.
Его я почувствовала сразу, как услышала истошный голос мобильника из номера — Давид. Спрашивает или скорее утверждает: «Мы встретимся сегодня…». «Я не знаю, — отвечаю, подбирая под себя ледяные ступни, — я хочу заняться книгой». «Занимайся. Но мы увидимся сегодня?». Его реплики не кажутся уж очень-то вежливыми, он прет как таран. И это совершенно естественно вызывает во мне сопротивление. «Не знаю». Слушаю молчание в трубке. Сглатываю нервный комок. Собираюсь согласиться и слышу: «Ладно. Пока». Ух… как нехорошо.
День проходит в работе, в ней всегда я нахожу утешение и приют от всяческих неприятностей. К вечеру чувствую необходимость в кофе. Выползаю на улицу, нахожу первый попавшийся бар, жадно пью «lungo caffè», потом еще один. Прихожу в себя и вновь обретаю возможность рассуждать.
Я испугалась. Не в первый раз, поэтому прощаю себя. Чего? Не знаю. Я патологически труслива, вот и все. Я боюсь всего, что нарушает привычный ход вещей или заставляет меня столкнуться с чем-то новым, неизвестным. Давид оказался таким новым. То, что он заставил почувствовать меня, оказалось настолько новым, что неизбежно повергло меня в панику. Но он не знает этого, поэтому должно быть страшно обижен. И мне от этой мысли очень плохо, просто ужасно плохо на душе.
Хочется позвонить ему, но это желание длится секунду. Уже в следующий миг я думаю, что все идет, как надо. Все правильно. Все складывается так, как иначе не может быть. Пройдет пара дней, я соберу чемодан, поеду в аэропорт, три часа и я дома.
Отчего эта мысль не радует? Дома… не секрет, что здесь я чувствую себя как дома, уже с первого приезда. О своем настоящем доме говорить не могу, потому что его просто нет, нет, я не преувеличиваю: это произошло благодаря очередному (по-моему, второму в нашей стране) кризису.
Большую часть жизни я ощущала себя заводной куклой, которая ходит на службу, в магазин или на редкий шопинг. Когда-то, лет десять назад было больно от этой мысли, теперь нет. Привыкла, притупилось. Организм включил защиту, хотя я всячески настраивала его на разрушение. Писательство — вот верный способ уйти в нереальность. Жить. И эта жизнь, выдуманная мною, в миллионы раз реальней той, которую проживает мой организм, моя оболочка. Душа — это сейчас единственное живое во мне.
Пара дней, и все будет как прежде. И нет нужды вносить поправки в привычный ход вещей. Зачем?
Лежа в кровати, смотрю на телефон. Он молчит. Хватит ли мне сил безболезненно перевернуть и эту страницу жизни? Безболезненно вряд ли. Поворачиваюсь на бок и готовлюсь встретить очередной приступ черной меланхолии. Выключаю свет, механически замечая на часах — первый час ночи. Голова касается подушки, и в этот момент все мое тело передергивает, как будто через него пропустили тысячу ампер, — звонок телефона. Я вижу его мерцающий экран в темноте, протягиваю руку, беру так, словно он раскален, и я боюсь обжечься. Страх возвращается, панический до кошмарного спазма в горле. Я смотрю на экран, он продолжает орать, наверное, на весь этаж. Лишь желание остановить это заставляет меня нажать кнопку.
― Доброй ночи, — говорит Давид.
В итальянском это звучит довольно уместно, жаль, перевести это так, чтобы передавало смысл, нельзя.
― Доброй ночи, — отвечаю я, садясь в постели.
Давид молчит. И я не знаю, чем заполнить эту пустоту. Сердце выскакивает из груди.
― Что ты сегодня делала? — спрашивает он голосом, кажущимся мне сейчас низким для него.
Подбираю слова: ― Работала.
― Целый день?
― Да. Вечером была в баре, чтобы выпить кофе.
― Почему не позвонила мне, я бы приехал.
― Я хотела тебе позвонить, — не вру я.
Слышу, как голос его оттаял.
― Почему не позвонила?
Пришла моя очередь оттаять, услышав его коронное «почему?»
― Не знаю. Не хочу тебе мешать.
Он молчит, потом тихо произносит:
― Ты не можешь мне помешать.
Мы снова молчим. За окном ночь. В полуопущенных жалюзи висит луна.
― Мы увидимся завтра?
Он как заводная игрушка…
― Хорошо, — сдаюсь я.
― Я приеду за тобой.
Последняя фраза настолько поражает меня, что на автомате я называю район и отель. Какой теперь сон, встаю, включаю лампу и раскрываю книгу и ноутбук.
Наверное, когда-нибудь мое сердце все-таки разорвется от резких звуков. Грохот упавшего тюбика с гелем для душа, табуретка с полотенцами заваливается набок, в комнате звонит телефон. Надо сказать, что я уже сменила мелодию на обычный звук старого телефонного звонка, но, увы, не помогло. Шлепая мокрыми ногами по полу, выхожу из ванной и хватаю трубку.
― Ciao, — слышу его голос, очень бодрый и веселый.
― Ciao, — ворчу в ответ, — я еще в ванной. Слишком рано!
Его это, похоже, вообще не волнует: рано так рано, главное, сообщить, что вот он я тут, приехал. Выглядываю с балкона. Внизу на асфальте стоит огромный туристический автобус, наклоненный в сторону съезда вниз, улица здесь под очень большим углом, и машина. Необычного цвета, кремовая или кофе с молоком. У нас таких не встретишь. Рядом с приоткрытой дверцей стоит Давид и, задрав голову, разглядывает отель. Заметив меня, машет рукой. Я машу ему в ответ и сразу возвращаюсь в ванную, где невольно устроила погром. Пытаюсь что-то сделать со всем этим и со своими волосами, одновременно открывая тюбик с тушью. В дверь стучат. Еще этого не хватало! Заворачиваюсь во что-то, что попадается под руку и открываю дверь.
Давид стоит на пороге и улыбается.
Я очумело отступаю назад, одной рукой принимая маленький букетик неизвестных мне цветов, другой поплотнее прижимаю к себе край халата-полотенца.
Со словами «извини, можно я войду, я жду, ты не торопись» он усаживается на диван и ведет себя, как дома. Я останавливаюсь напротив и, присев на край стола, смотрю на его довольное лицо. И меня в эту минуту почему-то совершенно не смущает мой внешний вид. Его, похоже, тоже.
― Одну минуту, — говорю я.
Вытаскиваю из шкафа одежду, еще раз смотрю на него и закрываю дверь ванной. В зеркале мое лицо будто чужое. Я провожу руками по щекам, разглядываю глаза, губы, малейшие поры и морщинки на лбу. Опять это ощущение, что передо мной лишь оболочка. Чужая и мертвая. Однако, со свежим макияжем достаточно красивая, чтобы удовлетворенно примириться с ней. Выхожу, Давид все так же сидит на диване, вертит в руке пачку сигарет. Надо же… дождался, чтобы спросить разрешения. Я согласно киваю головой и сажусь напротив. Опустив голову на высокую спинку немного помпезного стула, разглядываю его. В его глазах сегодня появилось что-то неуловимо новое. Сейчас они стали удлиненными и темными, отчего их обладатель больше похож на хищное животное, чем на своего мраморного двойника. Давид курит, похоже, никуда не торопясь, я в его власти. Я даже не знаю, куда он меня собрался везти. Я просто сижу и жду, пока он выкурит свою сигарету. Его взгляд скользит по комнате, чувствую смущение, когда он разглядывает ту ее часть, где стоит кровать и где полуоткрытый чемодан демонстрирует хаос внутри себя.
Я продолжаю сидеть на стуле, спиной к столу. Давид неспешно, медленно встает с дивана, находит глазами пепельницу среди вороха бумаг. Гасит сигарету. Сейчас он совсем близко от меня, так близко, что я невольно глубоко вдыхаю знакомый уже аромат. Его рука касается бумаг, что засыпали всю поверхность стола. Перебирает их, будто пытаясь через кончики пальцев прочитать русские буквы. Я завороженно наблюдаю за движением его руки и не могу пошевелиться, околдованная его запахом. Молчу. В следующее мгновение его рука оказывается на моей голове. Легко касается волос. Я вновь в тумане, ничего не вижу, только сквозь шум тысячи морей, слышу слова:
― Ты так красива…
Я ловлю руку, ласкающую мои волосы, как заигравшуюся кошку. Она замирает, очутившись в моей ладони. Еле заметно дрожат пальцы. Ах, вот как! Значит, и вы уязвимы, синьор. Поднимаюсь, невольно заставляя окончится то, что происходило сейчас. Выскальзываю на безопасное расстояние и уже в следующий момент вижу его обычную улыбку.
Проходя по длинному коридору гостиницы, думаю о том, что он сейчас видит мои ноги в черном капроне, и наверняка потому держится за мной. Но здесь, в Риме, я почему-то уверена в своей фигуре, своих волосах, своем лице. Здесь я вижу себя красивой. Только здесь.
Я впервые вижу его за рулем. Его манера вождения своеобразна, иначе не назовешь. Слишком резкий, слишком быстрый, слишком рискованный на всех поворотах и светофорах. При этом уверенно держит руль одной рукой. Вторая занята своими делами: зажигает сигарету, подбирает вываливающиеся на поворотах предметы и укладывает их обратно под приборной доской, держит телефон, наконец, я не выдерживаю и спрашиваю:
― А знаки на дороге тебе о чем-нибудь говорят?
Он смеется, и мы хором цитируем один фильм:
― Они здесь для красоты!
Я так и думала. Вообще Давид не показал мне ничего нового в себе. Мне кажется, что я его знала тысячу лет, все его жесты, все его привычки. Интересно, а что он думает по поводу меня? Но этого не разгадать, даже если вот так разглядывать его лицо, не таясь, откровенно часами.
― Куда мы едем?
Он на мгновение поворачивает ко мне свое красивое лицо. Я замечаю его переменившееся настроение.
― В одно красивое место.
― Но оно в Риме?
― Да. Рядом с Тибром.
Вилла Боргезе. Я могла догадаться… Здесь я не была раньше. Действительно, сказка. Нет смысла описывать сказочное место. Парк, ресторан. Очень мало людей. Много природы. Никогда не была в ресторане вот так, с мужчиной. Поэтому сказала: «Закажи сам, пожалуйста».
В первый раз за эту поездку пробую вино. И не могу есть. Он сидит напротив и смотрит так, будто я должна что-то сказать или сделать. Когда между мной и человеком вот так повисает нечто недоговоренное, это всегда самое ужасное, что может приключиться. Я опускаю руки и прячу их под стол. Он вдруг опускает глаза и повторяет за мной этот жест. Потом я слышу его слова:
― Я хотел сказать тебе… предложить тебе остаться. Хотя бы на то время, пока ты будешь заниматься переводом.
Внутри меня поднимается защитная стена.
― Я говорила, что это невозможно.
Он молчит и смотрит, кажется, насквозь меня.
― Ты можешь договориться на работе? Ты можешь взять отпуск?
― Да. Не думаю, что дело в работе.
― Тебя кто-то ждет?
Его вопрос произнесен таким тоном, что я не смею поднять глаз, и почти шепотом отвечаю:
― Нет. Никто.
― Я не понимаю, — взрывается он.
Я каждой клеточкой ощущаю его гнев, невольно сжимая под скатертью свои пальцы.
― Ты говорила, что хочешь быть здесь, что любишь Италию, что тебе нравится здесь все. Почему «нет»? Из-за денег? Но это можно решить. Ты можешь жить у меня, если нет, ты можешь снять любое жилье здесь, в центре или на окраине, выберешь сама. Ты сможешь здесь устроиться в какое-нибудь хорошее место, будешь наслаждаться Римом, Италией… Разве ты не хотела этого?
― А разве человек всегда делает так, как хочет? ― не выдерживаю я его напора.
Бросаю салфетку на стол и прихожу в себя уже у каменного парапета, отгораживающего парк от реки, угадывающейся внизу в черной впадине. Ловлю воздух, как рыба, не могу надышаться.
― Давай! Это просто, — его голос тонет в моих волосах, он прижимает меня за плечи, стоя сзади, подойдя неслышно, как пантера.
― Я боюсь.
Я решилась признаться.
Он разворачивает меня к себе. Невероятно красивый на фоне огней и черных ветвей деревьев. Его глаза блестят, будто внутри них горит огонь.
― Я боюсь, — повторяю я, не сопротивляясь тому, что он прижимает меня к себе.
― Чего? — его губы касаются моих волос у виска.
Он так близко, как никогда и никто. Пронзительный взгляд гипнотизирует и не дает дышать. Руки держат так крепко, что внутри меня, на самом донышке, нарастает дрожь. Это страх оказаться слабой. Это страх потерять контроль. И это страх всеобъемлющий.
Когда я была одиннадцатилетней девочкой, в городе, где жил мой отец и мои бабушка с дедушкой, которых я никогда не видела, потому что родители были в разводе, мой дядя, случайно встреченный на улице, решил меня познакомить с ними. Я испугалась, я не соглашалась, но он тянул меня насильно, потом взял на руки, чтобы я не сбежала, и так нес до дома. Не помню, кричала я или нет, била его или нет, помню страх, который дал мне достаточно сил для того, чтобы вырваться и сбежать прямо от полуоткрытой двери моей незнакомой родни. Тогда был поздний вечер, и очень темно.
Страх выключает сознание и память, но включает защитные рефлексы. Почему сейчас они не сработали? Не могу пошевелить ни одним мускулом, даже поднять руку. Просто оцепенела. Сквозь какую-то туманную пелену, которая окутала меня, слышу голос, мягкий, тревожный, зовущий меня полушепотом, и прикосновение к щеке, легкое, как дыхание.
― Чего?
Даже не пытаюсь отвечать, знаю, что голос подведет. Хочу сбежать, как тогда.
― Я не знаю, — наконец, смогла произнести онемевшими губами.
Давид еще сильней прижимает меня к себе, я слышу его дыхание и губы, которые касаясь моей кожи, шепчут:
― Меня?
Он вокруг, он повсюду в эту минуту, только его воспринимает каждая клеточка моего тела. Тепло, запах, сила, что наполняет его ― только это я способна сейчас слышать. Вдруг чувствую его дрожь, и это настолько ошеломляет, что я невольно поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. Испуганным взглядом, словно ждущим приговор.
― Нет, — шепчу я, опутанная страхом.
Разве можно объяснить его? Да, возможно, я просто слабый человек, который не может принимать решения, который стесняется чужих людей, который элементарно лишен коммуникабельности. Да, у меня сплошные недостатки, но бороться с ними уже слишком поздно. Неужели это все можно объяснить?
Усталость сковывает все мое существо, руки, ноги, голова, спина — все налилось каменной тяжестью. И то, что есть живое внутри меня, тоже сникло, как снег под лучами весеннего солнца. Я опускаю голову. Мне не хочется даже думать на эту тему.
Осталась пара дней, я закрою чемодан, оденусь потеплее и уеду домой. Это решенный вопрос. Для меня решенный. Сила сопротивления внутри меня начала просыпаться. Давида надо остановить, потому что мне кажется, это его слова и все, что он делает, виноваты в моем страхе. Я нахожу в себе силы и отступаю назад. Иду по темной узкой тропинке, ощущая под ногами каменные отшлифованные веками плиты. С обеих сторон недвижные кипарисы дышат и молчат. Они настолько огромны, что своими черными толстыми телами создают тесный коридор со стенами до самого неба. Куда ведет дорожка, наверное, не знает и тот, кто сажал эту аллею несколько веков назад. И я иду по ней, не зная куда, лишь бы быть подальше от этих жадных горящих и таких живых глаз Давида.
Он неслышно идет следом. Я не вижу его, но чувствую его за своей спиной. Чувства обострились так, что мне кажется, вот теперь я проснулась. Никакой пелены, никакого нереального мира. Я каждой клеточкой чувствую, вижу, слышу, ощущаю все, что вокруг. Запахи, звуки, шершавые камни под ногами и мягкие сухие лапы кипарисов, влажность воздуха, высоту неба надо мой, мне даже кажется, что я слышу шум далекого отсюда моря…
Мысли о море меня успокаивают. Почему-то само его существование вселяет в меня уверенность в чем-то вечном и незыблемом, как если бы летящему в бездну вдруг подставили под ноги спасительную поверхность.
Еще одна красивая площадка с видом на реку. Мраморная балюстрада и заросли плетущихся растений. Воздух Рима. Пытаюсь рассмотреть в черной пропасти внизу Тибр. Ничего не видно. Река течет, похожая на время, неспешная, размеренная, тихая.
Молчание наполняет все вокруг. Никто не решается нарушить его. И я не решаюсь взглянуть на Давида. Возможно, мне стыдно перед ним своей слабости и своей трусости. С другой стороны, утешаю я себя: во-первых, я женщина, мне позволительна слабость, во-вторых, никто, в том числе Давид, не может осуждать меня! Он сам попробовал бы переехать в какую-нибудь чужую страну, да еще в таком возрасте! Когда за плечами ровно половина жизни, а может и больше! Эти мысли вновь убеждают меня в собственной правоте. Va bene. Ладно.
Давид подходит ближе, на его лице невозможно прочитать его мысли. Смотрит на меня. Не достает сигареты. Я думаю об этом… сколько же времени прошло с того момента, как он последний раз курил? Когда мы ждали официанта? Полчаса или час? Иногда время делает скачок, и тебя охватывает ощущение, что за минуту прошла, по меньшей мере, целая жизнь. Вот, как сейчас.
― Значит «нет»…, — говорит он, заставляя меня отвернуться. — Скажи, как ты живешь? Я хочу знать это.
Простой вопрос, легкий. Мне не раз приходилось на него отвечать, правда, письменно. Не без цинизма отвечаю:
― Итак. Мой обычный день. Каждое утро я думаю, что новый день — это огромная сложность для меня. Обычно я встаю в семь тридцать, одеваюсь, причесываюсь, и сразу же пью кофе. Предпочитаю кофе с молоком и кусочком сыра. Все дни я хожу на работу, только понедельник — мой свободный день. Иду на работу пешком, потому что в моем городе нет ни автобуса, ни троллейбуса, ни трамвая. Я должна идти около двух километров, полчаса, но этот путь очень красив. Я вижу горы, реку, храмы, лодки, большие деревья. Когда прихожу в кабинет, сразу же включаю компьютер и читаю новости и почту. На работе я нахожусь с девяти до шести, потом возвращаюсь домой, где меня ждет кошка. Каждый вечер я занимаюсь итальянским: читаю, пишу, учу грамматические правила. И так больше семи месяцев. Почему все дни — это трудность для меня? Объясняю: у меня есть огромная мечта…, — здесь я пропускаю целый отрывок. — Но… она невозможна. «Пронзенный солнечным лучом, каждый одинок в сердце земли, и сразу же вечер».
― Что это? — спрашивает он, зажигая сигарету.
― Так… отрывок моего урока и восхитительная цитата одного итальянца в конце.
Я не знаю, что он хотел от меня услышать. Не кажется довольным. Курит, отвернувшись к реке. Я сижу на мраморной балюстраде, чувствуя ее холод.
― Тебе нравится? — продолжает он.
― Что? — искренне не понимаю я, о чем он спрашивает.
― Твоя жизнь?
Вижу его черные глаза с маленькими искорками внутри. Ждет ответа.
― Почему жизнь должна нравиться?
― То есть, ты принимаешь ее как испытание?
― Это так. Это правда. — Мне хочется сказать, что это правда не только для меня, а вообще, что так устроена жизнь, но мой язык слишком беден.
Смотрю на его недовольное лицо. Он не согласен. Что ж… это и следовало доказать: мы абсолютно разные. Разные миры, сложившиеся веками. Ничего общего. Сразу захотелось домой, я имею в виду отель.
― Поздно уже, — говорю я.
Перед моим лицом его кудрявая голова, низко опущенная. До меня, кажется, долетают аромат волос и обрывки его мыслей. Кожей ощущаю его недовольство.
― Хочешь вернуться? — говорит он, поднимая лицо, и я вижу его рядом с собой.
Киваю головой. Хотя, на самом деле, больше всего мне хочется сейчас дотронуться до его волос и щеки. Он не двигается, и мне поэтому никак не спуститься с парапета и не уйти.
― Когда я говорил о том, что хочу разговаривать с тобой о многих вещах — это правда. Но если ты уедешь, мы не сможем…
― Давид, — мне нравится произносить его имя, оно вызывает у меня улыбку. — Давид, я сказала, это невозможно.
― Почему?
― Я не знаю… по многим причинам.
― Например?
Мне нечего сказать.
― Например, моя виза кончается.
― Когда?
― 18 января.
― 18 января! — почти кричит он. — До этого времени больше месяца!
Я смеюсь. Я устала отбиваться.
― Останься, — умоляет он, — останься на месяц, потом езжай домой.
― Почему?
― Потому что… ты нравишься мне.
Заглядывает мне в глаза своими огромными детскими глазами.
― Очень, очень, очень нравишься.
«Ну и что?» — говорит внутри меня что-то, «Вот это аргумент!» Абсолютно не аргумент. Меня просто захлестывает волна возмущения. Нет, вот это наглость! Я должна бросить все, потому что я ему нравлюсь! С ума сойти. Отталкиваю его и почти бегу между толстыми и сухими кипарисами Боргезе. Даже денег на такси не пожалела.
В номере включила верхний свет и вытащила на середину чемодан. Стала забрасывать туда одежду, расческу, заколки, бегая между ванной и комнатой. Все. Когда все мои вещи были упакованы в чемодан, комната стала девственно чистой, такой, какой была изначально. Этого мне показалось мало, и я принялась расставлять все предметы на свои места, так, как они стояли, когда я переступила порог номера. Жалюзи, поднятые мной в первый же день, я опустила до пола, почти содрав кожу на ладони от ставшей горячей веревки в механизме. Теперь все. Осталось дождаться, пока пройдут два дня. Проведу их в музеях и прогулках по городу, буду есть мороженое и делать то, что обычно делают туристы. Я в безопасности. Взгляд упал на телефон, сердце неприятно заныло, вот еще один источник моего страха. Чтобы совсем избавиться от него, выключаю. Теперь он не сможет зазвонить. Тишина и безопасность.
Утром хозяин гостиницы радует завтраком: снова пир горой. Почти целый день я гуляю по городу, просто болтаюсь по улицам и площадям. Чувствую себя здесь как дома. Нет, не «как», а дома. Мне нравятся люди, меня не раздражают туристы. Все здесь вызывает улыбку. Смотрюсь в зеркальную витрину, хорошо выгляжу. Sto molto bene. Нравлюсь себе. Покупаю мороженое, свое любимое: лимонно-ванильное. Сажусь на край фонтана. Я могла бы здесь жить. Определенно могла бы.
Если бы я жила в одном из этих домов, в квартире с деревянными ставнями на окнах, вставала бы утром и улыбалась. Выходила на улицу, шла по серым отполированным камням, перед работой заходила бы в бар и пила кофе. Где бы я работала? Не знаю. Не могу представить себя в каком-нибудь учреждении. Возможно, гидом по городу? Возможно, да. Я научилась бы одеваться так, как римлянки. Сделала бы себе пышную копну волос, накрутив их на мелкие папильотки. У меня темные волосы, наверное, я сошла бы за местную. Потом, когда бы освоила язык. Мне почему-то очень хочется научиться ему. Свободно разговаривать, понимать тех, кто сидит за соседним столиком в кафе. В мечтах все было просто. Мысли вдруг повернули к Давиду. Как жаль, что я не родилась здесь. Мы могли бы тогда быть с ним на равных. Я была бы такой же гордой, как его адвокатесса, самоуверенной до звона золотых браслетов. Мечты, мечты…