Искупление сына Одина
- -
- 100%
- +
Астрид сидела, поджав под себя ноги, и смотрела не на пламя, а прямо на дверь, словно ждала именно того мгновения, когда он появится. Её глаза блеснули в полумраке, и Тор понял, что уйти незамеченным не выйдет.
— Слышала про Лив, — сказала вёльва, не вставая. — Говорят, кровь у неё перестала течь, как только ты приложил руки. Рана затянулась быстрее, чем женщины успели позвать богов.
В её голосе не было ни удивления, ни благодарности. Просто сухое подтверждение того, в чём она, похоже, уже была уверена. Тор остановился на полпути к лавке, плечи невольно напряглись. Усталость после исцеления ещё звенела в мышцах, как натянутая струна.
— Ты хоть понимаешь, из какого колодца черпаешь эту силу? — Астрид чуть склонила голову набок, изучая его лицо. — Вода там не бесконечна. Кто пьёт жадно, однажды наклоняется — а там только сухое дно и эхо.
Слова неприятно отозвались внутри. Тор вспомнил, как мир качнулся под ногами, когда он отпустил ногу девочки, как тяжело было сделать простой вдох. Он отвёл взгляд, будто отмахиваясь от её правоты.
— Я не собираюсь быть ни лекарем, ни вёльвой, — резко бросил он. — Я воин.Астрид усмехнулась коротко, без улыбки в глазах.
— Мир редко спрашивает людей, кем они хотят быть, — сказала она тихо. — Особенно тех, за кем тянется запах грома. Таких либо ломают, либо используют. Иногда и то, и другое сразу.
Она задержала взгляд на его руках — на ободранных костяшках, свежих мозолях, тонких белёсых шрамах. Тор почувствовал себя так, словно она видит не кожу, а то, что живёт под ней.
— Думай о том, куда тратишь то, что тебе дали, — добавила Астрид уже вполголоса. — Если это дар богов, они спросят за каждую каплю. Если не их — тем более.
Она отвернулась к огню, давая понять, что разговор окончен. А слова её остались в голове Тора, как заноза под ногтем: мешали, ныло от них, и даже когда он лёг на свою жёсткую подстилку в углу, перед глазами всё равно всплывали лицо Лив и тёмные глаза вёльвы, говорящие о колодце, который можно однажды исчерпать до дна.
В Хассвике новости ходили быстрее ветра по фьорду. Уже на следующий день у колодца шептались о том, что «мальчишка с берега» умеет исцелять так, будто боги держат на нём особый взгляд. У очага женщины пересказывали друг другу, как Лив «ещё миг назад заливала доски кровью, а потом встала, будто просто ударилась». На причале рыбаки спорили, чья это заслуга: одни кивали на богов, другие осторожно говорили, что не всякая божественная милость проходит через руки трэллов и найденышей.
С тех пор, как Тор проходил по двору с вёдром или охапкой дров, взгляды задерживались на нём дольше. Одни смотрели с открытым любопытством, почти не скрываясь: в их глазах он был живой сказкой, чем-то вроде ходячей истории скальда, которую интересно потрогать локтем. Другие — с тревогой, невольно крестя воздух ладонью, когда он оказывался слишком близко; сила, даже если она спасает ребёнка, пугает тех, кто каждый день живёт рядом со смертью и знает, что за любой дар рано или поздно попросят цену. Третьи щурились с завистью, перешёптываясь, что «такая способность не может достаться просто так» и что, может статься, однажды за неё расплачиваться придётся всей деревне, а не только самому чужаку.
Тор слышал обрывки этих разговоров, будто стоял на мели, а вокруг него плескались волны чужих слов. «Боговы руки», «руки вёльвы», «метка асов» — одни называли его дар благословением, другие шептали о возможной беде. Кто-то уже прикидывал, как хорошо иметь в Хассвике своего лекаря, который может поднять на ноги раненого воина перед походом, вытащить ребёнка из горячки или залатать прокушенную волком ногу. А кто-то, напротив, видя в нём чужака, морщился: слишком легко люди привыкали к помощи, которая могла исчезнуть так же внезапно, как появилась.
Торстейн поначалу только отмахивался. При каждом упоминании причала он хмыкал и говорил, что девчонке просто повезло, рана была не особенно глубока, а перевязка — ловкой. «Кровь у детей сама по себе быстро затыкается», — бросал он, и некоторые согласно кивали, не желая видеть в случившемся ничего необычного. Но когда к нему подошли двое, кто стоял тогда совсем рядом, и подробно, с жестами, рассказывали, как у них на глазах рваная кожа стянулась, как перестала течь кровь, как девочка встала и пошла, — в голосе Торстейна появилась жёсткая настороженность. Он всё чаще задерживал взгляд на Торе, словно проверяя, нет ли за его плечом тени, которую способен увидеть только тот, кто вырос под крышей ярла.
Ингрид отреагировала по-своему. Однажды, проходя мимо Тора во дворе с щитом за спиной и косой, перекинутой через плечо, она остановилась на полшага, оглядела его с головы до ног: ободранные костяшки, синяк под ребром, грубую рубаху, заляпанную грязью.
— Если ты и вправду умеешь латать чужую кожу, — бросила она, прищурившись, — начни со своих синяков. Нехорошо целителю самому выглядеть так, будто его била старая корова с дурным характером.
У ближайшей стены хмыкнули двое мужчин, но смех вышел коротким, неуверенным. В её словах звенела насмешка, но под ней Тору явственно слышалось другое — тот самый непрошеный интерес. Ингрид не отвернулась сразу, задержала взгляд, будто пыталась понять, кто перед ней: трэл с удачей, любимец богов, которых она не особенно почитала, или чужак, чья сила ещё обернётся Хассвику либо спасением, либо бедой.
Тор, чувствуя на себе эти разные взгляды, понимал: его дар уже перестал быть только его делом. Деревня начала привыкать к мысли, что «мальчишка с берега» может вмешаться между смертью и живыми. А там, где люди привыкают, появляются ожидания и требования. И самое тревожное было в том, что он сам ещё толком не знал, на что способен — и какой ценой каждый раз платит за то, чтобы чья-то кровь перестала капать на серые доски причала.
Ночью, когда в длинном доме уже стихли голоса и только кто-то редкий покашливал во сне, Тор лежал на своей жёсткой подстилке в углу и смотрел в тёмный, закопчённый потолок. Солома под спиной кололась, шкура плохо держала тепло, но сон не приходил. Внутри всё ещё звенел день, как туго натянутая струна.
Он снова и снова прокручивал в голове момент у причала: скользкие доски под коленями, тонкая нога Лив, горячая от боли, и то странное тепло, которое поднялось из груди к пальцам. Как оно лилось в чужую рану, как будто часть его самого уходила в эту крошечную девчонку. Почему от этого ему стало хуже, чем после любой драки, чем после самых тяжёлых тренировок в Асгарде?
Слова Одина всплывали в памяти сами собой, будто их шептал кто-то из тёмных углов: «Лишаю тебя силы, лишаю молота. Оставляю дар лечить раны смертных. И одно право — обратиться ко мне с просьбой». Тогда это казалось пустой заменой, обрубком вместо настоящей мощи. Сейчас, после Лив, этот дар вдруг обрёл вес, похожий на кандалы.Мысль о том, чтобы уже сейчас позвать отца, вспыхнула, как молния: потребовать вернуть молот, тело бога, прежнюю силу. Вернуть всё назад, стереть холод моря, боль в мышцах, эти бесконечные дрова и хлев. Представить было легко: гром, раскалывающий небо над Хассвиком, Радуга под ногами, тяжесть Мьёльнира в ладони. Сладко — до тошноты.
Но вместе с этим в груди поднялось другое чувство — тяжёлое, липкое, похожее на трусость. Позвать Одина сейчас значило признать, что он не выдержал первого же испытания, что море, дрова и одна детская рана оказались сильнее сына грома. Тор стиснул зубы, чувствуя, как ноют от напряжения челюсти.
Он перевёл взгляд в сторону узкого проёма двери, где виднелась полоска ночного неба, затянутая облаками.«Не буду просить, — подумал он, будто бросал вызов самому небу. — Не раньше, чем докажу, что могу выстоять в этой жизни сам. Без молота. Без грома. В их грязи, в их боли».
Но даже после этого решения внутри всё равно шевелился немой вопрос, который он не решался произнести вслух. Зачем богу, привыкшему ломать, руки, которые лечат? Зачем тому, кто всегда был молнией, становиться теми, кто зашивает после неё раны? Ответа не было. Только треск затухающего угля в очаге и тяжесть чужого мира, легшая на него, как слишком плотное одеяло, из которого уже нельзя выбраться одним прыжком в гром.
Глава 6. Дерево и сталь
Утренний воздух резал кожу так, будто в него подмешали мелко толчёный лёд. Тор тащил охапку дров к длинному дому, когда вдруг услышал, как его имя громко разрезало двор.
— Тор!
Голос был молодой, уверенный, с привычной к власти твёрдостью. Он обернулся. Посреди двора стоял Торстейн с деревянным мечом в руке; за спиной, за ремнём, висел стальной — как напоминание о том, к чему здесь стремится каждый юноша.
Рядом уже гремела тренировка. Несколько пар подростков отрабатывали удары и блоки под присмотром воина из дружины ярла — широкоплечего, с шрамом через подбородок. Деревянные мечи стукались друг о друга, кто-то шипел от ушиба, кто-то коротко ругался, но не прекращал движения. Пар от дыхания клубился над их головами, смешиваясь с дымом от ближайшего очага.
Торстейн не стал долго говорить. Он перехватил лежавшее у ног копьё, короткое, учебное, и бросил его через двор резким, точным движением.
— В строй, мальчишка с берега, — сказал он. — Пора узнать, годишься ли ты хоть на что-то, кроме перевязок.
Тор успел выронить дрова и шагнуть вперёд. Копьё летело не так быстро, как настоящий боевой бросок, но хватало, чтобы проверить, не уронит ли его тот, кто привык держать в руках только вёдра. Он протянул руки чуть поздно, неловко, но всё же поймал древко, тяжело ударившее по ладоням. Дерево дрогнуло, почти выскочило, однако он удержал его, сжав пальцы до боли.
По двору пробежал шёпот, как лёгкий ветерок. Те, кто притворялся занятым своим делом, подняли головы. Для всех стало ясно: ярлов сын не просто позвал его «для забавы». Теперь мальчишка с берега должен был доказать своё право стоять среди тех, кто тренируется со сталью, а не только среди женщин у очага и трэллов в хлеву.
Тор почувствовал, как внутри поднимается знакомый жар. Давно он не стоял в кругу с оружием, пусть и деревянным. Руки помнили вес молота, тело — вкус боя, но слабые мышцы смертного тела ныло, как после долгого пути. Он шагнул ближе к строю, чувствуя на себе взгляды — любопытные, холодные, настороженные.
— Двигайся живее, целитель, — усмехнулся Торстейн, разворачиваясь к нему. — Посмотрим, как твои руки работают, когда перед ними не кровь, а сталь.
Древко копья неприятно врезалось в ладонь, шероховатое, слишком лёгкое и пустое. Ничего общего с тяжестью Мьёльнира, с тем знакомым откликом силы, который раньше шёл от любого оружия в его руках. Сейчас дерево казалось чужим, как палка, случайно поднятая с земли.
Тора выставили против широкоплечего парня, лет на пару старше его нового тела. На лице у того уже пробивалась рыжая щетина, на предплечьях — старые шрамы от порезов. Он стоял твёрдо, по-кошачьи пружинно, вертя в руках деревянный меч так, будто тот был продолжением его самого. Тор краем уха услышал, как кто-то шепнул: «Он уже два года в набегах, берегись, целитель». Сам парень усмехался так, как смеются те, кто привык побеждать и считать себя почти непобедимыми.
Наставник из дружины, сжавший руки на рукояти собственного меча, бросил короткий взгляд на обоих и едва заметно кивнул. Этого было достаточно — сигнал к началу.
Противник рванул вперёд сразу, без раскачки, как волна, бьющаяся о камни. Первый удар пришёлся по копью Тора так резко, что древко завибрировало, как живая змейка. Пальцы онемели от удара, кисть пронзило тупой болью, ноги сами поехали назад по утрамбованной земле. Пятки скользнули по грязи, на мгновение он едва удержался, чтобы не сесть прямо там.
Второй удар последовал почти сразу. Парень ударил сбоку, ловко подцепив его копьё ближе к концу. Дерево вывернуло из рук, словно само захотело уйти к более привычному хозяину, и оружие с глухим стуком упало в сторону. В ладонях осталась только жаркая пульсация, как после удара камнем.
Тор ещё только успевал понять, что остался без копья, когда третий удар вообще был не оружием. Противник пошёл вперёд корпусом и толкнул его плечом в грудь — жёстко, без особой злобы, но с уверенностью того, кто знает, что стоит крепче. Воздух вышибло из лёгких, ноги окончательно запутались, и Тор полетел назад, спиной в холодную, вязкую грязь двора.
Земля встретила его глухим шлепком. В лицо брызнуло, в ухо попала мокрая глина. Небо на миг качнулось, над ним возникли силуэты — Торстейн, наставник, несколько мальчишек, выстроившихся сбоку. Смех подхватил двор, вспыхнув вокруг, как костёр в сухой траве.
Смех был громким, но в нём звучало не столько злорадство, сколько ожидаемое удовольствие от зрелища: сильный валит слабого, чужак падает в грязь с первого захода. Для Хассвика это было почти таким же привычным утром, как разделка рыбы у причала. Для Тора — очередным напоминанием о том, как далеко он сейчас от того, кем был, держа в руках молот грома.
Тор поднялся, чувствуя, как по спине медленно стекает холодная грязь, забираясь под рубаху. Плечи заныли, ладони горели от ударов, но сильнее всего жгло не тело, а смех вокруг. В Асгарде любой, кто осмелился бы так смеяться над ним, давно лежал бы под молотом, не поднимаясь. Там гнев всегда находил выход в гром и сталь.
Здесь его гнев разбивался о простую, как камень, вещь: у него не было ни молота, ни божественной силы. Только наполовину обмороженные пальцы, босые ступни на холодной земле и пустые ладони, не знающие, за что ухватиться, кроме грубого дерева копья. Он стиснул зубы, нагнулся, поднял древко, на миг сжав его так крепко, будто от этого оно могло стать тяжелее и послушнее.
— Ещё раз, — коротко бросил наставник, не проявляя ни жалости, ни злорадства. Для него это была всего лишь ещё одна неуклюжая попытка мальчишки встать в строй.
Тор сам пошёл вперёд, пытаясь атаковать первым. Гнев гнал его, подталкивал, но тело не успевало за этим внутренним огнём. Движения были тяжёлыми, угловатыми, неотточенными. Копьё шло по слишком широкой дуге, шаги были то слишком короткими, то слишком длинными, дыхание сбивалось раньше, чем он успевал толком нанести удар.
Противник встретил его без видимого усилия. Деревянный меч легко отбивал удары, будто отгонял навязчивую муху, а не отражал атаку равного. Один, второй, третий блок — и по тому, как уверенно он двигался, было видно: для него это почти игра. В его глазах не было страха, только внимательное, чуть насмешливое наблюдение за тем, как чужак рвётся вперёд, не понимая, что его шаги читаются заранее.
Ещё одна попытка — Тор резко рванулся вбок, пытаясь зайти с неожиданной стороны, но ноги запутались в собственном темпе. Удар получился запоздалым, копьё ушло в пустоту, лишь чиркнув по деревянному мечу противника. Тот ответил коротким, отрывистым движением, легко выбивая древко в сторону, и Тору снова пришлось удерживать его обеими руками, чтобы не выронить.
Каждый промах напоминал ему, что он теперь не бог среди смертных, а слабый юноша среди тех, кто годами живёт войной. Их тела знали вес оружия лучше, чем вес сна, их мышцы помнили сотни ударов и падений. Его же новое тело знало вёдра, дрова, хлев и ледяную воду. Гнев кипел, но не превращался ни в гром, ни в молнию — только в тягучее, мучительное ощущение собственной беспомощности, от которого хотелось выть не меньше, чем от боли в пальцах.
После очередного падения Тор остался сидеть в грязи, опираясь рукой о землю, пытаясь снова поймать дыхание. В боку кололо, ладони пульсировали, копьё лежало рядом, как обиженная палка, от которой не было толку.
Рядом с ним вдруг опустилось на одно колено чьё-то колено в потёртых кожаных штанах. Тор поднял взгляд — рядом была Ингрид, с деревянным мечом в руке и щитом за спиной. Щёки у неё вспыхнули от холода и тренировки, в глазах блестело то самое упрямое, колючее выражение.
— Ты держишь копьё, как палку для костра, — коротко сказала она, даже не поздоровавшись. — Не как оружие.
Она перехватила древко, сунула ему в ладони повыше.
— Левая нога вперёд, вот так. Вес не назад, а на середину. Хочешь падать дальше — стой, как старый дед.
Тор огрызнулся, сжимая зубы:
— Я не просил твоей помощи.
Ингрид фыркнула, откинув с лица прядь, вырвавшуюся из косы.
— Тогда лежи в грязи и не ной, бог грома, — бросила она. — Если собираешься ещё когда-нибудь вставать с земли, заткнись и слушай.
Она рывком поставила его на ноги, развернула корпус, заставив переставить ступни. Несколько раз грубо толкнула в плечо, проверяя, не падает ли.
— Так уже лучше. Если тебя можно валить одним толчком, никакая молния не поможет, — буркнула Ингрид.
Её прикосновения были резкими, деловыми: она брала его за запястье, разворачивала, опускала локоть, поправляла хват на древке, как воин, привыкший иметь дело со сталью, а не с чьими-то обидами. В её движениях не было ни жалости, ни заискивания — только желание, чтобы тот, кто стоит рядом в строю, не оказался слабым звеном.
Тор чувствовал, как в нём борются ярость и странная благодарность. Каждое её замечание звучало как укол, но тело постепенно начинало понимать: так устойчивее, так легче удержать удар, так руки меньше дрожат.
На миг их взгляды встретились. В серых глазах Ингрид мелькнуло что-то ещё, кроме насмешки: внимательный интерес, как у человека, решающего, сломается ли чужак под первыми ударами или научится стоять. Сможет ли тот, кто потерял молот, хотя бы правильно держать копьё.
Тренировку наблюдал Сигмунд. Он стоял у края двора, чуть в стороне от остальных, опершись рукой о столб забора, как судья на тынге, который слушает спор до конца, не перебивая. Его плащ слегка колыхался от ветра, лицо оставалось неподвижным, но взгляд не пропускал ни одного падения, ни одного удара.
Тор всё реже ощущал морозный воздух — грудь жгло, дыхание рвалось короткими рывками, пальцы плохо сжимали древко. Он падал, поднимался, снова бросался вперёд, чувствовал, как мышцы горят, словно их натирали раскалённым железом. Иногда получалось удержаться на ногах, иногда — парировать удар, чаще всего — снова встретить землю плечом или спиной. Но он всё равно поднимал копьё и не уходил с площадки, даже когда глаза темнели от усталости.
Сигмунд смотрел на это не как отец на сына и не как скальд на будущего героя. Скорее как хозяин на новый инструмент: гнётся ли, ломается ли, стоит ли тратить на него ещё дерево и время. Он видел, как Тор злится, как глушит эту злость, заставляя себя встать, как снова идёт вперёд, хотя каждый шаг даётся тяжелее прежнего.
Когда жар в мышцах и лёгких стал почти невыносимым, наставник уже собирался гнать юношей дальше, но ярл поднял руку. Движение было коротким, и сразу всю площадку будто взяли за горло: стук дерева стих, ребята опустили оружие.
— Довольно, — сказал Сигмунд. Голос прозвучал негромко, но так, что его услышали даже у ворот. — Чужак с берега будет продолжать тренировки вместе с остальными. Пока не покажет, что может держать щит в строю.
В его словах не было ни особой веры, ни презрения. Только сухое, практичное решение человека, который привык считать людей так же, как считает лодки и копья: лишняя рука с оружием всегда пригодится, если её научить не дрожать.
Для Тора эти слова прозвучали как приговор и как шанс одновременно. Приговор — потому что пути назад, к дровам и хлеву, уже не было: теперь с него будут спрашивать, как с того, кто встал в круг воинов. Шанс — потому что впервые его судьба в деревне зависела не от грома и не от милости Одина, а от того, сколько ударов он выдержит и сколько раз сможет подняться с грязи, стискивая в пальцах грубое древко вместо рукояти молота.
Когда вечерний холод начал пропитывать двор, Тор сел у стены кузницы, опершись спиной о грубые, закопчённые брёвна. Камни под ним были жёсткими, сырыми, но сил искать место помягче не осталось. Руки мелко дрожали, каждый вдох отзывался болью в рёбрах, в плечах пульсировали багровые пятна от ударов деревянных мечей.
Он опустил взгляд на свои ладони. Кожа на них огрубела от дров и вёдер, костяшки были сбиты, на пальцах краснели свежие мозоли от копья. Эти же руки ещё недавно держали молот, от которого дрожали горы и трескались скалы. Тогда один размах решал исход битвы, а гром сам спешил в них, как верный пёс. Теперь те же руки дрожали от усталости после обычной учебной схватки и едва могли поднять деревянное древко.
Мысли роились, как злые осы. «Низко пал» — шипело внутри. Сына Одина валят в грязь мальчишки, которые никогда не видели Асгарда; ярл оценивает его, как ещё одну пару рук к веслу; деревня шепчется о даре, который выжимает его досуха. В Асгарде такого не было: там его гнев был оружием, а не немой болью, зажатой в груди.
Но вместе с горечью всплывал другой образ — рыжая Лив, бегущая по двору уже без хромоты, с такой же глупой детской улыбкой, как у всех местных детей. Та самая нога, из которой текла кровь на серые доски причала, теперь уверенно ступала по грязи у хлева. И где-то рядом в доме, наверное, сидит её мать, которая уже не боится, что дочь останется калекой.
Тор медленно сжал ладони в кулаки, прислушиваясь к дрожи в пальцах. Между болью, гневом и усталостью что-то менялось, как лёд на реке под первыми тёплыми струями. Он начинал понимать простую, неприятную вещь: чтобы выжить здесь, мало помнить, кем он был наверху. Придётся научиться жить по правилам смертных — падать, вставать, таскать дрова, держать копьё, лечить их раны и платить за это своей силой.
Небо над Хассвиком темнело, тучами заволакивая редкие звёзды. Тор поднял глаза, будто ожидая, что где-то там вспыхнет знакомый знак, что гром снова положат ему в ладонь. Но небо молчало. И он впервые не только злился на эту тишину, но и признавал: пока она длится, его путь здесь будет измеряться не раскатами грома, а тем, сколько ударов он выдержит и сколько смертных сумеет удержать на ногах своими, смертными же руками.
Глава 7. Чужак среди своих
Дни в Хассвике потянулись один за другим, как связка одинаковых серых облаков над фьордом. Тор вставал с первыми звуками во дворе: лай собак, скрип двери хлева, тяжёлые шаги к колодцу. Сырой холод лез в рубаху, бодрил лучше любого окрика. Он брал вёдра, таскал воду, тянул поленья к очагам, помогал в стойлах — выкидывал грязную солому, подсыпал свежую, гонял упрямых свиней к корыту.
Сначала каждое движение отзывалось болью в непривычных мышцах. Плечи ныли, поясница тянула так, будто по ней прошёлся молот, руки дрожали от ведра с водой не меньше, чем раньше — от боевого топора. Но неделя за неделей тело стало чуть крепче. Спина уже не ломалась от одной охапки дров, пальцы уверенно сжимали ручки вёдер, шаги по двору стали ровнее, тяжесть перестала казаться непосильной.
Люди тоже начали меняться в отношении к нему, хоть и медленно. Они меньше пялились, перестали оборачиваться на каждый его шаг, как на диковинную рыбу, выброшенную морем. В их глазах странный пришелец постепенно превращался в ещё одну фигуру на фоне деревни: парень, который носит воду, выносит навоз и по утрам выходит на тренировку с копьём.
Иногда кто-то кивал ему при встрече у колодца или у причала — коротко, без лишних слов. Во время работы могли бросить: «Держи крепче», «Не урони», «Подай сюда» — тем же тоном, каким обращались к любому юноше. Для Хассвика это было почти признанием: раз с тебя спрашивают по-обычному, значит, считают своим, пусть и с прицепом «мальчишка с берега».
Но каждый вечер, когда он ложился на свою жёсткую подстилку в углу длинного дома и смотрел в закопчённый потолок, Тор ясно чувствовал, что между ним и этими людьми всё равно лежит пропасть. Не та, что измеряется длинной фьорда или высотой гор, а другая — небесного происхождения. Он помнил гром, Радугу, взгляд Одина, их слова о судьбе и крови, и знал: как бы глубоко он ни влез в их грязь и дым, в нём всё равно живёт то, чего они никогда не увидят. И именно из-за этого он оставался чужаком среди своих, каким бы привычным ни становился его силуэт в узких проходах Хассвика.
Чаще других рядом с Тором оказывался тот самый трэл, которого недавно пороли во дворе, — Ивар. Он работал тихо, почти бесшумно: таскал воду, выносил навоз, чинил сети у стены, не поднимая лишний раз головы. Спина его ещё помнила удары — при каждом наклоне лицо немного бледнело, губы сжимались, но ни жалобы, ни стона от него не слышно было, будто он боялся самого звука своей боли.