Тату на нашей коже

– Абсолютно. Но вы же не будете скучать, верно? – С этими словами ухожу в свою комнату и прикрываю свою дверь. А сама направляюсь прямиком к окну, которое тут же открываю настежь. Краем уха улавливаю спор, который доносится с другой комнаты, но ничего не разобрать. Затем слышатся торопливые шаги и возгласы Вари, хлопок двери и… тишина. Которую нарушает сигнал пришедшей смс.

* Я ничего не забыл*

Смотрю на черные буквы, которые мерцают с экрана и зажмуриваюсь. Но все же печатаю ответ, который ему вряд ли понравится.

* Не принимай близко к сердцу все то, что случилось. Это были нервы и не более. Я выпустила пар и не хотела ничего серьезного. Прости.*

Минута, две, три и вместо ответа я вижу, как его машина с визгом уносится со двора. Слишком быстро. Настолько, что мне страшно представить цифры на спидометре. И когда она скрывается за углом, я вдруг слышу самый страшный звук в своей жизни… Визг тормозов и звук удара…

Все, что происходило дальше, напоминало кромешный ад, который я наблюдала будто со стороны. Вот я под недоуменный взгляд Вари вылетаю на улицу прямо в джинсах, пайте и тапочках. Бегу, поскальзываюсь, теряю обувь и уже в одних носках добегаю до места аварии. А там… груда искореженного металла, обломки, разбросанные по дороге. Вокруг слышатся крики, люди останавливаются и выходят на помощь пострадавшим. Я не чувствую того, как носки насквозь пропитал холодный снег. Я смотрю на тело, лежащее на дороге и цепенею. Это Матвей. В неестественной позе, наполовину скрытый куском пластика от чужой машины.

– Матвей!!! – кричу не своим голосом и несусь к нему, падаю рядом и касаюсь холодной руки. – Вставай…

– Девушка, его нельзя трогать,– чьи-то руки пытаются поднять меня, но я вырываюсь и вновь тянусь к парню.

– Кто-нибудь, вызовите скорую! Умоляю!!

– Уже едет, – пожилой мужчина все же умудряется оттянуть меня в сторону, – оставайтесь здесь, вы ему не поможете. Здесь нужна помощь медиков, а вы только навредите ему!

– Эй, тут еще один без признаков, – слышится еще один голос в суматохе и я перевожу свой остекленевший взгляд в ту сторону.

Лучше бы я этого не видела. Потому что второй машиной, которая пострадала от столкновения была до боли знакомая мазда. Мазда, которой так хвалился в свое время Слава.

Глава 8

Сегодня снег с дождем. Он неприятной жижей сыпется с неба и напоминает холодные плевки, которые хлещут тебя по лицу. А у меня даже нет сил, чтобы смахнуть налипающие крупинки со щек. Кто- то приобнимает меня за плечи и притягивает к себе. Перевожу мутный взгляд на человека и понимаю, что это мама и она плачет. А я? Мне кажется, что слезы все пролиты. Что я пустая и во мне нет ни единой эмоции. А еще мне холодно. Но холод этот не такой, как мы привыкли чувствовать при низких температурах. Он исходит изнутри и тонкими щупальцами обволакивает каждую клеточку души. Поражает точно в цель, превращая тебя в подобие человека. Который мало что понимает в происходящем. Совсем недавно я приравнивала свое положение к тому, будто стою на краю обрыва. Что ж, теперь этот обрыв действительно передо мной. Уходит вглубь на пять метров и меня мутит от запаха свежевырытой земли. Меня мутит от запаха ладана и от песнопений батюшки. Смотрю куда угодно, лишь бы не на застывшее в теперь уже вечном умиротворении лицо. Но когда закрываю глаза, мне не становится лучше. Потому что память сразу же переносит в больницу, куда меня забрали с места аварии.

– Девушка, сидите смирно! – прикрикивает на меня медсестра.

– Мне нужно знать, как они, пожалуйста, – с мольбой всматриваюсь в ее глаза и она поджимает губы.

– Поймите, в реанимацию вас не пустят, – сжалилась женщина, – врачи делают, все возможное.

– Можно я хотя бы посижу в коридоре?

– Милая, сначала вам наложат швы, – с этими словами, она указывает на мою руку, которая обернута каким-то то ли полотенцем, то ли какой-то тряпкой.

Откуда у меня эта рана? Я даже не почувствовала того, как мне больно и что идет кровь. Возможно, зацепилась за какой-то обломок, когда ринулась к машине Славы. А может быть, это произошло раньше, когда я летела к Матвею. Не знаю, в голове сплошная каша. А еще меня начало трясти и это даже не от того, что мои ноги никак не согревались после ледяного капкана из снега. Адреналина в крови больше нет. Теперь на смену ему пришло осознание всего ужаса, который развернулся на дороге и в моей жизни. Это действует похлеще, чем анестезия и в момент, когда мне зашивают руку, я ничего не чувствую. Смотрю на длинный ряд стежкой, который так уродливо пересекает мою татуировку. Целостность картинки нарушена… ровно в том месте, где тонкая нить вела от компаса к северу. От меня к Матвею. Будто пророча самое страшное…

– Элеонора? – мужчина в белом халате кажется уставшим.

– Да? – срываюсь на ноги.

– Мне очень жаль…

А дальше все как в тумане. Ничего не помню про тот вечер в больнице. Как будто я закрыла глаза на минуту, а очнулась уже здесь, на кладбище. Организацию похорон полностью взяли на себя родители. Они же отвезли детей к каким-то знакомым. Не помню лица Макса и Вари, не помню, что им говорила. В обрывках воспоминаний мелькают только их слезы. И этих слез так много, что я сама захлебываюсь ими.

Зажмуриваюсь, когда его опускают вниз. И закрываю уши руками, когда слышу грохот засыпаемой земли по деревянной крышке. Отмотать бы время назад… Да невозможно. Стою перед свежим холмом в венках и осознаю, что все по-настоящему. Что нет больше Славы. И уж лучше бы он был живым и мы продолжили бы пререкаться время от времени, чем вот так…

– Солнышко, – мама осторожно ведет меня к машине, – дать таблетку?

– М? – поднимаю на нее свои заплаканные глаза. Мне понадобилось немного времени, чтобы понять то, что она говорит. – Нет, не хочу.

– Домой? – она с беспокойством вглядывается в мое лицо.

– Ну а куда еще? – Бурчит позади папа. Он тоже весь на нервах, но старается не показывать вида.

– Там же кафе заказано… может, Эля хотела поехать туда.

– Не надо кафе, хочу домой. – Опускаю голову ниже, чтобы как-то совладать с эмоциями.

– Я отвезу ее, – Стеша вклинивается между мной и мамой, – а вы езжайте в кафе.

– Спасибо, дорогая. – Она с благодарностью смотрит на старшую сестру, а затем на меня. – Звони мне в любой время и я приеду.

– Хорошо.

Всю дорогу я уверю себя, что в том, что сильная. Что справлюсь. Что боль пройдет. Но стоит зайти домой, как ноги подкашиваются и все те слезы, которые я подавляла на похоронах, градом стекают с ресниц. Стеша садится рядом и обнимает меня, покачиваясь со мной в такт.

– Давай, Эля, выплесни, – шепчет она, поглаживая мою макушку.

– Стеша, как же больнооо, – вою ей куда-то в плечо.

– Знаю, милая, знаю. Хотя я и не любила Славу, но мне жаль.

– Я не знаю, что мне делать дальше… дети, как они это переживут?

– Со временем все утихнет.– Она отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, – не забудется, но болеть будет меньше.

Хватаюсь за нее, будто сестра стала спасительной соломинкой. И она без единого раздумья подает мне руку, не позволяя захлебнуться в этом океане страданий. Моя некогда суровая и замкнутая сестра впервые плачет рядом. Она же чуть позже укладывает меня в постель и, накрыв пледом, сидит на постели и поглаживает меня до тех пор, пока мой измученный организм впадает в подобие сна.

А утро встречает меня головной болью и шумом из прихожей. Не смотря на безумное жжение в глазах и желание их больше не открывать пока не станет легче, все же выглядываю из комнаты. И что я вижу? Мечущуюся Варю по квартире с дорожной сумкой в руках. Чуть дальше в кухонной арке застыла Стеша, которая скрестив руки, что-то говорила племяннице.

– Варь, что ты делаешь?

Она поднимает на меня заплаканные глаза и, шмыгая носом, пожимает плечами.

– Уезжаю обратно в общагу, разве это не понятно?

– Варь…

Срываюсь к дочери, потому что до безумия хочется ее обнять, прижать к себе, укрыть ее от всех бед и поглотить все плохое, лишь бы не видеть столько горечи в ее глазах. Варя застывает на месте и я чувствую, как ее тело напрягается в моих объятиях. Казалось бы, что в такой страшный момент мы должны были сплотиться, но я как чувствовала бездну между нами, так она таковой и осталась.

– Варвара, ты бы с матерью хотя бы для приличия побыла, – как всегда, прямо «в лоб» говорит Стеша. – У меня в твоем институте знакомые есть, поговорю, они тебе на уступки пойдут. К тому же, это не прогулы. Здесь уважительная причина есть. Как ни как…

– Замолчите, – Варя с какой-то злостью окидывает ее взглядом. – Как будто мало того, что здесь все напоминает о папе. Как вы не понимаете, что мне здесь трудно находиться?!

– А маме твоей не трудно? – Сестра не сдает позиции. – А брату? Только тебе одной тяжко, да?

– Нет, не одной мне. Эмме в сто раз хуже. – Отсекает Варвара. – Она хотя бы любила отца, а мама о нем давным-давно позабыла. Иначе бы не подавала на развод первой.

– Не смей так говорить, – впервые за все время, хватаю ее за шиворот кофты и притягиваю ближе, – да, мы с твоим отцом разошлись, но ничего не забыто. Я с нежностью вспоминаю нашу молодость и то, как вы появились. Я не могу перечеркнуть и выкинуть эти воспоминания не смотря ни на что. И никогда не собиралась! И да, Варя, представь себе, что мне тоже хреново!

Смотрим друг на друга и тяжело дышим, каждая думает над следующим словом.

– Ты возвышаешь их чувства и ставишь их в пример, очерняя меня. А сама что? Не стыдно уезжать в тот момент, когда твой парень в коме, а? – Судя по лицу Вари, я попала прямо в точку. Очень больную точку, но в этот раз мне хочется сделать ей еще больнее. – А навестить его слабо?

– Я была там.

– И что? – Повышаю я голос. – И что, Варя? Почему бежишь от него? Он тебе больше не нужен? А как же большая и светлая любовь между вами? Испарилась, как только он оказался на больничной койке?

– Чего ты добиваешься?! – Срывается на слезы дочка.

– Чтобы ты показала мне настоящую Варю. – С расстановкой говорю ей в ответ.

– Да!

– Что да?

– Я не хочу больше появляться в больнице! Я не хочу видеть его в таком состоянии! Врачи говорят, что шансы малы… а зачем он мне такой?

– Думаешь, инвалиды не могут любить?

– Я не смогу полюбить его таким… поломанным. Зачем мне калечить свою жизнь рядом и быть вечно прикованной к нему? Я себе представляла совершенно другое будущее. А к такому не готова. И никто не сможет меня заставить.

Вот оно. Настоящее, лицемерное и гнилое нутро избалованной девицы. И так мерзко становится, что я отталкиваю ее от себя.

– Я не знаю, кто ты такая. Я не растила тебя такой и воспитание давала абсолютно другое. Слышала бы ты себя со стороны, Варя. Можешь передать «спасибо» моей младшей сестре. Теперь я вижу, от кого ты этого нахваталась. Только не пойму, почему она? Почему ты так ей подражаешь?

– Тебе не понять.

– Ну, куда уж мне…

– Она не такая, как ты. Мне с ней легче. Эмма никогда не пилила меня, всегда поддерживала, давала советы. Ты же вечно в каких-то проблемах, тебе постоянно было некогда. И вообще, Макса ты всегда любила больше, чем меня. Так что, если ищешь того, кто во всем этом виноват, то просто посмотри в зеркало.

– Так, мадам, ты вроде бы куда-то собиралась? – Стеша двинулась в ее сторону, пока я пребывала в оцепенении после таких откровений.

– А вам какое дело? – Моментально окрысилась Варя. – Я вас знаю по фотографиям, так что вы мне не авторитет.

– Тебе и мать родная не авторитет, – хмыкает старшая сестра, – так что я особо не расстраиваюсь. К тому же, вот кто, а я действительно люблю больше своего племяша. И знаешь что? Тут не мать твоя виновата, что ты выросла такой циничной гадиной. Просто у нас это семейное, понимаешь? У нас паршивой овцой всегда была Эмма, а здесь ты. Так что ты смирись с этим, дорогая.

Варвара с психами и истерикой хватает свою сумку. Хочет что-то сказать, но побаивается, потому что она действительно плохо знает Стешку и то, как она среагирует на ее выпады. А бить вслепую и не зная оппонента всегда чревато последствиями. К которым Варя в силу своего возраста пока еще не была готова.

– Тебе как, вещи с окна выкинуть или сама вынесешь? – Сестра демонстративно открыла дверь. – Живее, Варя, живее. Нам с твоей мамой есть о чем еще поболтать. И это намного серьезней, чем истерики зарвавшейся малолетки.

Варвара презрительно обводит нас взглядом и фыркает, направляясь на выход. Не верю, что все это происходит на самом деле. Я вместе с сестрой выгнала собственную дочь из дома.

– Так, теперь ты, – Стеша жестом указывает мне на кухню, – я хочу знать все до последнего. А именно, какого черта здесь происходит?!

Глава 9

Стеша молчала, пока я изливала ей душу. Не проронила она ни слова и после. В наших чашках давным-давно остыл чай, мама успела отзвониться и рассказать, что они с Максом вышли на прогулку в центр. А сестра как сидела каменным истуканом, так и продолжала сидеть. Ни единой реплики, ни единой эмоции. Пустейший взгляд и то, был устремлен в окно, но не на меня.

А чего ты, собственно говоря, ожидала? Вывалила на голову тонну дерьма и ждешь благодарности?

На самом деле ничего я уже не ожидала. Просто устала нести этот груз в одиночку, когда даже поделиться не с кем. Ни одна живая душа даже не догадывалась о том, насколько мне плохо. Насколько сильно я задыхалась порою от безысходности. Иногда мне даже казалось, что вот он, мой предел. Что дальше плюнуть уже нереально. Но новый день или месяц убеждали меня в обратном и неприятности продолжали сыпаться, словно из рога изобилия. Я отчаялась высматривать свой лучик света в этом мраке. А после случившегося… надо мной будто захлопнули крышку, как над Славой и я не знала, кто или что вобьет последний гвоздь и, тем самым, оборвет мои мучения.

– Почему ты ничего не сказала? – наконец-то слышится голос сестры.

– А смысл? – горько усмехаюсь в ответ.

– Смысл? – Стеша бьет ладонью прямо по столу. – Смысл?

– Да, он самый. Ну, рассказала бы я вам истинную причину нашего развода и что дальше? Думаешь, если бы мама или ты начала промывать им мозг, их бы это остановило? Они бы одумались? Все обо всем забыли и разошлись по своим домам? Нет, Стеш, такого бы не было бы. А знаешь, что бы было? Вы бы поохали, пожурили их, возможно, некоторое бы время не общались. Но потом все равно бы свыклись с этим. Потому что для мамы и папы мы так и остались детьми, они не могут встать на одну чью-то сторону. Не могут разорваться и отказаться от одной дочери. Я знаю, о чем говорю, потому что у самой есть дети. И даже не смотря на отношение Вари ко мне, я ее не вычеркну из своей жизни. Понимаешь? Я не хотела ставить родителей перед таким тяжелым выбором. А что касается тебя… уж извини, но ты и так живешь, словно мы давно не сестры. Поэтому, да, я не видела смысла звонить и жаловаться.

– Понятно. – Кивает она мне в ответ и больше ничего не говорит.

В этом вся Стеша. Она не любит размусоливать, читать нотации. То, что она вчера дала слабину и показала слезы – единоразовая акция. Она или высказывает все сразу, не беспокоясь о твоих чувствах, или же молчит. Как сейчас. И в этой давящей тишине ты сам себя успеваешь обматерить и почувствовать жалким человеком на этой планете.

– Обиделась?

– На последнее предложение? Нет. – Сестра подпирает подбородок одной рукой и пристально смотрит в мою сторону. – Но я рада, что ты теперь подмечаешь такие вещи. Жаль, что при этом, Эля, ты до сих пор стараешься всем угодить, ведь это привело к тому, что мы сейчас имеем. Будь ты хоть капельку похожей на меня, будь у тебя хотя бы крупица здорового эгоизма, все было бы иначе. Но тебе просто удобно так жить. Плевки с лица вытерла, дерьмо с головы смыла и приготовилась дальше жевать сопли.

– Не правда.

– Да кому ты сейчас рассказываешь? Стоит мне уйти, как ты снова начнешь самокопания. Мол, все случилось из-за тебя и прочее бла-бла-бла. Хорошо, за родителей я еще соглашусь. Про себя… ну так, со скрипом подтвержу. А про себя? Ничего не хочешь сказать?

– Всего один день прошел с момента похорон, Стеша, что ты хочешь услышать? Что ты ко мне пристала? Добить хочешь? Ты выбрала для этого отличный момент!

– Да не жди ты, что станет легче. – Прищуривается сестра и будто не замечает моих выпадов в ее сторону, – тебе с этим жить теперь до конца дней. Я тебе об этом твержу еще со вчерашнего вечера. И Слава, и Эмма, даже этот паренек… вы теперь связаны одним тугим узлом. Вспоминая одного, ты вспомнишь и второго, и третьего. И всегда, слышишь, всегда ты будешь вскрывать себе этим подживающую рану.

– Твоя взяла!

– Нет Эля, еще нет.

– Чего ты от меня хочешь?! – срываюсь на крик.

– Встряхиваю тебя и пытаюсь достать из тупикового состояния, до которого ты сама себя же и довела. Из вашего уравнения выпал твой бывший муж, Эмма даже не появилась на похороны и вряд ли явится в ближайшее время. А что с мальчиком ты делать будешь?

В этот момент мне впервые хочется ей врезать. Потому что Стеша отметая все бесполезное, выделила самые больные места и теперь с особой хладнокровностью била по их центру.

– Ты же так рьяно отнекиваешься от очевидных фактов и ставишь крест на всем, – сестра медленно продолжает вгонять слова – скальпели в мое сердце.– Решись наконец с тем, как поступишь.

– А что мне делать? Ау, Стеша, он с моей дочерью вернулся! Они целовались… они же… не в шашки по ночам играли!

– Это он так сказал?

– Ты серьезно? Погоди, вот он с комы выйдет и я обязательно уточню этот момент. И если Матвей станет отрицать, то скажу что-то типа того, мол, окей. Если вы с Варей не занимались сексом, то давай начнем все сначала. Так что ли?

– Да как хочешь. Только смелости наберись и для начала навести его.

– И навещу!

– И навести! – Гаркает она следом. – Посмотри на него еще раз в таком состоянии и если ничего не екнет, можешь гордо хлопнуть дверью напоследок. Нет, что ты, я не подумаю, что ты поступаешь с ним как Варя. Как она там сказала? Ей не нужен такой… такой…

– Поломанный, – сквозь зубы подсказываю это слово.

– Точно! – Сестра щелкает пальцами. – Такие ведь никому не нужны да? Ну ладно Варя, у той еще ветер в башке. Но ты-то у нас барышня взрослая, ты ж осознанно поступаешь и твоим словам поверить можно, они ж подкреплены железобетонным аргументом. Так что давай, дерзай. Поставишь точку и со спокойной душей заживешь дальше.

– Зачем ты так со мной?

– Жестоко?

–Слишком.

– Наверно, это потому что я желаю тебе счастья. А ведь есть семьи, где жены принимают своих неверных мужей обратно, представляешь? Они знают, где побывали их члены, но все равно прощают им эти ошибки.

– К чему это сравнение?

– Просто пришло на ум. – Стеша выходит в прихожую и берет сумку в руки.– Эль, ты уж или освободи вас, или рви зубами все вокруг ради своего благополучия и счастья. Чтоб просто поздно не было в любом из этих случаев.

Она уходит, оставляя после себя тяжелый осадок. Слишком много было сказано, слишком много сокровенного было поднято со дна моей души. Забираюсь с ногами на диван и натягиваю плед сначала до подбородка, а затем укрываюсь им с головой. Я так всегда делала в детстве, когда чего-то сильно боялась. Чего же я страшилась сейчас? Наверно того, что Стеша окажется права. Она видела мои метания и как же четко все смогла разложить все по полочкам. Смогу ли я так? Не знаю. Мне нужно время…

Тяжелая апатия продлилась почти месяц и я благодарна родителям за то, что они были рядом с нами. Я всеми силами пыталась залатать дыры в нашей семье, бросила все и была постоянно с Максом, боясь рецидива и того, что снова придется ехать к психологу. Но совместными усилиями мы вытянули и это. А вечером, когда он засыпал, я подолгу сидела у окна и смотрела на ночное небо и на одиноко кружащиеся снежинки. А ведь скоро Новый год и я так хотела, чтобы он принес в нашу жизнь долгожданное спокойствие. Но для этого нужно было разобраться с оставшимися вопросами, которые я так отчаянно избегала.

Хватит. Хватит этой боли. Хватит этих метаний.

И я понимаю, что пора. Что я созрела.

Я не любила больницы с самого своего детства и появлялась там лишь в самых крайних случаях. Конечно, беременность и появление детей внесло свои коррективы, но роддом и детская поликлиника не так на меня действовали, как взрослое отделение. Сюда заходишь и чувствуешь какую-то безнадегу. Видишь лица людей, которые грызутся в очередях за талончики и моментально хочешь сбежать. В частных клиниках все намного лучше, но… после аварий туда не отвозят. Поэтому я вот уже пятый раз подхожу к двери отделения и все не решаюсь зайти внутрь. И это не просто боязнь больниц. Я боюсь, что переступив порог и пройдя к стойке регистратуры, я услышу страшные слова и увижу пустую койку сквозь двери палаты. От этих мыслей болезненно сжимается сердце.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет хорошо…насколько это возможно.

Двери распахиваются и чуть меня не задевают, но волнует меня не это. Я вижу женщину с красными от слез глазами, которая кутается в шаль и дрожит крупной дрожью. Эта дрожь не от холода, я знаю это, потому что совсем недавно чувствовала подобное. И чем дольше я смотрю на горевавшую о чем-то своем женщину, тем явственней ощущаю озноб в своем собственном теле. Он будто по каким-то невидимым линиям передался от нее ко мне. Почему-то так хочется подойти к ней и сказать что-то утешительное, но я не могу сдвинуться с места. Да и не знаю я, как отреагирует чужой человек на то, что кто-то лезет к нему со своими напутствиями. Тут бы со своей трагедией сначала разобраться.

Дверь снова распахивается, выпуская двух сотрудников милиции и врача в белом халате, который хмурится, когда ему что-то говорят. Это тот же врач, который был в тот день на смене, когда прибыли скорые с места аварии. Он же заходил ко мне сообщать новости о Славе. И с ним же мне пришлось общаться, когда потребовались справки и документы для захоронения.

– Сотникова? – Он первым узнает меня. – Ты зачем здесь? Вызвали?

– Что? – непонимающе смотрю на него. – Нет, никто не вызванивал. Я просто… хотела узнать… про парня. Как он?

– Стабильно тяжелый, насколько это может быть в его случае. Кстати, ты вовремя. Вот эти молодые люди как раз работают по этому делу и, думаю, что твои показания как раз не будут лишними. Тебя же тоже привезли прямиком с той дороги.

– Добрый день, – оживают парни в униформе, – можно задать вам несколько вопросов?

– По поводу? Я ведь уже все рассказала сотрудникам ДПС.

– Дело в том, что всплыли кое-какие моменты, которые повлияли на ход дела. Нам нужно уточнить еще раз несколько деталей. Пройдемте внутрь?

– Да, – растеряно отвечаю им и почему-то озираюсь в сторону той незнакомки в шали, которая теперь стояла лицом к нам и жадно ловила каждое слово.– Это же не займет много времени?

– Нет, что вы.

– А я? – вдруг подает голос та женщина.

– А вы Мария Васильевна возвращайтесь в палату к сыну, – отвечает второй мужчина и от этого ответа меня бросает в жар.

Это мама Матвея.

Теперь я понимаю, почему она так приковывала к себе взгляд. Потому что они с Матвеем были очень похожи. Тот же цвет волос, те же черты лица и те же синие глаза, которые ледяными иглами впивались в мое лицо. В немом крике и с мольбой.

– Напомните нам еще раз, как Матвей Северный оказался у вашего дома? – начинают опрашивать меня сразу же, как только мы оказываемся в свободной ординаторской.

– Он приезжал к моей дочери.

– Они не конфликтовали?

– Нет. – Хмурюсь. – Извините, а к чему вы ведете?

– Он не упоминал в разговоре о каких-либо проблемах или конфликтах с другими людьми? – Игнорирует мой вопрос тот парень, который что-то при этом отмечает в блокноте.

– Насколько мне известно, то нет.

– Сколько он пробыл у вас дома?

– Минут пятнадцать и затем уехал.

– А как вы оказались на месте аварии? Вам кто-то об этом сказал? – Не унимается сотрудник полиции.

– Я стояла у окна и услышала звук резкого торможения и удар. – Сглатываю и спешу добавить. – Зимой слышимость очень хорошая, особенно в нашем квадрате.

– И почему вы решили, что случилось что-то именно с Матвеем Северным? Вы о чем-то знали?

– Что? – до меня резко доходит смысл вопроса. – Как я могла знать об аварии? Что вы имеете в виду? Да я даже не задумывалась о том, кто там. Просто побежала на помощь.

– Похвальная самоотверженность. – Мерзко кривит губы в полуулыбке второй напарник. – А вы знали, что к вам собирается ехать ваш муж?

– Нет.

– Они с Матвеем были знакомы?

– Два раза виделись. – Отвечаю сквозь зубы. – Послушайте, я больше не стану отвечать ни на один из ваших вопросов пока вы не объясните, что происходит?!