Halifax

I

Я живу на 5770 Spring Garden Road, Halifax, NS.

Я не живу на 5770 Spring Garden Road, Halifax, NS.

Вспотевшее окно на четырнадцатом этаже.

Город за решеткой балкона.

Каждый раз

холодное солнце срывается с черной земли

и падает во всепожирающую бездну неба.

Я просыпаюсь в ночной реальности

и засыпаю в дневной действительности.

Мои глаза широко открыты

в закрытые улыбчивые лица.

Я живу…

1 апреля 2024 года,

словно Господь,

я вдыхаю в мои серые апартаменты жизнь,

и этот квадратный маленький мирок

приобретает мои форму и цвет.

Вооружившись собой,

я обживаюсь на новом месте —

в самом эпицентре войны,

которую никто не видит,

в городе, построенном из исцеления

и яда.

Замерзшие голуби на балконе

отражают собой уныние и одиночество —

правду,

которая, как преступник,

прячется в глупом обществе.

Цветной портрет Фрэнка Синатры

кажется бельмом на серой стене:

он неестественен,

как свежий цветок в луже нефти.

«Аттеншн, плиз! Аттеншн, плиз!» —

противно раздается из динамика,

и ветер помещает в свой свист

всю катастрофу происходящего.

Кончен день.

Мерцание окна.

Это ночи сменяют дни.

Это моргает глаз вечности

сквозь раму окна —

смотрит на меня хладнокровным городом —

голодным волком

на свою добычу.

В зеркале мне встречается человек,

которого я знаю,

и которого начинаю забывать.

Время от времени поглядываю

на тяжелый матовый плафон,

что обрамляет искусственный свет.

Не могу отказаться

от навязчивого видения

моих теплых солнечных лучей,

что где-то чужие глаза поглощают.

Черствой жаждой навис надо мной потолок,

оттого что мой родник заблудился

в здешних водопроводных трубах.

В старой подержанной мебели

увядает мое время…

Сирены на улице.

Полночь.

Звенящая тишина наполнена тихой болью.

Тот самый момент,

когда затишье готово встретить свою бурю.

Уже срываются с веток деревьев

первые слова…

Новым звуком

стонет во мне эта книга.

Похоже, она медленной тропой выходит в мир,

потому что заводские трубы на горизонте

уже трубят черной гарью.

Звонит колокол сумерек,

покрывая испариной спящих…

II

Как будто утро.

Как будто день.

Cathedral Lane.

Рабочий трафик контроля

на страже ямы.

В зияющей ее ране

бьется его сердце.

Окружающие дома

свидетельствуют смерть его славы.

Долго. Долго. Долго.

Спецодежда рабочего похожа на форму солдата.

Она окрашена в яркие зеленый и оранжевый

цвета,

будто смеется над ним,

будто нет войны,

где ежедневно мечты гибнут,

будто смерть что-то иное значит,

а не стирание имени

из всеобщей летописи жизни.

Что делает этот путник на этом месте?

Что забыл он здесь?

И как здесь оказался?

Почему я вижу его закутанным

в колючую проволоку человеческой прозы?

Неужели ты думаешь, бедный город,

что я не вижу, как множишь ты его

в улицах равнодушных,

как льют на него безразличие

окна бездонные!

Сколько еще будут гибнут легионы

таких солдат

под красным листом клена!

Как сегодня у парка,

где в памятнике Роберта Бернса

застыл призрак поэзии,

а в рабочем трафик контроля

застыл призрак

человека.

Saint Mary’s School.

Дети на фоне кладбища.

Их задорный смех будто касается моей кожи

и окунает меня в свои волны невидимые.

Могилы пристально вглядываются

в шумные детские забавы.

Их потусторонний ток бередит листву.

Ветер, словно птица,

отталкивается от хмурых надгробий

и восседает на волосах школьников,

как на гнездах.

Родители встречают своих мальчиков и девочек.

Надгробные камни поют

свою песню неслышную.

Живые и мертвые

уживаются во времени и в безвременье.

В пейзаже происходящего

уже непонятно, кто жив, а кто мертв.

Живут ли мертвые там, под землей,

или уже давно умерли те, кто на земле?

Отчего в этом задорном юнце

виднеется зачуханный укурыш,

который, как загнанный зверь,

возвращается после стройки домой?

А эта девочка:

кто изуродовал черты лица ее

убогостью и болью,

когда она выросла?

Что же это за сон такой,

спокойный и умиротворенный —

тихо длится в тот час,

когда наши тела где-то подрагивают

на нездешнем странном ложе!

В то мгновение,

когда небо своими ладонями

снимает с наших глаз тусклое стекло,

и мы начинаем что-то понимать,

появляется солнечный свет

и ловит нас, как рыбу:

теплые семена рождают алые бутоны роз

в завязи нашей крови,

и мы продолжаем свой гипноз.

Мы улыбаемся

и идем навстречу своей смерти.

Это Великое и Блистательное Чудо —

это знаменитая канадская система рабов.

Дети и могилы

в ослепительных лучах бога Гелиоса.

Автобусная остановка.

Открываются двери автобуса №10A.

Пассажиры обреченной вереницей заходят внутрь.

Садятся.

Едут.

Однородные тела

принимают безжизненную форму,

которая кричит всеми звуками города:

«Как же всем насрать друг на друга!»

Вонючая грязная подошва

на противоположном сидении.

Чудовищная пропасть

между едущими.

В окнах

один и тот же документальный фильм:

улицы безболезненно шлифуют стекла глаз.

Галифакс сосет душу.

Пикающие сигналы перед остановками —

всеобщий кардиомонитор сердца.

Двери открываются.

Со словом «thankyou»,

в котором слышится акцент раба,

пассажиры выходят в никуда.

Воздух вытесняет память

из последних кадров прожитого.

Пустота сжирает пустоту…

Иммигранты.

Лакомый кусочек для зверя,

имя которому Система.

В вареве города,

приправленной медленной отравой,

кипят индусы, арабы и китайцы,

побулькивают русские с украинцами,

евреи и европейцы…

прочие…

Словно одинокое небесное солнце,

горит на лбу звезда нужды,

где единственным укрытием от ее жгучего света

является работа —

часовой механизм потерянного времени.

Люди гонят свою кровь по венам дверей,

которые есть фильтры для просеивания толпы.

С каждой дверью

ее размер становится все меньше,

и чтобы войти в следующую дверь,

нужно оторвать от себя часть своего прошлого

и выбросить вон.

Прошедшие через этот процесс

стерилизации общества

получают свое обнуление —

билет к богу Резюме,

который касается своим перстом каждого имени

и посвящает в материал для Системы.

Призрачный Работодатель Тьмы

кормит рабов цифрой из своего часа —

рабы хоронят мертвые семена себя

в чернозем Новой Шотландии,

где прокуренный марихуаной одиночества воздух

пахнет фильтрацией,

мастурбацией

и рекомендацией пустого сосуда

для наполнения безликостью.

Фудбанки.

Ловля рыбы на хлеб.

Рыбаки наполняют трофеями свои улицы.

Покорны плавники.

Готовы лечь на стол зверя обреченные рыбьи глаза

в обрамлении одноликих голов.

III

Люди.

Вижу я, как выходят тени из окон,

подражая своим хозяевам,

что узниками спят в домах…

как дышат мраком улицы,

будто лик больной…

как спадает с деревьев тьма времен

в пышной зелени…

как припадают к чашкам с кофе губы,

тщетно ищущие покоя в объятиях любви…

Вижу я людей,

объятых пламенем пустоты

в агонии благоденствия,

вижу, как они смотрят в небо,

что сковало зеркало льда на земле,

и как они извергают свои слезы солью

по потерянным дорогам Галифакса…

Двери лифта открываются.

Внутрь женщина заходит, в тоску одетая.

На лице ее одиночество спит

потухшим месяцем.

Бедствие ее велико —

множит пространство лифта зеркало испуганное.

В тишине поднимаемся в пучину дна.

Дрожат слова

по ту сторону молчания.

Стирает наши имена во прах

ветер злой где-то там,

за стенами,

пока сливаемся с бледной тенью себя.

Остановка.

Мертвый голос из динамика

безжизненно молвит —

встречает нас этаж,

потерянный

в лабиринтах параллельного часа.

Соцветия дверей

вдыхают в нас запах просроченный.

Входим в чужое,

свой образ впотьмах нащупывая.

Регулировщик дорожного движения

со знаком STOP.

Как поплавок в море города,

лишенного глубины.

В задиристом характере одежды

прослеживается ребенок брошенный.

Истоптанная обувь.

Заправленные в носки штаны.

Залихватская шапка на макушке.

И яркий зелено-оранжевый жилет спецодежды.

Канадский стиль.

В одутловатом примороженном лице

отбывает свой срок детство.

Это хороший заключенный.

Он вежлив,

потому что надеется

на досрочное помилование Системы.

В его глазах надежда бездонна,

как сама смерть.

Он выходит на дорогу,

поднимает похожий на чупа-чупс знак STOP —

смирно стоят дома в округе —

не движутся дни

в пламенеющем леднике времени.

Машины и люди проносятся мимо регулировщика —

уносят свои жизни в даль,

в тот миг,

когда его собственная остановилась навсегда.

Sorry!

В переводе с истины это слово означает:

«Мне так жаль, что я приблизился к тебе:

в действительности все, что я хочу,

это побыстрее забыть тебя

и не иметь к тебе никакого отношения —

мне плевать с высокой горы на тебя и на то,

как ты живешь —

ты не моя проблема».

«Sorry!» —

приблизившись, человек улыбается

и сразу удаляется в глубокую пучину небытия.

Совсем недолго я живу в его сознании

блеклым трескающимся фотоснимком.

Затем это видение приобретает искаженную форму

и осыпается где-то за чертой памяти —

там,

где небо выпило разум

из обнаженного ока плотного грунта.

Молодая канадка идет навстречу…

Ее волевые черты лица

одновременно мускулисты и утонченны.

Сильные ноги.

Стая крестоносцев мерещится над ней

победоносным ореолом.

Ее лицо

выпивает всю видимую картину улицы.

Орущая мякоть плоти.

Я сбегаю из своего тела

и набрасываюсь на ее голую промежность

своей кожей.

Наши сексуальные демоны

разрывают сосуд нашей жажды.

Мы пьем друг друга

каждой потной порой.

Химия запахов.

Дерна волос.

Чудовищный смерч лихорадки

в самом эпицентре экстаза…

Канадка продолжает идти,

минуя меня.

Спереди появляется еще одна.

Первый образ умирает.

Центр города.

На улице стоит бородатый викинг.

Вместо доспехов,

на нем современная стильная одежда.

Он стоит и ест орешки,

будто мясо своего врага.

Он застрял где-то на перекрёстке дорог

и веков,

потому что он растерял себя.

Он не помнит прошлого.

Он не из этого времени.

Его жизнь недееспособна,

потому что он не знает,