Агроном 4: Нити судеб

Чай с чабрецом и отказ от врачей

В избе Варвары Ильиничны пахло сушеной мятой, топленым молоком и потрескивающими в печи березовыми дровами. Этот густой, мирный дух жилого дома действовал на разорванные нервы лучше любого успокоительного.

Милада сидела на широкой деревянной лавке, укутанная в тяжелый колючий оренбургский платок. Перед ней стояла большая глиняная кружка с крепким травяным взваром, в который бабушка Андрея щедро плеснула малинового варенья и меда. Руки женщины, покрытые багровыми ссадинами от веревок, все еще мелко дрожали, но в глазах уже не было того дикого, загнанного взгляда из подвала.

Фельдшер из районной «скорой», приехавшей вместе со следователями, долго уговаривал ее поехать в больницу: — Женщина, у вас обезвоживание, компрессионные следы на конечностях, гипертонический криз. Надо в стационар, под капельницу хотя бы на пару дней! Но Милада наотрез отказалась. Она твердо взяла ручку и размашисто расписалась на бланке отказа от госпитализации. — Ни в какую больницу я не поеду, — отрезала она пересохшим голосом. — В четырех казенных стенах я сейчас с ума сойду. Мне просто нужно согреться и прийти в себя.

Врачи развели руками, обработали ей запястья антисептиком, вкололи обезболивающее с легким седативным и уехали, оставив на столе упаковку глицина и бинты.

Лена сидела напротив, на табурете, не выпуская из пальцев остывающую чашку. Обе женщины молчали. Между ними не было неловкости или соперничества — общее горе и общая смертельная опасность стерли все городские предрассудки. — Спасибо тебе, Лена, — тихо, глядя на мерцающий огонек в печной заслонке, произнесла Милада. — Если б не ты и не Варвара Ильинична... Я бы из того погреба живой не вышла. Тот второй, в маске... Он ведь не шутил. У него в глазах была смерть, пустая и спокойная, как у мясника.

— Не благодари, — покачала головой Лена, прикрыв ладонью запястье, под которым затих пульсирующий синяк. — Мы вытащили тебя чудом. Андрей спрятал записку в своей старой квартире на Преображенке. Он даже в бреду пытается всех нас прикрыть. Милада горько усмехнулась, отпивая горячий чай: — Он всегда такой был. Молчит, злится, строит из себя гранитную скалу, а сам за всех жилы рвет. Дура я была, Лена. Настоящая дура, что хлопнула дверью в ту пятницу.

Варвара Ильинична подошла сзади, тяжело опершись на свою дубовую трость, и по-матерински положила сухую теплую ладонь на плечо беглянки: — Будет тебе каяться, дочка. Живая осталась — и слава Богу. А вину свою потом, перед Андрюшей искупать будешь, когда он глаза откроет. Отлеживайся. Здесь вас никто не тронет, пока старая полиция деревню прочесывает.

Инстинкт волка (Провал у оврага)

В пяти километрах к югу от Горохова, на заброшенной лесовозной развилке среди сосняка, стоял темный «Патриот».

Касим сидел на водительском кресле, не включая зажигания. В салоне было холодно. Он дал Кудису сорок восемь часов, чтобы попытаться выбить из Милады хоть какую-то зацепку, но профессиональное чутье полевого оперативника с каждой минутой свербило всё сильнее. На войне в Леванте он выжил только благодаря одному правилу: если ситуация кажется неправильной, она уже катастрофична.

Кудис был психопатом. Неуправляемым, фанатичным сектантом, ослепленным собственным уязвленным эго. Оставлять такого человека один на один с заложницей на двое суток в глухой провинции без прямого контроля — было тактической ошибкой. Если этот бородатый идиот сорвется и убьет женщину раньше времени, они потеряют даже призрачный шанс найти выход на резервные копии формулы.

Касим повернул ключ в замке. Дизель мягко заурчал. Он решил вернуться в дом лесничего раньше срока.

Спустя пятнадцать минут внедорожник, осторожно переваливаясь через глиняные ухабы, с выключенными фарами подкрался к опушке перед оврагом. Касим заглушил двигатель за двести метров до забора, достал армейский монокуляр ночного видения и бесшумно вышел из машины, укрывшись за толстым стволом сосны.

Одного взгляда в окуляр было достаточно, чтобы челюсти сирийца сжались до скрежета зубов.

Вся усадьба лесничего светилась красно-синими всполохами проблесковых маяков. У разбитой калитки стояли две патрульные «Лады» и гражданская «Гранта» Следственного комитета. Во дворе горели мощные переносные прожекторы. Несколько оперативников в куртках с надписью «ЭКЦ МВД» прочесывали бурьян металлоискателями, эксперт с фотоаппаратом фиксировал следы шин на въезде, а вокруг дома уже была натянута желтая полосатая лента: «ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫЕ ОРГАНЫ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Из дома под конвоем двух автоматчиков как раз выводили участкового Федора — в разорванном кителе, с перевязанной окровавленной головой, орущего что-то бессвязное в сырое небо.

«Провал. Тотальный провал», — ледяной мыслью обожгло мозг наемника.

Операция была сожжена дотла. База раскрыта, местный прикормленный полицейский взят с поличным, заложница освобождена. Как? Кто мог выйти на эту глухую точку за считанные часы? Шведская разведка в Стокгольме сочтет это грубейшей ошибкой резидента.

Касим медленно, шаг за шагом, не поднимая шума, начал отступать вглубь леса к своему автомобилю. Паники не было — в нем включился режим хладнокровной кризисной зачистки.

Милада не знала формулы — в этом он убедился лично во время допроса. Сама по себе девка была пустышкой. Но Кудис... Кудиса среди задержанных не было. Касим внимательно пересчитал людей во дворе: следователь, двое понятых, трое оперов, участковый. Сектант либо успел уйти огородами в лес до приезда следственной группы, либо прятался где-то в округе.

И это делало бородатого фанатика смертельно опасным. Если Кудиса возьмет ФСБ, старик споет всё: и про шведские деньги, и про человека в маске, и про интерес к Вершинину. С другой стороны, Кудис был единственной живой собакой, знавшей каждую трещину в окружении Милады.

Касим сел за руль, заблокировал двери и достал из кармана разовый телефон без сим-карты, работающий через прямой радиомодем на закрытой частоте. Этот резервный передатчик он лично всучил Кудису перед отъездом с инструкцией: «Включать только в случае катастрофы».

Трубка ожила через четыре длинных гудка. В динамике послышалось тяжелое, прерывистое дыхание человека, бегущего по мокрому бурелому.

— Г-господин?.. — раздался сдавленный, панический шепот сектанта. — Облава! Там менты! Они взяли Федьку! Девка ушла!

Касим заговорил. Его голос был тихим, ровным и страшным, словно лезвие бритвы у сонной артерии: — Я вижу ментов, Кудис. Я стою в трехстах метрах от дома. И я вижу, как бездарно ты слил всю операцию.

— Это не я! Клянусь, это не я! — задыхался в трубку сектант, где-то на заднем плане хрустели ветки. — Федор пришел... а девки уже вылезли! Кто-то помог ей!

— Заткнись и слушай меня, старик, — ледяным тоном отчеканил сириец, сжимая руль. — Ты облажался. Твой участковый сейчас сдает тебя следователям поминутно. Твой дом оцеплен. Ты вне закона, у тебя нет денег, и через два часа ориентировки с твоей рожей будут на каждом посту ДПС от Твери до Москвы. Ты понимаешь, что ты труп?

— Помоги мне... Вывези меня! Ты же обещал документы! — в голосе Кудиса зазвучала рабская, скулящая мольба сломленного зверя.

— Я вывезу тебя только на одном условии, — Касим прищурился в темноту леса. — Ты будешь сидеть под корягой и ждать моих указаний. Милада ничего не знала о разработках, но Вершинин оставил зацепки где-то в другом месте. Ты знаешь её привычки, ты знаешь её окружение. Ты найдешь мне этот след, Кудис. Ты будешь рыть носом землю, как моя цепная собака, пока я не скажу «хватит». Если дернешься или попытаешься сбежать сам — я лично сдам твои координаты антитеррористическому центру через пять минут. Ты меня понял?

— Понял... Я всё сделаю, господин, только не бросай... — просипел сектант.

— Жди сигнала у старой водокачки на разъезде через три часа. И молись, чтобы тебя не заметил ни один патруль, — отрезал Касим и сбросил вызов.

Он вытащил батарею из телефона, аккуратно убрал его в карман и повернул ключ зажигания. Фронт рушился. Время дипломатических игр кончилось. Раз Милада оказалась тупиком, а за спиной замаячили мигалки МВД, у Касима оставался единственный путь: возвращаться в Москву и вскрывать окружение Вершинина на месте, пока русская контрразведка не связала разгром в Горохове с комой инженера в Склифе. Игра переходила в открытую фазу.

Песня для титана

Сумерки за окнами избы Варвары Ильиничны сгустились, укутав деревню мягким синим покрывалом. Напряжение после налета оперов и ареста участкового Федора медленно отступало, оставляя после себя лишь звонкую, выматывающую усталость.

В просторной горнице мерно потрескивали угли в печи. На столе остывал свежезаваренный чайник с мятой и смородиновым листом. Милада, все еще бледная, сидела на лавке, укутавшись в шерстяной платок, и медленно грела озябшие пальцы о глиняную кружку. Чтобы не дать женщине провалиться в липкий ужас пережитого подвала, Лена и бабушка говорили обо всем подряд: о видах на урожай яблонь, о капризах майской погоды, о Сашке с Машей, оставшихся в Москве. Простые, бытовые слова служили спасительным бинтом для израненных нервов.

— Ой, девоньки, совсем из головы вылетело! — вдруг спохватилась Варвара Ильинична, взглянув на старые настенные ходики с кукушкой. — Пятница же! Девять вечера! Там передача эта... по телевизору, где стена из ста человек сидит и песни слушает. Включить надо!

Старушка подошла к тумбочке в углу и щелкнула тумблером небольшого, но современного телевизора. Экран моргнул синевой, наполнив тишину избы праздничным гулом аплодисментов и огнями софитов телеканала «Россия-1». Шло популярное вокальное шоу «Ну-ка, все вместе!».

— Бабушка, вам сейчас до концертов? — слабо улыбнулась Милада, пытаясь поддержать разговор.

— Да не до концертов мне, Милочка, — Варвара Ильинична оперлась на свою верную дубовую трость, и в ее морщинистых глазах блеснула гордость. — Там же Руточка наша выступать должна! Рута! Соседка со слободки, сиротка местная. Ей семнадцать только стукнуло.

Лена замерла, кружка в ее руках чуть дрогнула: — Рута? Андрея знакомая?

— Да не просто знакомая! — закивала старушка, присаживаясь к столу. — Андрюша, когда деда хоронить приезжал в январе, с ней на речке случайно столкнулся — она там пробы воды брала для школьного кружка. Разговорились. Так он потом в избу влетел, глаза горят: «Бабушка, да она же самородок! У девчонки врожденное, феноменальное чутье на химию и биологию!». Они потом на этой самой кухне до трех часов ночи сидели, формулы на салфетках чертили, спорили про какие-то реакции, я и слов таких не слыхивала. Андрюша сам вызвался ей помочь. Сказал, грех такому таланту в деревне гнить. Нашел своего старого профессора из Менделеевского университета в Москве, договорился, чтобы тот её подтянул по органической химии перед вступительными, взял под крыло. Они даже в Москву вместе ездили в феврале, на консультацию к преподавателю, чтобы она после школы сразу подала документы на бюджет!

Варвара Ильинична тепло улыбнулась воспоминаниям: — А потом звонит мне Андрюха из столицы, смеется в трубку: «Представляешь, баба Варя, мы по Арбату гуляли, она караоке-бар увидела, застеснялась, но зашла спеть. Так там посетители вилки уронили! У нее голос — чисто хрусталь звенящий!». Он сам за руку отвел её на прослушивание этого шоу, анкету помог заполнить, на кастинг протолкнул...

На экране телевизора в этот момент затихли фанфары. Огромная стоместная стена экспертов — певцов, продюсеров и преподавателей вокала — замерла в ожидании.

Камера взяла крупный план сцены. В лучах холодных белых прожекторов стояла девушка. Очень тонкая, хрупкая, с неестественно белой, прозрачной кожей и пепельно-платиновыми, почти белоснежными волосами, уложенными в скромную косу. В ее облике было что-то неземное, отрешенное, словно она сошла со старинной фрески. Большие, глубокие глаза смотрели в зал с пронзительной, обнаженной тоской.

Ведущий шоу шагнул к микрофону, его торжественный голос затих, уступая место уважительной паузе: — А сейчас на нашей сцене семнадцатилетняя Рута из Тверской области. Удивительный случай для нашего проекта: сегодня конкурсантка исполнит песню собственного сочинения. Она посвящает её человеку, который стал для нее учителем, опорой и проводником в жизнь... Своему другу, который сейчас борется с тяжелой болезнью. Рута, мы слушаем вас.

В студии погас лишний свет. Зазвучали первые, тревожные и чистые аккорды акустической гитары и виолончели.

Девушка прикрыла глаза, поднесла микрофон к губам, и зал накрыл запредельный по своей чистоте, срывающийся на нерве голос:

(Вступление) (А-ааа...) В тумане берег, скалы спят, Свет башни режет мглу. Я помню каждый твой обряд, Присяду на углу...

Куплет 1 Ты в кузнице ковал рассвет, А я несла зерно. Для всех вокруг преграды нет, Мне — страшно и темно. Твой голос — сталь, твой взгляд — гранит, Ты старше и мудрей. Но сердце под косой горит, В плену твоих дверей.