Elizabeth Drakeford

Мои стихи, обогрели плоть от плоти, страстно-таинственной девушки, печалью мертвых ветров, существовавшего мгновения, снизошедшего с Небес, изничтожив бархатные слёзы, переполненных кровью, багряных оттенков, того, что навечно отрекается от чёрных призраков, покрытых вуалью, ласкающими нежный взгляд, словно Сирена, обвораживая поэзию мистическим великолепием. Художественность страстно влюбляла в себя, а рожденные строфы о лирических героях Афин, побудили поэтов ласкать души мёртвых, своенравно заманивая ветхие струны лиры, своевольным касанием мелодичных стихов. «О, музы сверкающих молний, я обожжен мечтаньями слёз, о любовных трагедиях, о драме, разбивающих грёзы о камень».

Это было в 1884, когда сэр Уильям Броуншвейг посетил старинный дом родственницы вашей матери. Я долго думал, как преподнести эту историю, ведь она влияет на многое, о чём перед смерть просила она вам поведать. И я повиновался, я не мог иначе. Старинный род вашей матери начинается ещё с процветания династии Стюартов. Она редко, когда упоминала о родословной, лишь в какие-то чересчур необычные моменты, когда наступает рассвет, или в цветочном саду оживают розы, тюльпаны, пионы, что так сильно она любила. Она бесконечно гордилась своим садом, тщательно следя за ним, ведь цветы для нее – это мечта, она словно дитя радовалась каждому дню, рядом с теми, кто её любит. Женщина с ангельскими чертами и добрым детским сердцем, что наполняло её независимостью перед обстоятельствами. В ночь, когда после очередного приглашения на котильон, сэр Уильям Броуншвейг, вышел на балкон чтобы перевести дух, от суетливого и роскошного балла, что стало причиной его недомогания, в последствии, о которых писал в покойной записке, сэр Броуншвейг, что так сильно отразилось на дальнейшей судьбе этого сада. Известно ли мне, что так сильно омертвело в его мыслях? Здесь я покинут, как и многие. Абсолютно растерян и обескровлен. Долина теней окружающая его ум и тело унесли его из этого мира, как человека безумно любящего военную дисциплину. Сэр Броуншвейг, известен своими подвигами на многих полях сражений в том числе при обороне Роркс-Дрифт (1879), тогда под командованием Гонвилла Бромхеда, оборонительный гарнизон англичан выстоял в битве за брод Рорк, что повлекло к вознаграждению самой почетной боевой наградой Великобритании – Крестом Виктории, на тот момент лейтенант Броуншвейг удостоился благодарности обеих палат английского парламента, и был произведен в Майоры (1881), минуя звание Капитана. Как я уже писал, подле себя он оставил письмо, что теперь лежит у меня в сундуке, под старыми книгами. Излишне будет добавить, о том, что мне довелось его прочитать один раз, и как оно попало ко мне попусту неизвестно. Но кое-что я все-таки помню. И с вашего позволения о загадочных обстоятельствах попытаюсь рассказать, пренебрегая тем, что мгла осела на Лондон и в скором времени начнется гроза, что с нетерпение освежит городские улицы прекрасного города:

–  Призрачная тоска веет на меня прохладой, – писал он, демоны, что снизошли из преисподни зовут меня. Я сам не знаю, что так тревожит мое тело, может полная усталость от мира, с его серостью и жестокостью, а может влечение, о котором только могильные плиты расскажут нам всем, когда земля покроется мертвыми. Свежий воздух и спокойная ночь даровали мне утешение. Тишина что порою так нужна – заведомо скрыта от многих глаз, в надеждах, что, сгорая в пепельной ночи можно узреть мглистую тень фосфоресцирующего света. Призрачная долина, что скрывается там, на островах Южной Африке, где ваш покорный друг бился, защищая честь и святость родной земли- Англии преследует меня и по сей день. Я не могу больше смотреть сновидения о зверских пытках зулусов. Крики искромсанных тел британцев и невыносимая боль внутри, тянет меня к смерти. Я не герой, как привыкли думать многие мои друзья и знакомые. Я очень скромный. Вы знаете, дорогой Томас, надеюсь после нашей долгой дружбы вы обретете то, что всегда хотели найти. Пусть алтарь сердец наградит вас любовью.

После долгой паузы, что затянулась из-за резкого порыва ветра и сильнейшего дождя, что в Лондоне не так часто мне приходилось видеть, я налил чаю, и продолжил писать о том, что же произошло с моим другом в зимнем саду:

У меня есть ружьё, Фергюсон, что было подарено моему отцу им самим; он чудесный человек. Был офицером в Британской армии. Участвовал в Американской революции вместе с моим отцом. Я сам чуть не пал на полях сражения. Мне не знакомо чувство страха, дорогой мой, ведь подданный ее величества всегда храбра сражаются за Великую Британию… Я, люблю Англию, как собственного сына, рожденного в агонии, грехоподобной судьбы.

Вам известно, что я не так влюблен в поэзию, как вы, но соблаговолите, вспомнить лирическую меланхолию, наполненную смертными изречениями, и духом затмения, сотканных из сердечного представления мертвенно-кровавых силуэтов, по сей день блуждающих в лучах отраженного океана, под сводами стекающейся луны, переливаясь с гладью простора.

Простите меня, за мою нескромность, но те очертания, что вы нарисовали покорило моё сердце не меньше вашего!

Какой талант. Изящные отблеск теней, оттеночный взор силуэта, покрытая тонкой, нежной гаммой света, с ломтиками прозрачной Элегии, но не ищите света в моих изречениях, мой друг, не ищите сердце моё боле: сожрано оно людьми. Бесчувственными женщинами; чистосердечное жертвоприношение корыстолюбцев, плененных гнётом мрачных скорбей, вымощена на осколках могильных плит, изгоями, что, покорившись девственной душе, воочию наблюдали, как замогильный холод чистого облика, нежного, мягкосердечного лица юноши, полюбившего мимолётную тень, встревоженного гнётом острых костей, рвущих идеал, обличаемого сердца.

Мне явилась леди Элизабет Дрейкфорд. Она безумно красива наяву, и бесконечно прелестна в вашем воображении, она манила умертвить очертания портрета, предаваясь злому умыслу, дабы изничтожить произведение искусства. Её слезы были увековечены чистейшим серебром, а мертвенно-побледневший взгляд в ужасе манил скорбящими мольбами о помощи. Мы кажется вели дивный диалог на эту тему. И если честно дорогой Томас, слезы текут из глаз, скатываясь под белоснежный мрамор, безусловно украшающий ваш дивный сад, кое-что из мраморных отражений наводит на глубочайшую самоиронию, тем более, когда на часах, вовсю нагромоздились полуночные сумерки, тихим шёпотом наводящие скорбные воспоминания, когда я вновь вспоминаю вас. Ведь вы единственный, кто по-настоящему и искренне, верил мне. Не отвернулся в момент моего краха.