Встречная-поперечная

Глава 6

С другой тропы из леса на колею скакнул конь со всадником, да так, что пришлось отпрянуть, чтобы не попасть под копыта.

Конь плохо слушался наездника – проскакал вперед и только потом остановился, да и то вертелся, недовольно хрипя.

Маша тоже топталась на травке, не зная, как поступить, напряженно вглядываясь в незнакомца. Тот успокаивающе прищелкивал языком – так местные «разговаривали» с лошадьми. И конь успокаивался, кося глазами.

По виду то был сельский житель, парень… скорей уж молодой мужчина лет двадцати семи-девяти. Одет он был в простую рубаху небеленого полотна и такие же порты, застиранные до дыр и бахромы. С седла свисала неопрятная, грязная и мокрая холщевая сумка, из которой на землю капало. Светлые волосы парня торчали нечесаными прядями, как после купания.

Чертами лица он был странен: вроде не улыбался, а, казалось, вовсю смеялся. Лицо его было удлиненным, не худощавым и не округлым, с правильными чертами, но со шрамом с щеки на подбородок. На Марию Петровну уставился он с улыбкой, голову даже склонил, глядя с прищуром.

– Эй, встречная-поперечная! – весело крикнул всадник, окончательно смутив Машу. – Лесная, приречная. Коли нечисть, убоись. Коли дева, окрестись.

Маша фыркнула. Ну мужик, ну общительный не в меру – скакал бы своей дорогой, поклонившись незнакомой барышне – так что с селянина взять? Не тать вроде, не разбойник.

Вот только зачем обращаться к Маше старинной присказкой, которой красных девиц проверяли на причастность к нечистой силе? Моветон, однако.

После такого обращения девушке полагалось осенить себя крестом. И впрямь перекреститься, что ли, чтоб отстал? Да неловко как-то подыгрывать невеже. Разве похожа Маша на нечисть, накинувшую на себя человечий морок?

Мария решительно двинулась вперед. Подойдя ближе, слегка раздраженно бросила:

– Очень смешно. Хватит. Посмеялся – и довольно. Ступай себе. Дай пройти.

Вблизи Маша лучше рассмотрела незнакомца и поняла, отчего чудилось, что он все время улыбается. Смешливыми были его глаза: зеленые, как вода в тихой реке летом. Строго поглядев на парня снизу вверх, Мария чуть не засмотрелась – таким живым казалось лицо всадника.

Услышав ее, он раскрыл рот, словно изумился: поползли на лоб брови, изо рта вырвался неясный звук. Парень вдруг осмотрел себя, даже похлопал по вороту рубахи, пытаясь стряхнуть прилипшие к нему сосновые иголки. Лицо его разгладилось, глаза снова засмеялись.

Небось, прохлаждался в лесу под сосной, подумала Маша, на мягком хвойном ложе, отлынивая от сельской работы. До Покровов мужик денно и нощно в поле, чтобы собрать урожай и скотину кормом обеспечить, а этот… И конь… ладный не для простого батрака, так может, по поручению хозяйскому в лес наведался? Ну тогда хорошо.

Маша дернула плечом и двинулась дальше, сдерживаясь, чтобы не начать опять рассматривать селянина.

– Так я… эта… обидеть не хотел… барышня! – крикнул ей вслед парень, и в его речи мелькнул местный акцент. – Извините.

Странно, чуткому Машиному уху почудилось, что встречной-поперечной назвал он ее без всякого просторечного говорка.

Застучали копыта, и конь поравнялся с Машей. Селянин придерживал его, заставляя аккуратно ступать по краю колеи.

– Я эта… – повторил он, – проверял… как положено. Навдак(*) позвал. Мало ли. Вона и конь мой напужался.

(*– на всякий случай)

– Не меня, – буркнула Мария. – Я не мавка, как видишь.

– Не вас, правда ваша, – признал парень. – Теперь-то вижу. Русалки слово тайное у реки наварганили, и я заплутал, и Булат испугался. Одно слово – навьи. А вы, барышня, за каким делом по лесам бродите? Не боитесь, что… – незнакомец как-то сдавленно хмыкнул, – съядять?

– Не боюсь, – ответила Маша. И не сдержав любопытства, таки спросила: – А какое слово?

– Досадное, – охотно поведал парень, сверкнув глазами. Ишь, веселится, будто радуется чему-то. Но на Машу смотрит серьезно, без лукавства и какого-то видимого заигрывания – не хватало еще! – Сказать вслух не посмею, сами понимаете.

– Понимаю. А написать? Ты грамотный?

– Обижаете, барышня. Я вдольского князя Ивана Леонидовича слуга, почти камердинер.

– Камердинер, – недоверчиво фыркнула Маша.

– Вот и зря не верите. Я за его сиятельства местные… эти… калборации, между прочим, в ответе. С местными ведунами дела веду, потому как сам из этих мест. Зовут меня Игнат. Можете спросить в «Удолье». Там меня все знают. Князь как возвернулись, сразу велели: «А позовите-ка ко мне Игната, только ему дела поперечные доверю».

Маша даже рассмеялась, и Игнат с ней. А в доказательство парень спешился, поднял ветку и в дорожной пыли начертал слово. По-русски, но с поперечным символом «берь», «причеркой», означавшей присутствие лесной магии.

– Я такого слова не знаю, – призналась Маша. – Впервые слышу… то есть вижу.

– Так словеса – местные, а вы, видно, нет, – заметил присевший над дорогой Игнат, серьезно глянув снизу на Машу своими зелеными глазами, отчего у той застучало вдруг сердце. – В гостях, должно.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Мария. Подумав, все же добавила: – В «Тонких Осинках».

– Ага, слыхал.

– Марья Петровна Осинина, племянница Маргариты Романовны Дольской-Осининой. И что же слово сие означает?

– Страх по-нашему… предупреждение, но… – княжеский камердинер почесал веткой в затылке, – это ж не перевести, не передать, это… чувствовать надобно. Ужас, что жилы стынут.

Маша кивнула, соглашаясь: она сама эффект от слова, пусть не вслух произнесенного, но в пыли начертанного, испытала. Стало холодно, и словно кто-то рукой ледяной затылка коснулся.

– И чего бы ему прозвучать?

– Кто знает? – Игнат задумчиво поглядел вдаль. – Нечисто тут что-то… тревожно… Затевается что-то. Князю скажу.

– А ты… вы, Игнат, много слов таких знаете, с причерками? – бодрясь, спросила Маша.

– Ну… – парень почесал в затылке. – У каждой нечисти тут свое словцо тайное имеется. А бабка моя – ведунья. Так сразу и не скажу. Много, должно.

Что дернуло Марию за язык, а что, она сама не поняла. Просто вырвалось вдруг:

– А вы сможете мне их записать? – и тут же немного испугалась, то ли своей просьбы, то ли кивка Игната. Добавила: – Если нужно, я лично попрошу Ивана Леонидовича об услуге. Чтоб отпустил вас на пару часов.

Игнат пожал плечами:

– Нечто то услуга? Я человек вольный, пущай и на окладе. Князь часто отлучается – то в лес, то в город. Долго ли словеса начеркать в его отсутствие? Да хочь завтра.

Они вышли на пригорок, с которого уже виднелись «Осинки», и договорились о встрече в дубовой роще.

Примерно в середине пути между именьями Игнат отдаст записку и скоренько вернется в «Удолье». И приличия, вроде как, будут соблюдены. Маша же все это не ради глупостей затеяла, а в поисках знаний.

Домой Маша шла, предвкушая новую встречу. Это ж сколько новых слов впишет она в свою тетрадь с научными заметками, которая, к слову, почти закончилась – впору подавать заявку на издание монографии! Отец бы ею гордился!

Это лучше, чем бродить по деревням и расспрашивать подозрительных местных. В таких местах стоит чужаку заговорить о Поперечье, и люди замыкаются, подозревая происки искателей кладов или охотников на нечисть. А Игнат… он настоящий кладезь. Если не врет, конечно.

Идти на чаепитие не хотелось совсем, ведь «Осинки» таили столько интересного!

Маша предпочла бы заняться разбором хлама, что натащил под лестницу домовой, да и поговорить с «хозяином» не помешало бы.

Сам домовой дух пока прятался, только слышалось иногда тихое поскрипывание на лестнице. Он мог что-то видеть и слышать… нет, он наверняка что-то видел и слышал, однако, чтобы заслужить доверие столь важной нечисти, требовалось нечто посерьезнее печенья.

Из всей хозяйственной нечисти домовые допускали до себя пришлых людей в последнюю очередь. Сначала приглядывались, порой шалили – проверяли, как новый хозяин или хозяйка отнесутся к шалости.

Проверки требовалось терпеть. Коли серчали хозяева и начинали почем зря проклинать нечистую силу за пропавшие кухонные прихватки или перемешанную крупу, домовик покапризнее мог и уйти, особенно если в тот момент мимо дома проезжала чья-нибудь телега.

В былые времена дух прихватывал с собой все ключи от дверей и огниво. Сейчас все больше хозяйскую обувь и сито.

Маша ссориться с домовиками не собиралась. Срок придет, присмотрится хозяин к постоялице да и воплотится, предстанет видимым.

Она тянула время, вертясь перед зеркалом и наводя красоту, и вздыхала. Старые часы в большой гостиной пробили шесть пополудни.

– А коляску-то за вами пришлють? – высунувшись из кухни, поинтересовалась Марфуша.

Сама она оказалась местной, из Приречья родом, и вскоре, переодевшись в простой сарафан и вышитую рубашку, уже почти не отличалась от деревенской девки. Даже говорок к ней вернулся местный, прилипчивый, кстати, и Маша испугалась, что сама вскоре начнет «мягкать».

Нечисти Марфуша особо не боялась. При Маше она шугнула мелкую бадюлю – духа, заведшегося от пустоты в доме, да еще и припечатала нечисть серебряным амулетом по спинке, чтобы не возвращалась и не искушала людей бродяжничать и предаваться тоске по дороге.

– Хороша барышня! – довольно подытожила Марфуша, рассматривая хозяйку.

– Платье старое, – вздохнула Маша, проведя рукой по желтому шелковому маркизету.

– Да кто ж тут об этом знает! – фыркнула горничная. – Вы только эта… – Марфа замялась, – не знаю, говорить ли.

– Да говори уж, раз начала.

– С Абрамцевыми-то поосторожнее. Я когда у господина Бунского в Петербурге служила, наслышалась о них. Хозяин мой был врач, пользовал Абрамцевых. Елизавета Тимофеевна, прости господи, вертихвостка, все за богатыми господами охотится. Брат ейный, Сергей Тимофеевич, замечен в делах нехороших, против государя и за другую власть. А еще он дамский угодник, с богатыми дамами сожительствують. Не говорите никому, что я вам сказала.

– Не скажу. Странно: я думала, Абрамцевы богаты.

– Все так думають, – Марфуша хитро повела глазами, – а я-то знаю, святой оберег соврать не даст, только язык за зубами держу. Лишь вам рассказала, потому как вы Маргариты Романовны племянница.

– Да я и не собираюсь с ними общаться. Не мой это круг, мне в нем неловко будет.

Марфуша удивилась:

– Так как же? Вы наследница, Осининых кровь. Чем жеж вам дворянский круг не угодил?

– Сложно все, – Маша тут же вспомнила, что так и не усадила себя за письмо маменьке, и сменила тему. – Маргарита Романовна упомянула, Абрамцевы у тетушки гостят.

– Гостять, гостять, да как бы не загостились, – пробурчала горничная.

– А про Левецких что знаешь? – Маша сделала вид, что поправляет старомодные рюши.

– Про вдольских князьев? Старшего князя тут давно видно не было, а вот младший недавно объявился. Сразу водяниц приструнил. Люди его зауважали. Игнат, Любавы-ведуньи сын, к нему в услужение пошел, секретарем вроде как. Теперь все ждут, заглянут ли младой князь к Любаве на поклон или сами справятся.

– А Игнат… как человек он какой? – решилась спросить Маша. И быстро добавила: – Возможно, мне тоже понадобится помощь Любавы-ведуньи. Хочется знать заранее, примут ли мою просьбу.

– А чего б не принять? – Марфуша пожала плечами. – Любава – баба хорошая. И Игнатка парень справный, воспитанный. Иного князь к себе бы не приблизили. Так что там с коляской? Не видать?

– Мы не договаривались, – смутилась Маша. – Я собиралась пешком. Погода хорошая, путь не далекий…

– По-над лесом? – хмуро напомнила Марфа.

– А что в том такого? Разве поперечные беспокоят?

– Не в Поперечье дело. Слухи разные ходять… – уклончиво объяснила служанка.

– А ты те слухи собери да мне расскажи, – улыбнулась Мария.

Она отправилась в соседнее именье, все же надеясь, что на обратном пути ее сопроводят или довезут. Не то чтобы было страшно бродить по ночным лугам и прилескам – просто не хотелось выглядеть храбрящейся девицей, гордо (или по наивному бесстрашию) стаптывающей городские туфельки на сельской дороге.

А еще мечталось прокатиться в желтом моторе Лизы Абрамцевой. Но это было совсем уж глупостью.

И как так сталось, что у племянников местной помещицы совсем не имелось денег? Многие семьи потеряли капиталы во время крестьянских бунтов десять лет назад. Абрамцевы тоже?

Марфуша могла и присочинить, добавив к образам сестры и брата черных мазков. Лиза, конечно, выглядит легкомысленно, однако, что в городе – обычное поведение молодой хорошенькой барышни на выданье, в деревне – срамота.

Про брата ее непонятно. Может, и влез во что-то запрещенное, а теперь отсиживается у тети. Но с бомбами же по улицам не бегает!

В конце концов, Маргарита Романовна о них дурного слова не сказала. Вот и Маше с чужим мнением жить не по душе, лучше свое впечатление сложить.

И вообще, ее ждут в гости, а она все вспоминает встречу в лесу и гадает, придет ли Игнат в рощу.

Глава 7

При виде Маши Лизонька якобы страшно смутилась: мол, совсем не подумала, что у новой соседки с экипажами пока не налажено.

Но у Марии в душе шевельнулось скверное подозрение: а ну как ее нарочно заставили пройтись пешком? Но что за интерес Абрамцевой позорить гостью? Никакого. Это все Марфуша – подпустила яду в Машину голову.

Подол платья запылился, оно и без того было немодным, хоть и почти неношеным, и при взгляде в зеркало в сенях Маша нашла, что выглядит скверно.

В гостиной расположилось довольно пестрое, на взгляд Марии, общество, и она была подробно представлена ему важничающей Лизой.

– Помещик Лопушкин с семьей, – полный лысоватый господин слегка оторвал зад от кресла, кивнул и плюхнулся обратно. – Екатерина Михайловна, его супруга. Мэри, их дочь.

– О! Да мы тезки! Я так рада обрести новую подругу! – тонким голосом пропела высокая нескладная девица, крепко обняв смущенную Машу.

Марии такая фамильярность при первой встрече показалась не совсем приличной, и она вынуждена была напомнить себе о различиях городского и сельского менталитетов. Екатерина Михайловна, полная одышливая дама, прогудела что-то приветственное.

– Фроляйн фон Линген, – продолжала Лиза. Маше улыбнулась пышущая здоровьем румяная молодая дама. – Как и вы, приехала к родственникам погостить, и, как и вас, мы будем настойчиво умолять ее задержаться.

– Амалия, – низким грудным голосом с сильным акцентом представилась германка. – Я плохо говорю по-русски. Трудный язык – русский, чтоб учить.

– О да, – согласилась Мария. – Очень вас понимаю.

Фроляйн фон Линген как-то сразу расположила Машу к себе – искренней, доброй улыбкой и спокойствием.

– Поручик Татарьин Николай Федорович, наш старый друг, – Лиза переместилась к креслу у столика с вином и закусками. В нем дремал усатый молодой человек в помятом мундире, с лицом того болезненного оттенка, что обычно выдает пристрастие к крепким напиткам. Абрамцева топнула ножкой: – Николя! Проснитесь, наконец! У нас гости!

Поручик приоткрыл один глаз, буркнул:

– Очарован.

И бессовестно погрузился в дрему.

– Невыносим, – зло пробормотала Лизонька, переходя к софе в самом темном углу гостиной. Там сидела худощавая бледная дама: прежде, как увиделось Маше, редкая красавица, но нынче увядшая, несмотря на молодой еще возраст. – А это Ульяна Денисовна, Томилина. С дочкой Сашенькой. Саша, ты выпила чаю?

– Она выпила, – суетливо встрепенулась Лопушкина. – И чаю, и баранок отведала.

– Да, спасибо, – прошептала худенькая девочка лет двенадцати. Она жалась к матери, даме во вдовьем одеянии, и сама носила черное.

– А вы, Ульяна Денисовна? – не унималась Лиза. – Покормили вас?

– Благодарствуйте, – со слабой улыбкой повторила мать за дочерью. – Мы сыты.

– Скоро ужин подадут, – провозгласила Лиза. – Вот только брат все не едет. Отлучился по делам в Родовейск – и все нет его. А я так хотела его с Марьей Петровной познакомить!

– Переночует в гостинице, утром явится, – фыркнул Лопушкин. – Чай не дурачье по ночи шастать. Леса у нас сами знаете… какие.

Маша почувствовала, что краснеет от неловкости. Лиза тут же уловила сгустившееся в гостиной напряжение и с преувеличенной оживленностью заметила:

– А наша Марья Петровна нечисти не боится! Правда, Машенька? Она у нас учитель поперечных языков. Вот!

Мария с достоинством подтвердила кивком: учитель, профессия редкая, но почетная.

– Поперечье, – с отвращением произнес Родион Дементьич. – Спасу на него нет. Как приняли закон о запрете на отстрел пакости этой, так от калитки и двух шагов отойти не можно. Слыхали, что намедни со мной приключилось? Глядите, шишка вот! Каково!

Помещик надулся, покрывшись красными пятнами, его супруга сочувственно взяла мужа за руку, но тот раздраженно вырвал у нее пухлую длань:

– А вдольские князья и ухом не ведут. За что мы их содержим-то, господа? Кормим, поим… Будь я в Парламенте, давно бы льготы всякие для них отменил. И разжаловал.

– Вдольские князья поддерживают Равновесие, потому что они потомки тех, кто заключал с Поперечьем договор в старые времена. И совершал подвиги, сражаясь со Злом, и… и женился на дочерях царей поперечного мира и ведунов, – тихим голосом осмелилась возразить Ульяна Денисовна. Видно было, что возражение далось ей нелегко: на щеках женщины вспыхнул болезненный румянец. – Василиса Премудрая, Варвара Краса, Царица Водная, Марья Искусница, Хозяйка Гор… вы же помните!

– Сказки это все, – буркнул Лопушкин. – Кто подтвердит?

– Талант вдольских князей подтвердит! – так же тихо проговорила Ульяна Денисовна.

– А кто докажет, что общаются они с нечистью не благодаря… хм… иным талантам, нехристианским? Далеко не христианским! Дьявольским даже, скажу я вам.

– Церковь признает, что Равновесие необходимо. И вдольских князей не мы кормим, а Государь. – вдова продолжала упорствовать, слегка задыхаясь от волнения.

– С наших налогов! Вы, голубушка, не спорьте, коли ничего не понимаете, – отчеканил Родион Дементьич. – А Церковь нынче не та, что раньше: мимо глаз пропускает то, что давно пресечь положено. Как там сейчас говорят… светское государство, тьфу!

– Все равно, – Томилина покачала головой. – Русская правда всегда на равновесии была основана. В том наша сила, что принимаем всех, кто готов в мире жить.