Трон трех сестер. Яд, сталь и море

Глава 14: Темная сторона

Золотой перстень с глухим стуком упал на дно глубокого кармана грязных штанов конюха. Стен даже не посмотрел туда. Его взгляд был прикован к Элиф, и этот взгляд изменился до неузнаваемости.

Всего минуту назад перед ней стоял смущенный парень, который краснел, подавая ей поводья. Теперь же перед ней был незнакомец. Алкоголь и внезапное богатство сорвали с него маску покорности.

В тусклом свете фонаря его зрачки казались огромными черными дырами. В них не было ни рыцарства, ни преданности, ни даже элементарной жалости. Только липкая, тяжелая алчность и что-то ещё, более темное, животное.

– Золото – это хорошо, – протянул Стен, облизнув пересохшие губы. Он сделал шаг вперед, и доски пола скрипнули под его весом. – Богатый подарок. Только вот… ночь сегодня уж больно холодная, Княжна.

Слово «Княжна» он выплюнул с насмешкой, словно это был грязный титул.

Элиф инстинктивно сделала шаг назад, но её лопатки уперлись в шершавые доски денника. Бежать было некуда. Сзади фыркал потревоженный жеребец, спереди нависал Стен.

– Оседлай лошадь, Стен, – голос Элиф стал твердым, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. – Мы договорились. Ты получил плату.

– Договорились? – он ухмыльнулся, обнажая желтоватые зубы. – А я вот думаю, дешево ты свою свободу ценишь. Золото я и так забрал. Кто мне помешает? Ты? Или папочка твой, который тебя продал?

Он шагнул вплотную. Элиф ударил в нос тяжелый, тошнотворный запах. Смесь старого эля, кислого пота, прелой соломы и конского навоза. Это был запах «черни», от которого её оберегали всю жизнь.

Стен поднял руку. Его ладонь, широкая, грубая, с въевшейся в поры грязью, легла ей на плечо. Тяжелая. Властная.

Элиф дернулась, пытаясь сбросить руку, но пальцы Стена сжались, как клещи.

– Не дергайся, – прорычал он, и улыбка исчезла с его лица. – Ты теперь никто, Элиф. Просто беглая девка. Никто не хватится тебя до утра. А до утра… много времени.

Он надавил, прижимая её к деревянной перегородке. Грубая шерсть его кафтана царапнула её щеку. Элиф почувствовала себя маленькой и хрупкой, как фарфоровая кукла в лапах медведя.

– Ты едешь к дикарям, – зашептал он ей в лицо, обдавая зловонным дыханием перегара. – Говорят, они баб пускают по кругу. Так какая тебе разница, кто будет первым? Свой парень, который тебя всегда привечал, или вонючий варвар?

В его затуманенном мозгу это звучало почти как оправдание. Он считал, что она должна быть ему благодарна. Что она – «порченый товар», и он делает ей одолжение, снисходя до неё.

Его вторая рука скользнула с плеча вниз, грубо оглаживая ткань накидки, нащупывая изгибы тела под одеждой. Он хотел получить плату, которую сам себе назначил.

Элиф замерла. Крик застрял в горле – она знала, что кричать нельзя. Крик разбудит стражу. Стража вернет её отцу. Отец отдаст её Ярлу. Круг замкнется.

Её сердце билось о ребра, как птица в клетке, но разум внезапно стал кристально чистым и холодным. Страх отступил перед отвращением и яростью.

Стен принял её оцепенение за покорность.

– Вот так, – пробормотал он, прижимаясь к ней всем телом, вжимая её в доски. – Будь умницей. Согрей меня на прощание. И может быть… может быть, я дам тебе ту лошадь.

Его пальцы потянулись к завязкам её накидки.

В этот момент Элиф поняла одну простую истину, которой не учили в книгах. В этом мире нет "своих" и "чужих". Нет "добрых слуг" и "злых варваров". Есть только волки и овцы. И если ты не хочешь, чтобы тебя сожрали в стойле, нужно перестать быть овцой.

Её правая рука медленно, незаметно скользнула вниз, к голенищу сапога. Пальцы нащупали холодную рукоять канцелярского ножа.

Глава 15: Урок

Крик уже подступил к горлу, готовый вырваться наружу и разрушить всё, но Элиф проглотила его. Он оцарапал гортань, оставляя привкус желчи, но наружу не вышел.

Её рука, тянувшаяся к ножу в сапоге, замерла. Она поняла, что не успеет. Стен был слишком близко, слишком тяжелым, слишком сильным. Если она нагнется или попытается ударить сейчас, он перехватит её руку и сломает запястье. А потом возьмет своё с удвоенной жестокостью.

Ей нужно было пространство. Ей нужно было, чтобы он опустил руки.

Тошнота подступила к горлу ледяной волной. Элиф сглотнула её, заставила мышцы лица расслабиться. Это было самое трудное, что она делала в жизни – не оттолкнуть насильника, а посмотреть ему в глаза и изобразить… желание.

Её губы дрогнули и растянулись в улыбке. Кривой, вымученной, но в тусклом свете конюшни она, должно быть, выглядела как обещание.

– Конечно, Стен, – её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе, хотя внутри неё всё кричало от омерзения. – Ты прав. Какая разница?

Стен замер. Его руки, сжимавшие её плечи, ослабили хватку. Он моргнул, пытаясь переварить такую резкую перемену. Злость в его глазах сменилась тупым удивлением, а затем самодовольством.

– Я знал… – хмыкнул он, его грудь раздулась от гордости. – Я знал, что ты не такая ледяная, как кажешься.

– Но не здесь, – Элиф скользнула ладонями по его груди, мягко отталкивая его, создавая дистанцию. – Здесь воняет навозом, а доски жесткие. Я вся испачкаюсь.

Стен посмотрел по сторонам, словно только сейчас заметив грязь вокруг.

– И что?

– Пойдем на сеновал, – прошептала Элиф, кивнув в сторону деревянной лестницы, ведущей на чердак конюшни. – Там свежее сено. Там мягко. И там нас никто не увидит, даже если зайдет смена караула.

В глазах Стена вспыхнул маслянистый огонек. Идея "любовного гнездышка" ему понравилась. Он расслабился. Плечи опустились, хищная поза исчезла. Теперь он видел в ней не жертву, а покорную добычу, которая сама идет в руки.

– Умная девочка, – пробурчал он. – Мне это нравится. Идем.

Он развернулся к ней спиной, чтобы подойти к лестнице. Это была фатальная ошибка. Самонадеянность всегда ослепляет.

Элиф перестала улыбаться в ту же секунду. Её лицо превратилось в маску холодной ненависти.

Стен сделал два шага.

Взгляд Элиф заметался по сторонам. Нож в сапоге был слишком коротким. Ей нужно было что-то тяжелое. Что-то, что остановит его наверняка.

Ее взгляд упал на массивный кованый фонарь, стоявший на бочке. Он не горел, но весил не меньше трех фунтов железа и стекла. Рядом, прислоненные к стене, стояли двузубые вилы для сена.

Стен был уже у лестницы.

– Ну, чего ты ждешь? – бросил он через плечо, предвкушая.

Элиф схватила фонарь за ручку. Он был холодным и тяжелым. Она сделала бесшумный выпад вперед, вкладывая в удар всю свою злость, весь страх и всё отвращение.

Железо встретилось с затылком Стена с глухим, тошнотворным хрустом.

– Агх!..

Парень даже не понял, что случилось. Его ноги подогнулись. Он качнулся вперед, теряя ориентацию в пространстве, и рухнул, инстинктивно выставляя руки.

Он упал не на пол. Он налетел всем весом на прислоненные к стене вилы.

Раздался металлический звон и сдавленный, булькающий вскрик. Зубья не пробили его насквозь – они вошли в плечо и бок, раздирая одежду и плоть. Стен повис на них, мыча от боли, оглушенный ударом по голове, запутавшись ногами в соломе.

Элиф отшвырнула фонарь. Стекло разбилось, разлетаясь сверкающими брызгами.

Она не стала добивать. Она не стала искать перстень в его карманах – золото было потеряно, как и шанс на лошадь. Времени не было.

Она развернулась и бросилась к выходу, перепрыгивая через разбросанные ведра.

– Сука… – донеслось ей в след слабое шипение, но Элиф уже не слушала.

Она вылетела на холодный воздух двора, хватая ртом ледяную ночь. Ноги несли её сами, прочь от конюшни, прочь от разбитых надежд.

Она бежала через сад, пригибаясь к земле, чтобы стража на стенах не заметила белую тень. Легкие горели огнем.

Добежав до боковой двери замка, которую она опрометчиво оставила незапертой, Элиф ввалилась внутрь и привалилась спиной к дубовым доскам. Она задвинула засов трясущимися руками.

Темнота коридора накрыла её.

Она сползла на пол, обхватив колени руками. Её трясло. Зубы стучали.

Лошади нет. Денег нет.

Конюшня теперь – место преступления.

Утром Стена найдут. Он расскажет? Нет, он струсит. Он скажет, что на него напали грабители. Или просто промолчит, боясь гнева отца за то, что впустил кого-то.

Но для Элиф это больше не имело значения.

Главное она поняла.

План побега провалился. Но взамен она получила знание, которое было дороже золотого перстня.

Она подняла глаза в темноту. Слезы высохли, не успев пролиться.

– Глупая, – прошептала она самой себе. – Ты думала, здесь опасно, а там, снаружи, есть спасение? Ты думала, что мужчина может быть другом, только потому что он тебе улыбался?

Мир мужчин был опасен везде. Во дворце, в конюшне, в шатре варвара. Везде действовал один закон: кто сильнее, тот и берет. И если у тебя нет силы мышц, ты должна использовать улыбку как щит, а ложь – как кинжал.

Она медленно поднялась. Ноги ещё дрожали, но внутри рождалось ледяное спокойствие.

Завтра она наденет белое платье. Завтра она сядет в карету. Она не будет плакать, умолять или пытаться сбежать снова. Она поедет на Север. Потому что теперь она знала: чтобы выжить среди волков, нужно самой стать волчицей, даже если пока у тебя есть только зубы овцы.

Глава 16: День отъезда

Рассвет так и не наступил. Мир просто посерел, вынырнув из ночи в густой, ватный туман. Сырость висела в воздухе, оседая каплями на камнях, на железных прутьях ворот, на черном лаке кареты, которая стояла посреди двора как огромный, причудливый катафалк.

Элиф спустилась по парадной лестнице. Её шаги глушила тяжелая парча. На этот раз белое платье было надето идеально, вуаль скрывала бледность лица и тени под глазами после бессонной ночи. Ночь в конюшне осталась позади, замурованная в памяти, как и канцелярский нож, который теперь был спрятан в складках её нижних юбок, привязанный к бедру полоской ткани.

Двор был полон людей, но царила могильная тишина.

Слуги выстроились в две длинные шеренги, образуя коридор от дверей замка до подножки кареты. Повара, горничные, конюхи. Элиф скользила взглядом по их лицам сквозь кружево вуали.

Ни на одном лице она не увидела печали. Никто не утирал слез.

Она видела склоненные головы, опущенные глаза, но чувствовала совсем другое. Коллективный вздох облегчения прошел по шеренге, как ветер по пшеничному полю.

«Уезжает. Наконец-то».

Для них она была не молодой девушкой, которую отправляют на заклание, а ходячим проклятием. Живым напоминанием о той страшной ночи десять лет назад. Дочерью предательницы. Странной, молчаливой тенью, приносившей в дом только холод и гнев хозяина. Они думали: может, теперь, когда "дурная кровь" покинет замок, Князь перестанет пить? Может, он станет добрее, и жизнь наладится?

Элиф шла сквозь этот строй предателей, высоко держа голову. Она не винила их. Они были всего лишь пылью под ногами великанов, и пыль всегда летит туда, куда дует ветер силы.

Она задержала взгляд на темных окнах второго этажа. Окна отцовского кабинета. Окна его спальни. Шторы были плотно задернуты.

Отец не вышел.

Человек, который продал её, не нашел в себе мужества даже на то, чтобы передать товар из рук в руки. Он предпочел спрятаться за бархатными портьерами и бутылкой вина, позволяя дочери уехать в неизвестность без прощания. Даже без лживого отцовского благословения.

Это было последнее подтверждение. Отца у неё нет. Он умер в тот момент, когда решил, что золото Ярла стоит её жизни.

Но у крыльца её все-таки ждали.

Кай стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, и в его позе была демонстративная расслабленность. Он не надел парадный камзол, на нем была расстегнутая рубаха, а волосы растрепаны ветром. Он всем своим видом показывал, насколько незначительно для него это событие.

В руке он держал зеленое яблоко.

– Хрусть.

Звук сочного, влажного укуса прозвучал в утренней тишине громко и непристойно. Кай жевал медленно, глядя на сестру, укутанную в белое. Его глаза блестели от злого веселья. Ему нравилось, что он здесь хозяин. Теперь он оставался единственным наследником. Всё это – камни, земли, люди – принадлежало ему.

Элиф остановилась в шаге от него.

– Думал, папочка выйдет поплакать? – спросил Кай с набитым ртом. – Не жди. У него с похмелья голова болит. Или совесть.

Он проглотил кусок и усмехнулся.

– А ты ничего так смотришься. Как привидение. Гримму понравится. Северяне любят всё мертвое.

Элиф молчала. Она смотрела на яблоко в его руке. Жизнь продолжается, Кай. Ты будешь есть яблоки, пить вино и тратить золото, за которое меня продали. Но помни – золото имеет свойство заканчиваться.

Она не удостоила его ответом. Просто шагнула к карете. Лакей, не смея поднять глаз, распахнул дверцу, оббитую внутри черным бархатом.

– Эй, – окликнул её Кай, когда она уже поставила ногу на подножку.

Она замерла, но не обернулась.

Кай подкинул яблоко в руке.

– Напиши, если выживешь, – бросил он. Тон был таким, словно он говорил: "Помаши рукой, когда будешь тонуть".

Элиф склонила голову набок, едва заметно кивнула – не ему, а своим мыслям – и нырнула в темное нутро экипажа.

– Хлоп!

Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Этот звук эхом отдался у неё в груди. Так закрывается крышка гроба. Так падает могильная плита, отсекая солнечный свет и воздух.

В последний момент отец так же сел в карету молча.

Колеса скрипнули. Кучер щелкнул кнутом. Карета дернулась и покатилась по брусчатке, увозя Элиф прочь от места, которое шестнадцать лет было её тюрьмой, навстречу месту, которое обещало стать её эшафотом.

Сквозь узкое окошко она видела, как удаляется фигура брата. Он доел яблоко и швырнул огрызок в грязь, прямо под ноги слугам.

Элиф откинулась на жесткие подушки. Слезы не пришли. Она достала из корсажа книгу матери – единственного попутчика, которому доверяла – и сжала переплет холодными пальцами.

«Я напишу, Кай, – пообещала она про себя. – Но тебе не понравится то, что ты прочтешь».

Глава 17: Дорога в никуда

Карету тряхнуло так сильно, что зубы Элиф клацнули. Она едва успела схватиться за кожаную петлю у окна, чтобы не свалиться с сиденья.

Они ехали уже несколько часов. Пейзаж за окном давно превратился в размытую серую кашу: голые деревья, раскисшие поля, низкое свинцовое небо. Дождь монотонно барабанил по крыше, словно сотни маленьких пальцев, требующих впустить их внутрь. Этот звук гипнотизировал, убаюкивал, затягивал в болото апатии.

Внутри кареты пахло сырым сукном, старой кожей и дорогим вином, запах которого исходил от человека, сидевшего напротив.

Отец.

В самый последний момент, когда лакей уже готов был захлопнуть дверь, Князь вышел из тени колонн, миновал ухмыляющегося Кая и молча залез внутрь. Не потому, что хотел побыть с дочерью в последние часы. Не из-за внезапного прилива родительской любви.

– Я должен лично убедиться, что передача пройдет по протоколу, – буркнул он, усаживаясь и расправляя полы плаща. – Гримм не получит ни одного лишнего медяка, если будет искать повод придраться.

Элиф сидела, вжавшись в угол. Её вуаль была откинута, но отец старательно избегал смотреть ей в лицо. Он смотрел в окно, на грязь, летящую из-под колес.

Ситуация была абсурдной до тошноты. Она ехала навстречу своей гибели, к диким варварам, которые могли убить её в первую же ночь. А напротив сидел человек, который это устроил, и скучал.

Скука и ужас сплелись в тугой узел в животе Элиф. Ужас был холодным, липким, он сжимал сердце каждый раз, когда карета замедляла ход. «Неужели уже приехали?» А скука была тягучей, серой, как этот бесконечный дождь.

– Проклятые дороги, – проворчал отец, когда колесо снова угодило в глубокую выбоину, и карета накренилась. – Сколько раз я говорил казначею выделить средства на ремонт восточного тракта? Все разворовали, мерзавцы.

Элиф посмотрела на него с немым изумлением.

Он говорит о дорогах. Он беспокоится о казначействе. Он везет свою дочь, одетую как жертвенный агнец, на встречу с чудовищами, но его волнует грязь на колесах.

– Тебе холодно? – вдруг спросил он, не поворачивая головы.

– Нет, – солгала Элиф. Ей было холодно до костей, несмотря на слои тяжелой парчи. Холод шел изнутри.

– Хорошо. Товар должен быть… сохранным. Не хватало еще, чтобы ты слегла с лихорадкой до прибытия.

Товар. Опять это слово.

Отец достал из кармана плоскую серебряную флягу, сделал долгий глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. Запах вина в тесной кабине стал резче.

– Ты должна понять, Элиф, – заговорил он вдруг, словно оправдываясь перед невидимым судьей. – У меня не было выбора. Северяне стали слишком сильны. Если бы они пошли войной… они сожгли бы всё дотла. И тебя бы всё равно забрали. Только не как жену, а как трофей при разграблении. А так… так у тебя будет статус.

Элиф молча перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Она крутила на пальце невидимое кольцо.

– Статус заложницы, – тихо поправила она.

Князь дернулся, словно от зубной боли.

– Статус Княгини Севера! – повысил он голос. – Если ты будешь умной… Если будешь послушной… Ты сможешь жить в достатке. У Гримма много золота.

– Как у мамы? – спросила она.

Это было запрещено. Удар ниже пояса. В тесной карете повисла тишина, тяжелая, как надгробная плита.

Отец медленно повернул голову. Впервые за всю поездку он посмотрел ей прямо в глаза. Элиф увидела, как расширились его зрачки, как скривился рот в гримасе старой, незажившей боли. В полумраке кареты, в белом платье, она снова была Лилит – той, кто разбила его жизнь.

– Твоя мать была дурой, – выплюнул он. – Она не ценила того, что имела. Не повторяй её ошибок. Смирение – вот добродетель женщины. Смирись, и выживешь.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Карету снова тряхнуло. Элиф прижалась лбом к холодному запотевшему стеклу.

За окном проплывали черные скелеты деревьев. Лес становился гуще, темнее. Они приближались к границе. К тому месту, где заканчивались владения её отца и начиналась земля, где правили только сила и сталь.

Скука исчезла. Остался только чистый, кристаллизованный ужас.

Она посмотрела на профиль отца – обрюзгший, уставший, безразличный. И поняла, что в этой карете она сидит с мертвецом. Он умер внутри много лет назад. А то, что осталось – лишь пустая оболочка, выполняющая функции Князя.

И скоро эта оболочка передаст её в руки живых, голодных зверей.

Глава 18: Сломанное колесо

– ХРЯСЬ!

Звук был таким, словно гигант переломил сухую кость о колено. Карету резко подбросило вверх, затем швырнуло вправо с тошнотворной силой.

Элиф больно ударилась плечом о деревянную обшивку, а отца инерцией швырнуло на неё. Его локоть врезался ей в ребра, из выбитой из рук фляги выплеснулись остатки вина, красными пятнами окропив пол.

Карета заскрежетала днищем по камням и замерла под опасным, уродливым углом.

– Проклятье! – взревел отец, отталкиваясь от стенки. – Какого дьявола?!

Снаружи слышалось ржание испуганных лошадей и отчаянные крики кучера, пытающегося удержать упряжку.

Дверца, теперь смотрящая в небо из-за крена, распахнулась. В проем заглянуло перекошенное от страха лицо лакея. С его шляпы стекали струи воды.

– Ваша Светлость! Колесо… Ось не выдержала… Дорогу размыло!

Отец выбрался наружу, рыча ругательства. Элиф, подобрав тяжелые юбки, последовала за ним. Помощи ей никто не предложил – лакей был слишком напуган гневом хозяина, а отцу было не до неё.

Она спрыгнула в грязь.

Ботинок тут же ушел в чавкающую, холодную жижу по щиколотку. Дождь, мелкий и ледяной, мгновенно пропитал капюшон её дорожного плаща. Подол белоснежного подвенечного платья, который она так берегла все эти часы, коснулся земли. Жирная серая грязь жадно вцепилась в дорогой шелк, ползя вверх, как гангрена.

Элиф запахнула плащ плотнее, но от промозглости не спастись. Холод был везде.

Она посмотрела на карету. Заднее правое колесо разлетелось в щепки. Спицы торчали во все стороны, как поломанные ребра. Карета осела в глубокую колею, полную мутной воды.

Кучер, старый слуга, который возил Князя еще до рождения Элиф, стоял перед хозяином, сжимая в руках шапку. Дождь хлестал его по седой голове, но он даже не щурился, глядя на побагровевшее лицо Князя.

– Идиот! – орал отец, его голос перекрывал шум дождя. – Безмозглый старый осел! Куда ты смотрел?! Я же говорил – объезжай ямы!

– Тьма, Ваша Светлость… Размыло всё… Не видно дна… – лепетал кучер.

Князь ударил его перчаткой по лицу. Не сильно, но унизительно.

– Молчать! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Элиф стояла чуть в стороне, обдуваемая ветром. Она смотрела на отца, ожидая, что он спросит: "Ты не ушиблась?" или "Ты не замерзла?". Ведь в карете её сильно тряхнуло. Ведь она стояла в тонком шелке посреди болота.