Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

Глава 7. Новый приказ, новые страхи

Утро на этот раз не пахло кашей. Пахло железом, потом и тревогой. Техников согнали в широкий, но низкий отсек у внешних переборок, где стены были в пятнах ржавчины, а пол — в вмятинах от тяжёлых ботинок. Лекс стоял в третьем ряду, плечом к плечу с Норой и Гвоздём, чувствуя, как “Восток” под ногами гудит иначе — ровно, но с каким-то натянутым подвыванием в глубине.

На импровизированный “постамент” из двух сваренных контейнеров поднялся инженер из элиты — тот самый, с гладким лицом и эмблемой совета. Рядом — ещё двое таких же чистых, с планшетами и нейтральными глазами. Их бронежилеты блестели, будто война бывает только в отчётах.

— Техники нижних секций, — начал он, голос летел поверх голов, подрезаемый гулом ходка. — “Восток” вступает в зону сближения с городом-конкурентом.

Шёпот прокатился по рядам, как ток по оголённому кабелю. Кто-то выдохнул:

— “Северянин”…

— Потише там! — рявкнул дежурный.

Инженер чуть приподнял подбородок, будто наслаждаясь паузой.

— По данным дозора и акустики, — продолжил он, — траектории “Востока” и “Северянина” пересекутся в ближайшие сутки. Прямого столкновения мы не планируем.

— “Не планируем”, — хмыкнул Гвоздь сквозь зубы. — Обожаю это слово.

— В связи с этим, — инженер сделал вид, что не слышит, — секциям нижних уровней приказано: усилить внешние щиты, проверить все аварийные системы, подготовить резервные линии питания и гермодвери. Любая неготовность будет восприниматься как саботаж.

При слове “саботаж” Лекс почувствовал, как у него внутри всё коротко дёрнулось. Недавний разговор в “гараже”, ночная тревога, сбой по топливу — всё всплыло разом. Он сжал челюсти так, что заскрипели зубы.

— Отряд три-В, — инженер скользнул взглядом по планшету, — отвечает за сектор внешних щитов по третьему и четвёртому тоннелю, а также за проверку аварийных заслонок. Техник Крымов — старший по работам.

Несколько голов повернулось к Лексу. Он почувствовал, как десяток взглядов ложатся на него, как дополнительный груз на плечи. “Старший по работам” звучало красиво, пока не вспоминал, что именно может прилететь в эти щиты.

— В последний раз, — тихо сказал кто-то сзади, — когда два ходока рядом шли, половину нижних вынесли. Помните “Западник”?

— “Западник” не выдержал тарана, — отозвался Резер. — Его корпус как консерву вскрыли.

— Там ещё абордаж был, — добавил Гвоздь, не отрывая взгляда от элиты. — Две ночи резня по палубам. Потом месяц стыдно было в зеркало смотреть — всё в шрамах.

— Тишина в строю! — снова рявкнул дежурный, но шум не исчез, только ушёл в шёпот.

Инженер сделал последний акцент:

— Запомните: наша задача — сохранить ходок в рабочем состоянии. Политика, переговоры, решения о сближении — не вашего уровня. Ваш уровень — защита внешнего контура и выполнение приказа. “Восток” должен идти. Вопросов нет. Разойдись по секциям.

“Вопросов нет” прозвучало так, будто он лично заткнул им рот.

— Слышал? — Нора наклонилась к Лексу, когда строй начал расползаться. — Мы тут, значит, будем задницами щиты подпира́ть, а наверху решать, таранить нас или улыбаться в переговорки.

— Главное, — процедил Лекс, — чтобы они там наверху не забыли, что, когда ходоки сходятся близко, снизу всегда кровь. Их решения — наш гемоглобин.

— Я в прошлую войну был мелкий, — тихо сказал Гвоздь. — Но помню, как корпус трясло, как к нам в отсек людей тащили без рук, без ног. Бабы выли, фильтры дымились, пахло горелой кожей. Потом три года этот запах не выветривался.

Лекс вспомнил обрывками рассказы отца про те дни. Как “Восток” тогда едва отбился, как элита потом праздновала “победу”, пока внизу латали дымящиеся дыры. Отец тогда вернулся живым — на время. Резьба уже нет. Сколько ещё имён собирался съесть этот ходок?

— Шагать будем аккуратно, — сказал он, больше себе, чем им. — Если уж нас делают щитом, будем хотя бы сами выбирать, где он тоньше, а где держит.

“Северянин” где-то там, за стенами, отвечал тяжёлым гулом, невидимым, но ощущаемым. “Восток” напрягался, как зверь перед схваткой. А техникам оставалось только подтягивать болты на его коже и надеяться, что в этот раз их город-ходок не решат развернуть прямо грудью на чужой таран.

Внешний контур встретил их жарой, как ударом в лицо. Здесь, под самой кожей “Востока”, воздух был плотным, сухим, пыль в нём висела слоем, как мелкая стружка. Лекс лежал на животе у смотрового кармана, по локоть высунувшись наружу через узкий люк, тянулся к камере наблюдения, прижатой к броне ходка. Металл под ним дрожал от тяжёлых шагов, каждый перенос ноги отдавался вибрацией в рёбра.

Пот лился в глаза, тут же смешивался с пылью, превращаясь в абразив. Лекс фыркнул, провёл плечом по лицу, ничего не помогло.

— Камера три-Б мертва, — пробормотал он, отвернув крышку. — Вся в пыли, линзу вообще не видно. Как она ещё что-то показывала?

— Она и не показывала, — отозвалась Нора, сидя в люке, страхуя его за ремень. — Мы три месяца смотрим на один и тот же серый туман и делаем вид, что это “обзор сектора”.

Гвоздь чуть поодаль ковырялся у соседнего блока, матюгаясь на кабель, который никак не хотел входить в гнездо.

— В прошлую войну, — выдохнул он, — эта камера красиво писала, как нам корпус поджаривали. Я тогда на записи видел: вспышки, осколки, куски брони летят. Романтика. Сейчас хоть туман милосердный, ничего не показывает.

Лекс вытянул из кармана маленький фильтр — последний, что у него был в запасе, чистый, ещё не забитый. Вставил в гнездо, продувая линзу.

— Ну давай, старушка, — пробормотал он, — покажи мне, как “Северянин” к нам крутится.

— Стой, — вдруг рядом возник Резер, весь в пыли, рубаха прилипла к спине. — Это что, новый фильтр?

— Последний, — кивнул Лекс, не прекращая работу. — На нижних всё равно половина камер слепые, хоть эту оживим.

— А на моей секции вообще ничего не видно, — Резер протянул руку. — Давай сюда. Нам нужнее.

Лекс вздёрнул бровь, не отпуская деталь.

— Если я сейчас поставлю сюда старый, ты увидишь только свою жопу в отражении, когда тебя об броню размазывать начнут, — сказал он. — А мне хочется заранее знать, с какой стороны прилетит.

— Нам тоже, — упрямо повторил Резер, пальцы сомкнулись на другом конце фильтра. — Делись, техник. Тут не только твоя шкура.

На секунду они замерли, словно тянут один болт в разные стороны. Пыль летела в лицо, под бронёй “Востока” что-то глухо грохнуло, жар будто усилился. Лекс почувствовал, как пот стекает по шее под воротом, щекочет.

— Ребята, — вставила Нора, — давайте не будем рвать последний фильтр на две половины. Всё равно обе будут говёные.

Гвоздь фыркнул, не отрываясь от своего кабеля:

— Успокойтесь, сдохнем всё равно, зато в чистоте. Камеры такие чистые будут, что по ним видно, как нас красиво разрывает.

Лекс усмехнулся, но фильтр не отпустил.

— Так, — сказал он, — делаем так: этот ставлю сюда, потому что эта камера смотрит как раз туда, откуда “Северянин” может полезть. Твоей секции даю наш старый, самый живой. Будешь любоваться туманом, но хотя бы не полностью слепым.

Резер помолчал, потом вздохнул и отпустил.

— Ладно, — буркнул. — Только если что, в отчёте напишу, что ты мне фильтр не додал.

— Пиши крупно, — отозвался Лекс. — Чтобы сверху видно было, кто нас полуслепыми гоняет на внешку.

Он щёлкнул корпус камеры, фильтр встал на место. Краткий миг — и внутри модуля что-то ожило: тонкий писк, небольшая вибрация.

— Есть сигнал, — раздался по рации голос дежурного оператора. — Три-Б, внешний сектор, картинка пошла.

— И что там? — спросила Нора.

— Пыль, дым, чертов туман… — замялся оператор. — И… чёрт, по горизонту — тень. Большая. Движется.

“Северянин”, — одновременно подумали многие.

Лекс вылез обратно в люк, вытирая ладонью пыль со лба. Пот всё равно продолжал лезть в глаза. Тело ныли от жара, голова гудела.

— Ладно, — выдохнул он. — Камеры хотя бы не слепые. Теперь, когда нас будут убивать, мы хотя бы это увидим.

Жара от внешнего контура держалась даже здесь, в тени бронированной переборки. Металл снаружи раскалён, как сковорода, но под его толстым слоем было прохладнее, почти терпимо. Лекс сидел на корточках, прислонившись спиной к переборке, чувствуя её тяжёлую, уверенную вибрацию. “Восток” шёл, как огромный зверь, дышащий ему в лопатки.

Нора устроилась рядом, вытянув ноги, разминала пальцами плечо, где ремни бронежилета натёрли кожу. Гвоздь стоял, привалившись к трубе, вертел в зубах самокрутку без огня — просто привычка. В этом отсеке курить запрещали, но жест остался: рот должен был хоть чем-то заняться, кроме ругани.

— Слышали? — Гвоздь тихо стукнул затылком о трубу. — Говорят, по нижним теперь шпионы бегают. Официально. От элиты.

— Они и так всегда бегали, — отмахнулась Нора. — Просто раньше их называли “инспекторами”, а теперь решили не заморачиваться с названиями.

— Не, я про другое, — Гвоздь наклонился ближе, голос стал ещё тише. — Молва шепчет: ищут тех, кто “слишком много знает”. Про сбои, про диверсии, про подполье. Вчера, говорят, кого-то из четвёртой секции в карцер утащили за разговоры о топливе.

Лекс почувствовал, как внутри всё сжалось. “Слишком много знает” звучало уже как личное оскорбление. Софья, связной, инженер — все недавно говорили ему примерно одно и то же.

— Шпионы, диверсии… — Нора скривилась. — А у нас, между прочим, ещё и трубы текут. Может, они хоть их заодно проверят?

— Ага, — усмехнулся Гвоздь. — Придут, спросят: “почему течёт?”, ты скажешь “потому что старая”, и всё — саботаж, заговор, десять лет карцера.

В дальнем конце отсека кто-то добавил:

— И ещё говорят, видели какую-то незнакомку в серой куртке, не из наших. На нижних уровнях. То в руинах её замечали, то в коридорах. Мол, ходит, смотрит, шепчется с кем-то.

— Ага, — подхватил второй. — С шифром на рукаве. Треугольник какой-то, точки. То ли из чужих ходоков, то ли элитная крыса под прикрытием.

Сердце у Лекса дёрнулось. Картинка всплыла сразу: Софья под плитой, Софья в толпе, её нашивка, взгляд, в котором больше расчёта, чем страха. “Быть рядом со мной опаснее, чем идти босиком по Пустоши”.

— Я её краем глаза видел, — не унимался первый голос. — Вчера, у третьего тоннеля. Шла, как будто тут всю жизнь живёт, и ни на кого не смотрит. Только на стены. Как будто слушает, где ходок скрипит.

— Может, и правда шпион, — протянул Гвоздь. — “Северянина”, например. Загнали к нам сверху, чтобы смотрела, где тонко.

— Или подполье её гоняет, — добавила Нора. — Эти любят символы, шифры и страшные легенды.

Лекс молчал. Слова слиплись в горле, как густой дым. Сейчас достаточно было одного неверного звука, одного лишнего “видел” — и сразу же вопрос: “где? когда? с кем?” Потом свяжут с диверсиями, с утечками, с ночными сборами. Подполье он уже чувствовал у себя на шее, как петлю. Элита — с другой стороны.

“Сказать, что она такая же, как мы?” — мелькнуло. — “Что у неё в глазах такая же усталость, как у Резьбы перед последней сменой? Что она вытащена из чужого мира и впихнута в наш?” Но тут же всплыло другое: её холодный голос, когда она говорила про риск, про использование, про то, кого подпускать ближе. Она не просила доверия. И он не собирался его раздавать словами.

— Какая разница, кто шпион, — наконец сказал он вслух, выбирая нейтральный тон. — Если “Восток” врежется в “Северянина”, нас всех размажет одинаково — и тех, и шпионов, и элиту.

— Вот именно, — кивнул Гвоздь. — Я, например, готов дружить с любым шпионом, который починит мне фильтр и принесёт лишний кусок хлеба.

— Главное, чтобы не принёс лишний приказ, — буркнула Нора. — От них, как правило, потом больше дыр.

Лекс откинул голову на переборку, прикрыл глаза. Внутри спорили две половины. Одна шептала: “Она — шанс. Связь. Знание. Мост между мирами”. Другая рычала: “Она — нож. Шестёрка чьей-то игры. Шаг в сторону — и этим ножом перережут тебя и всех рядом”.

Он вспомнил Резьбу, его нашивку в кармане, последний выдох в Пустоши. Вспомнил молодого сменщика, мнущего хлеб, и то, как тот ошивался у “гаража”. Вспомнил взгляд инженера, когда тот говорил “самодеятельность” и “саботаж”.

“Если начну говорить — утону не только сам”, — честно признался он себе. — “Пока молчу — ещё могу выбирать, кого вытаскивать из-под плит и кого впускать в свою головушку”.

— Ты чего такой тихий, Крымов? — Нора ткнула его в бок. — Обычно к словам “шпион” и “диверсия” у тебя целый набор матов заготовлен.

— Экономлю, — ответил он, открывая глаза. — Вдруг впереди ещё один день. Не хочу потратить все ругательства сразу.

Они коротко усмехнулись. Тень переборки скрывала их лица от камер, жар немного уходил, гул “Востока” был громче любых шёпотов. Лекс сделал вид, что просто устал. А внутри крепко держал за горло каждую мысль о Софье — ту, где она помощник, и ту, где она приговор. Пока он сам не решит, кем ей быть, никто об этом не узнает.

В тех коридоре между третьим и четвёртым тоннелями стоял постоянный полумрак: одна лампа мигала, вторая сдохла, третью когда-то выкрутили “на запчасти” и так и не вернули. Лекс шёл вдоль трубы, делая вид, что просто несёт коробку с крепежом на склад. Под ногами скрипели решётки, от стен шёл сухой жар, в нос били запахи металла и пыли. У знакомой колонны он чуть замедлил шаг, присел будто поправить шнурок и, прикрывшись корпусом, сунул в щель между плитками свернутый клочок — ответ на последнюю шестерёнку: цифры, пометки по давлению, где “естественно” может хрипнуть топливная линия.

— Щедрый сегодня, — прошипел голос совсем близко.

Лекс дёрнулся. Из тени за колонной выступил связной, глаза прищурены, челюсть ходуном. Чуть дальше, у трубы, стоял Шрама, скрестив руки. Оба выглядели так, будто их раздражало само существование воздуха вокруг.

— Вы бы хоть раз вышли как люди, — хрипло сказал Лекс, поднимаясь. — А то всё из щелей шепчетесь. Ходок подумает, что у него крыс завелось.

— Крысы у него давно, — отрезал связной. — Некоторые даже ключами работать умеют. Покажи руки, техник.

— С чего это вдруг? — прищурился Лекс, но всё же разжал пальцы, демонстративно.

— С того, — вмешался Шрама, — что за тобой шлейф из совпадений тянется. Где ты — там сбой, там диверсия, там шёпот в коридорах. И ещё — юный сменщик Резьбы почему-то слишком часто оказывается рядом, когда ты исчезаешь “на склад”. Не находишь странным?

Лекс почувствовал неприятный холод в животе.

— Мальчишка просто боится один работать, — отрезал он. — И да, руки у него кривые, ключ ломает, но это не делает из него шпиона.

— А из тебя? — связной сделал шаг ближе, почти вставая нос к носу. — Тебя делает. Сначала ты таскаешь нам схемы, потом вдруг тебя вызывает наверх инженер, потом по топливу происходит “случайный” сбой, а ночью элита начинает нюхать нижние уровни на предмет “самодеятельности”. Как думаешь, кто у них в списках первым идёт?

— Я, — глухо сказал Лекс. — Потому что я не молчу, когда всё трещит. Это всегда так было, ещё до ваших шестерёнок.

— Раньше за тобой не ходили хвостом, — Шрама дёрнул щекой. — Теперь ходят. Мальчишка, камеры, инспектора. Ты нам нужен, но ты же и дыра в борту.

— Слушай сюда, — Лекс шагнул вперёд, чувствуя, как в груди щёлкает старый предохранитель. — Я рискую не меньше вашего. Я лезу под щиты, под трубы, под ваши “аккуратные перебои”. Я вытаскиваю ваших людей, когда всё идёт не по плану. А теперь вы мне говорите, что я “дыра”? Может, вам дыр побольше нужно, чтобы хоть чуть-чуть свет увидели?

— Тише, — связной резко схватил его за грудки и прижал к колонне. Металл врезался в спину, “Восток” под ним глухо загудел. — Голос убавь. Ты и так уже светишься, как неисправный индикатор. Тебя выведут на чистую воду, Крымов. И вопрос в том, утонешь ты один или потянешь нас за собой.

Лекс хотел вмазать, пальцы сами сжались в кулаки, но он заставил себя вдохнуть. Раз, два. В голове всплыли лица: Нора, Гвоздь, новенький, Резьба с нашейвкой в кармане. Софья, шепчущая про опасность быть рядом с ней.

— Если кто-то и потянет вас, — медленно сказал он, глядя связному прямо в глаза, — так это вы сами. Вы играете с топливом и щитами, как с игрушками, даже не представляя, как потом мы снизу всё это разгребаем. Вы хотите войны? Отлично. Но не смейте делать вид, что это я тут самый опасный. Я единственный, кто ещё думает, как не угробить “Восток” вместе со всеми.

Шрама шагнул ближе, его тень легла поверх обоих.

— Смотри, какой умный, — прошипел он. — Уже себя единственным спасителем видит. Так до предательства недалеко: сначала решишь, что лучше знаешь, кому жить, кому нет.

— Я уже видел, как решают наверху, — сорвалось у Лекса. — “Эксплуатационная потеря”, помнишь? Отец. Резьба. Дан, который сейчас по кускам в медсекции. Вы чем лучше? Тем, что ваши приказы приходят на грязной бумаге, а не с чистого планшета?

Коридор на секунду наполнился только гулом “Востока”. Где-то дальше прошёл техник, бросил короткий взгляд в их сторону — и тут же отвёл глаза. Лекс заметил, как тот ускорил шаг — слышал, но решил не слышать. Привычка выживания.

Связной медленно отпустил его, пальцы всё ещё белые от напряжения.

— Мы не лучше, — выдохнул он. — Мы просто другая сторона одной и той же ржавой пластины. Поэтому я тебе говорю не как врагу, техник. Как тому, кто пока ещё нужен. Хвост за тобой уже есть. Инспектора, молодые, камеры. Пару ошибок — и тебя потащат наверх. И там очень быстро спросят, как это так получилось, что сбои по щитам и топливу всегда рядом с фамилией “Крымов”.

— Я знаю, — тихо сказал Лекс. — И всё равно продолжаю. Потому что если мы ничего не сделаем, “Северянин” или кто-то ещё сделает за нас.

— Продолжай, — кивнул Шрама. — Только помни: если почувствуем, что ты ведёшь нас под нож — режущими станем мы. Не элита. Мы.

— Взаимно, — отрезал Лекс. — Если почувствую, что ваши игры окончательно ставят крест на “Востоке”, первым, кого я сдам наверх, будешь ты.

На мгновение в воздухе запахло настоящей кровью, хотя вокруг была только пыль. Паритет угроз прозвучал честнее любых клятв.

— Параноики, — хмыкнул связной, но в голосе его было что-то вроде уважения. — Ладно. Передал — молодец. Следующий контакт — только по двойной метке. Одна шестерёнка мало. Сначала увидишь треугольник в камере, потом уже лезь к нашим щелям. И по коридорам меньше бегай с умным видом.

— Буду ходить с тупым, — усмехнулся Лекс. — Вписывается в общую картину.

Они растворились в тенях, так же быстро, как появились. Лекс остался у колонны, перевёл дыхание, вслушиваясь в гул под ногами. Мир вокруг был тот же — трубы, пыль, шаги. Но ощущение, что каждый взгляд в спину — не просто усталость, а прицел, стало сильнее. Недоверие теперь было с обеих сторон, как два щита, зажатых у него в груди. И между ними — он сам, тоньше любой броне пластины.

Обед выдали “на скорую ногу” — жестяная банка холодной каши и одна вялая буханка серого хлеба, больше похожая на спрессованную пыль. В тесной подсобке, числящейся малой столовой, воняло железом и вчерашним жиром, воздух стоял тяжёлый.

Нора тонким, до прозрачности заточенным ножом резала буханку на ломти, такими тонкими, что сквозь них почти просвечивала ладонь. Дежурный у двери, с помятым лицом и мутными глазами, бурчал, не глядя на них:

— Порции урезаны до тревог. Расход пересмотрен. Кто возьмёт больше — заберу весь котёл в элитный сектор, пусть наверху сравнят вкусы.

Гвоздь вертел в руках пустую кружку, смотрел на банку так, будто пытался прожечь её взглядом.

— Сравнят, — проворчал он. — Скажут: “Как интересно, оказывается, внизу ещё жрут”.

Жесть скрипнула под ножом, когда Лекс вскрыл банку. Холодная каша внутри дрогнула, как отсыревший цемент, кисловатый запах лениво пополз по комнате. Он переложил серые комья по мискам, едва прикрывая дно каждой.

Нора раздавала хлеб.

— Всё, — сказала она. — На двоих — корочка, на остальных — иллюзия.

— Я иллюзия, — вздохнул Гвоздь, принимая свой тонкий ломтик. — Но, если что, в отчёте прошу писать, что умер сытым.

Лекс взял миску и свой кусок без корочки, сел спиной к прохладной стене. Несколько техников втиснулись рядом, кто-то остался стоять, прижимая миску к груди.

— Чокаемся? — криво усмехнулся Гвоздь, поднимая жестяную кружку с тёплой мутной водой, гордо зовущейся чаем. — За кого-нибудь надо.

— За щиты, — предложила Нора, макая хлеб в кашу. — Если выдержат, у нас будет шанс ещё раз поругаться.

— За фильтры, — откликнулся кто-то с края стола. — Если сдохнут, мы будем пахнуть как элита после паники.

Лекс поднял свою кружку.

— А я за “Восток”, — тихо сказал он. — Он нас переживёт. Ему всё равно, кто внутри.

Кружки глухо стукнулись, железо о железо — как маленькие гробовые гвозди. Лекс зачерпнул кашу, вкус оказался почти никаким, просто холодная масса, чуть солёная, заполняющая пустоту в животе.

Он закрыл глаза, и вместе с этим в нос ударил phantom-запах — не этой кислой жижи, а давнего, почти забытого тепла. Кухня повыше, ещё до того, как мать ушла наверх; низкий стол, накрытый клеёнкой с облезшими цветами, миска с настоящей — горячей — похлёбкой, пахнущей специями и жареным луком.

Мать ставит миску перед ним, маленьким, с торчащими волосами, в чужом растянутом свитере.