После рассвета будет закат

Глава 3. Вирус

Рустам

Я не знаю, как это называется. Не знаю, есть ли у этой болезни имя, и если есть, то кто её придумал и зачем выпустил на волю. Но я знаю точно: я подцепил её в тот момент, когда её запястье оказалось у моих губ.

Удар током. Самый сильный в моей жизни.

Я тогда чуть не сломался. Хорошо, что внутри сработал автопилот – широкая улыбка, расслабленная поза, та самая уверенность, которая всегда включается у меня, как двигатель дорогой машины. Никто не заметил. Даже Марат, который видит меня насквозь, и тот ничего не понял.

А я сидел и сжимал в пальцах её руку, такую тонкую. Хрупкую. Живую. И чувствовал, как по венам растекается что-то горячее, тягучее, незнакомое.

И её глаза… Я пытаюсь вспомнить их цвет и не могу подобрать слова. Не синий. Не голубой. Не серый. Чистота. Вот что там было. Абсолютная. Прозрачная чистота. Как у родниковой воды, которой никогда не касалась человеческая рука.

Испугалась. Сжалась. Смотрела на меня, как на волка. А я ведь не волк. Я просто мужчина, который привык получать всё, что хочет. И который никогда раньше не хотел понастоящему.

Раньше я думал, что знаю о женщинах всё. Они как витрины в дорогом магазине. Яркие. Манящие. С ценниками, которые не видны невооруженным глазом, но всегда есть. Вопрос только в том, сколько ты готов за них заплатить. Одним достаточно ужина в ресторане. Другим – подарка покрупнее. Третьим – просто внимания, но таких единицы, и они обычно самые скучные.

Я не выбирал – меня выбирали. Я просто сидел и смотрел, как они вешаются мне на шею, соревнуясь друг с другом, кто быстрее окажется в моей постели.

Это было удобно.

Это было приятно.

Это было… пусто.

Никак.

Секс без обязательств. Секс ради секса. Секс как способ сбросить напряжение, как спорт, как еда. Необходим, но не более. Я перепробовал всё, что можно перепробовать, с такими, для кого нет слова «нет». Блондинки, брюнетки, рыжие. Хрупкие и пышные. Студентки и женщины постарше. Однажды была даже негритянка. Экзотика. Подарок на день рождения от Марата.

Я думал: вот она, свобода. Никаких цепей, никаких сантиментов, никаких «давай поговорим» посреди ночи.

Я был идиотом.

Потому что цепи бывают разными. Некоторые не на шею надевают, а вкручивают прямо в рёбра. В сердце. В позвоночник. И замечаешь их только тогда, когда дёргаешься, а дёргаться уже поздно.

–

Рустам, а как же Лариса?

Марат смотрит на меня с прищуром. Мы сидим в гостиной, коньяк янтарно переливается в бокалах. За окном – серый декабрьский вечер. Лариса в ванной, слышно, как шумит вода. У меня есть минута, чтобы собрать себя по кускам, но куски не складываются.

–

Ты на неё так смотрел, – продолжает он. – На эту Олю. Я тебя таким никогда не видел. Что, серьёзно? Зацепила тебя?

Я молчу. Потому что ответа нет.

–

Ты же понимаешь, что она… другая? – осторожно говорит Марат. – Не твой формат.

–

Какой мой формат? – голос звучит грубее, чем я хотел.

–

Ну… – он мнётся. – Лариса – понятная. Ей от тебя нужны деньги и статус, тебе от нее – секс. Честный обмен, все довольны. А эта… она же вон какая. Непробиваемая. Сложная. Принципиальная. Правильная до тошноты пуританка. Такие за просто так не дают, и за деньги – тоже. С ними возиться надо.

–

Я и не собираюсь её покупать.

–

А что ты хочешь?

Я смотрю в бокал. Коньяк пахнет дубом и временем. Я не привык отвечать на такие вопросы. Я вообще не привык объяснять свои желания.

–

Не знаю, – честно говорю я. – Просто хочу её и всё.

Марат усмехается, но как-то без обычной лёгкости.

–

Ну-ну. Смотри, не обожгись.

И тут меня накрывает.

Я не понимаю, откуда это берётся. Горячая. Липкая волна. Она поднимается откуда-то изнутри, из-под рёбер. Я резко подаюсь вперёд, и мой голос становится низким, почти шипящим:

–

А тебе-то что? Она тебе тоже сразу зашла? Или только сейчас разглядел?

Марат отшатывается, как от пощёчины. Я вижу его лицо, удивлённое, даже испуганное. Мы никогда не дрались из-за баб. У нас было правило: дружба важнее. Девушки приходят и уходят, а брат – навсегда.

–

Рус, остынь, – говорит он медленно, будто успокаивает дикое животное. – Не нужна мне твоя Оля. Правда. Я просто не понимаю…

Он не договаривает. Смотрит на меня, и в его взгляде что-то новое. Осторожность. Словно я за секунду превратился в человека, которого он не знает.

Я откидываюсь на спинку дивана. Выдыхаю. Напряжение отпускает хватку, но оставляет после себя липкий, неприятный осадок.

–

Ларису хочешь? – спрашиваю его вдруг. – Могу отдать. Только потом.

Марат кривится.

–

Ты серьёзно? Она же твоя девушка, а не вещь.

–

Она – никто! – говорю я равнодушно. – Просто тёлка, с которой я сплю. Если тебе нравится, то забирай. Только не сейчас. Сейчас она мне нужна.

–

Для чего?

Я молчу, но он и сам догадывается для чего.

–

Понял, – кивает Марат и, немного помолчав, добавляет: – Ладно, позвоню Юле. Эта точно мне не откажет и примчится.

Он достаёт телефон, набирает номер, и через минуту уже договаривается о встрече. Голос у него снова лёгкий, беззаботный, как будто минутой ранее ничего не произошло.

А я смотрю на него и думаю: что со мной? Я готов был ударить друга из-за девчонки, которая даже не сказала мне ни слова.

Ведьма. Не иначе.

Лариса выходит из ванной, сияющая, пахнущая моим гелем для душа, в моём халате. Она подходит, садится рядом, прижимается к плечу. Я чувствую тепло её тела, слышу дыхание, но внутри – пустота.

Раньше я хотел её. Всегда. Достаточно было одного взгляда, одного движения и я готов был взять её прямо здесь, на этом диване, не обращая внимания на Марата. Она заводила меня мгновенно, одной своей податливостью, этой готовностью на всё, этим голодом в глазах.

Сейчас я смотрю на неё и вижу только чужую. Ненужную.

–

Лариса, идём, – говорю я резче, чем стоило бы.

–

Но… Марат…

–

Я сказал, идём.

Она вздрагивает. Встаёт. Идёт за мной в спальню, и я чувствую её растерянность. Она не понимает, почему я так груб. Я и сам не понимаю себя. Просто внутри бурлит что-то, что требует выхода, и она – единственный доступный клапан.

–

Встань на колени.

Она опускается. Смотрит снизу вверх, облизывает губы, и я вижу в её глазах предвкушение. Она думает, что сейчас будет что-то особенное. Что я так возбуждён, потому что хочу её.

Но я не хочу её.

Я хочу ту, другую.

Я закрываю глаза и вижу Олю. Её испуганные, чистые глаза. Её губы, которые она прикусила, когда я коснулся её запястья. Её дрожь, которую я чувствовал кожей.

И я представляю, что эти губы её.

Наматываю волосы Ларисы на кулак, сильнее, чем обычно. Она не возражает, наоборот, издаёт тихий, удовлетворённый звук. Я двигаюсь в её горле резко, почти грубо, и в голове только одно:

«Это она. Это она».

Кончаю быстро. Волна накрывает с такой силой, что на мгновение темнеет в глазах.

–

Глотай, – говорю я, зачем-то зажимая ей рот.

Лариса сглатывает, облизывает губы, смотрит на меня с обожанием. Улыбается. А мне хочется вымыть руки.

Ночью я беру её снова. И снова. И снова. Я не могу насытиться, потому что насыщаюсь не ей. Каждый раз, входя в неё, я представляю другую. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу голубые глаза, полные ужаса и чистоты. Каждый раз, когда Лариса стонет подо мной, я слышу тихий, испуганный Олин выдох:

–

Не надо…

Я схожу с ума.

Я никогда не был таким. Никогда не терял контроль. Никогда не позволял женщине забираться так глубоко, касаться того, что должно быть закрыто на все замки.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Лариса уже на ногах. Причесанная. Накрашенная. Улыбающаяся. В моей рубашке, которая ей велика. Она ставит чашку на тумбочку и смотрит на меня с такой нежностью, будто я не трахал её всю ночь, как в последний раз, а сделал предложение.

–

Доброе утро, – мурлычет она.

Я беру кофе. Молчу. Она садится рядом, гладит меня по плечу, и я чувствую, как её пальцы, тёплые, мягкие, выписывают на моей коже какие-то узоры. Раньше мне это нравилось. Раньше я позволял ей эту маленькую нежность. Сейчас мне хочется отодвинуться.

–

Лариса, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Расскажи о своей соседке.

Её пальцы замирают.

–

О… Оле?

–

О ком же ещё.

Я смотрю в чашку. Делаю глоток. Кофе отличный. Это Лариса умеет делать так же хорошо, как и трахаться.

–

Зачем она тебе? – в голосе Ларисы появляются металлические нотки. – У нас же всё хорошо. Нам же хорошо вместе…

–

Я не спрашивал, хорошо нам или нет. Я спросил о соседке.

Пауза. Слишком длинная.

–

Она… заучка, – говорит Лариса, голос её заметно дрожит. – Серая мышь. Никуда не ходит, ни с кем не встречается. Говорит, что девственница. Врёт, наверное, но с её замашками, может, и правда.

Девственница? – я нарочно растягиваю это слово, пробуя его на вкус.

–

Да, – Лариса сглатывает. – Но ты же просто так спрашиваешь, да? Несерьезно?

Я поднимаю на неё глаза.

–

А если серьёзно?

Она бледнеет. Я вижу, как под кожей пульсирует жилка на шее. Как дрожат губы, которые ещё вчера так старательно меня ублажали.

–

Не надо, Рустам, – шепчет она. – Она не для тебя. Ты сломаешь её. Она другая…

–

Именно, – перебиваю я. – Другая. Не такая, как ты.

Я не хотел это говорить. Вернее, хотел, но не так рано. Не сейчас. Но слово сорвалось, и обратно его не втянешь.

Лариса смотрит на меня так, будто я ударил её по лицу.

–

Что ты имеешь в виду? Какая не такая?

Я вздыхаю. Отставляю чашку. Решаю, что терять уже нечего.

–

Я имею в виду, что на таких, как ты, не женятся. Ты хороша для постели, спору нет. Но ты – пройденный этап. Ты уже вся на виду, никаких загадок. А она…

–

Она – загадка? – голос Ларисы срывается. – Да она – пустое место! У неё ничего нет! Ни денег, ни одежды нормальной, ни опыта! Что ты в ней нашёл?

–

Чистоту, – говорю я.

И сам пугаюсь этого слова.

Лариса плачет. Я ненавижу женские слёзы. Они вызывают во мне глухое раздражение, смешанное с презрением. Плачут всегда те, кто сам себя не защитил. Кто открылся. Кто дал слабину.

–

Я всё для тебя сделаю, – шепчет она сквозь слёзы. – Стану другой. Буду хорошей хозяйкой, матерью… только не бросай…

–

Успокойся.

–

Ты не любишь меня, да? Никогда не любил?

Я молчу. Потому что ложь – это тоже труд, а я устал.

–

Лариса, – говорю я устало. – Я не брошу тебя. Пока не брошу. Но мне нужна твоя помощь.

Она замирает. Поднимает на меня заплаканные глаза и в них уже не боль, а страх. Она знает, что я скажу.

Когда вернёшься с каникул, устрой нам встречу. Чтобы случайно. Чтобы она не догадалась, что это я просил.

Лариса молчит. Долго. Так долго, что я уже думаю, что откажет.

–

Хорошо, – говорит она наконец. Голос мёртвый, плоский. – Я сделаю.

Я протягиваю ей купюру. Крупную, очень крупную. Кидаю на кровать, даже не глядя.

–

На такси. Доберёшься сама. И дай знать, как приедешь.

Она берёт деньги. Опускает голову. Понуро плетется к двери.

–

Лариса, – окликаю её я, она тут же оборачивается.

–

Ты спросила, зачем она мне. Я отвечу: не знаю. Но это сильнее меня.

Она смотрит на меня долгим, странным взглядом.

–

Берегись таких желаний, Рустам, – говорит тихо. – Они имеют привычку сбываться, потом причиняя боль.

И выходит.

Я стою у окна, смотрю, как она выходит из подъезда, садится в такси, уезжает. Город залит серым декабрьским светом. Снег всё идёт. Крупный. Липкий. Некрасивый.

Оля одна. Она осталась одна в общежитии на все каникулы. Эта мысль обжигает. Я думаю: вот он, шанс. Уговорить её встретить Новый год вместе. Провести эту неделю рядом. Приблизиться. Узнать. Доказать, что я не чудовище, которым она меня, наверное, считает.

А потом что? Влюбиться? Жениться? В моём роду испокон веков не принято любить жён. Женщины – для продолжения рода, для хозяйства, для статуса. Любовь – это слабость. Это то, что выбивает почву из-под ног.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Красивый. Уверенный. Богатый. Человек, у которого есть всё. Кроме неё.

– Пройдёт, – говорю я вслух. – Это просто наваждение. Перебешусь и пройдёт.

Но внутри уже знаю: не пройдёт. Потому что такие вещи не проходят. Они врастают в кости. Становятся частью тебя. И даже если вырезать их с мясом, навсегда остаются шрамы.

Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не испытывал этого чувства, не верил в него, считал выдумкой для слабаков.

Но если это – не любовь, тогда что же это?

Ночью мне снится она. Оля стоит на краю обрыва в белом платье, и ветер развевает её волосы. Я хочу подойти, но ноги не слушаются. Я хочу крикнуть, но голос пропадает. Она оборачивается и я вижу её глаза. Чистые. Прозрачные. Бездонные.

Ты сломаешь меня, – говорит она тихо. – Но если не ты, то кто?

Я просыпаюсь в холодном поту.

И понимаю: это не я охочусь.

Это она меня поймала.

Глава 4. Зеркала

Оля

Утром меня разбудил звук, которого я боялась всю ночь, Ларисины рыдания.

Она не просто плакала. Она задыхалась. Всхлипывала. Комкала в пальцах край одеяла и одновременно запихивала вещи в сумку, не глядя, не разбирая, не чувствуя. Кофта летела поверх учебников, туфли – на джинсы, косметика сыпалась из раскрытой косметички, как слёзы.

–

Лара… – я села на кровати, и голос мой прозвучал хрипло, спросонья. – Что случилось? Ты плачешь…

Она резко обернулась. И я увидела в её глазах такое, чего никогда раньше не видела. Не боль. Не обиду. Ненависть.

–

Что случилось? – голос её сорвался на визг. – Ты ещё спрашиваешь?

Я отшатнулась. Словно она ударила меня по лицу.

–

Я… я не понимаю…

–

Не понимаешь? – Лариса расхохоталась, и этот смех был страшнее любых слёз. – Хорошо, я объясню. Рустам теперь только о тебе и говорит. Ты слышишь? О тебе! Я для него – пустое место, отработанный материал. А ты сидишь тут, с этими своими невинными глазами, и делаешь вид, что ни при чём!

–

Что я сделала? – во мне тоже закипало.

Несправедливость всегда выбивала меня из колеи, лишала способности молчать.

–

Я туда просилась? Я напрашивалась? Ты сама меня заставила! Ты!

–

Ах, заставила? – Лариса подалась вперёд, и я впервые физически почувствовала, что значит «воздух между нами наэлектризован». – Да, заставила! И теперь ненавижу себя за это! И тебя ненавижу!

Она кричала, и каждое слово было пощёчиной.

–

Чем ты его взяла? – она окинула меня взглядом. Медленным. Ваздевающим. Уничтожающим. – Посмотри на себя: тощая, заморенная, одежда с барахолки, груди нет, глаза вечно испуганные, как у кролика перед удавом. Что он в тебе вообще нашёл?

Я молчала. Потому что ответа у меня не было.

–

Почему всё так несправедливо? – Лариса рухнула на кровать и забилась в беззвучных, страшных рыданиях. – Почему не я? Я же лучше! Я красивее! Я умею… я всё умею… За что?

Она колотила кулаками по матрасу, мотала головой, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разламывается что-то очень важное. Наша дружба. Её доверие. Моя вера в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не в качестве мишени.

А потом я сделала шаг. Села рядом. Обняла. Прижала к себе её вздрагивающие плечи, её мокрое от слёз лицо, её тонкие пальцы, которые всё ещё сжимали край сумки.

–

Тише, – сказала я. – Тише, Лара.

Она не сопротивлялась. Прильнула ко мне, как ребёнок, уткнулась носом в плечо и заплакала уже по-другому. Не гневно, а горько. Безнадёжно.

–

Я люблю его, – шептала она между всхлипами. – Так сильно, что дышать больно. А он… он даже не смотрит на меня. Смотрит сквозь.

–

Всё наладится, – гладила я её по волосам, чувствуя, как слёзы жгут мне собственные глаза. – Вот увидишь. Это просто… наваждение. Пройдёт. Я не нужна ему, правда. Я вообще никому не нужна.

–

Не говори так, – всхлипнула она.

–

Я серьёзно. Я к себе его не подпущу. Обещаю тебе.

Лариса отстранилась, посмотрела на меня красными, опухшими глазами, в которых всё ещё плескалось недоверие.

–

Правда?

–

Правда.

–

Ты сделаешь это ради меня?

–

Ради нас, – сказала я. – Ради нашей дружбы и ради себя самой.

Она снова заплакала, но уже легче. Уже почти освобождаясь.

–

Спасибо, Оля… ты не представляешь, как мне это важно. И прости меня за те слова… я не хотела… Это ревность. Безумие какое-то. Ты самая добрая, самая светлая. Ты лучше меня. Во всём лучше.

–

Не говори ерунды, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Ты красивая. Смелая. Ты умеешь жить. А я… я просто учусь.

Мы сидели так долго, обнявшись, а за окном медленно светало. Потом пили кофе, жарили яйца, молчали и изредка улыбались друг другу. Мы больше не говорили о Рустаме. Мы говорили о доме, о родителях, о том, что Лара привезёт из деревни солёных огурцов и домашнего сала, а я обязательно позвоню маме тридцать первого и скажу, что у меня всё хорошо.

Мы делали вид, что ничего не произошло. И почти верили в это.

На вокзале она обняла меня на прощание крепко-крепко.

–

Береги себя, – шепнула в ухо. – И будь осторожна.

–

Ты тоже.

Я смотрела, как её поезд уползает в серую декабрьскую даль, и думала:

«Почему я чувствую себя виноватой? Я же ничего не сделала».

Ответа не было.

Я вернулась в пустую комнату. Тишина здесь была совсем другой, чем я мечтала. Не уютной. Не рабочей. Она давила на уши, наполняла углы чем-то тягучим, липким.

Я подошла к зеркалу. Впервые в жизни я смотрела на себя не просто так, а оценивая. Критически. Взвешивая. Сравнивая.

Каштановые волосы, которые вечно выбиваются из хвоста. Глаза да, красивые. Большие. Но разве это достоинство? В них всегда всё написано, ничего не скроешь. Губы – пухлые, детские. Рост – мелкий, даже на каблуках не спасти. Груди почти нет, фигура подростковая, угловатая. Одежда с барахолки, джинсы вытерлись на коленях, футболка велика на два размера. Ничего особенного. Ничего, за что можно зацепиться взглядом.

Я смотрела на своё отражение и пыталась увидеть себя его глазами. И не могла.

– Он просто сошёл с ума, – сказала я вслух. – Перебесится и забудет.

Зеркало на мои доводы молчало.

Следующие дни я провела за учебниками. До экзаменов еще было далеко, но я ныряла в конспекты, как в спасательный круг. Греки, римляне, троянцы. Гектор, Ахиллес, Андромаха. Там, в древних текстах, всё было понятно: любовь – это подвиг, верность – это честь, смерть – это трагедия. Там не было места этому липкому, сосущему чувству, которое поселилось у меня под ложечкой.

Зачёты еще до наступления Нового года я получила легко. Открывала зачётку и не верила глазам: автоматы по педагогике, психологии, истории. Преподаватели улыбались и говорили:

«Вы, Оля, ответственная, зачем вас мучить?»

А я думала:

«Неужели это работает? Неужели можно просто делать своё дело и тебя за это награждают?»

Зачеты были позади и впервые за долгое время мне захотелось себя чем-то порадовать. Я надела свой потрепанный пуховик, намотала шарф до самых глаз и вышла в город. Снег всё шёл. Крупный. Ленивый. Падал на ресницы и тут же таял.

Магазинчик на углу светился жёлтым тёплым светом, пахло мандаринами и ванилью. Я купила коробку зефира. Белого, воздушного, похожего на облака. Выходя, я сразу почувствовала, что-то не так. Воздух стал плотнее. Тишина – глубже. И там, за спиной, ктото дышал.

Я обернулась. Никого.

«Паранойя», – сказала я себе. – «Ты просто начиталась детективов».

Я ускорила шаг.

–

Садись в машину!

Голос ударил со спины, как хлыст. Я замерла. Ноги приросли к тротуару, сердце пропустило удар.

–

Садись, я сказал! Иначе твоя подруга пострадает.

Я обернулась. Чёрный БМВ, припаркованный в тени. Тонированные стёкла, работающий двигатель, лёгкий выхлоп в морозном воздухе. И он.

Рустам.

Я открыла дверь. Села. Не потому, что поверила в угрозу, скорее, поверила в его способность эту угрозу исполнить.

–

Не бойся, пожалуйста, – сказал он сразу, голос стал ниже, мягче. – Я не хотел тебя пугать. Просто… если бы я попросил, ты бы не пришла.

–

Не пришла бы, – эхом отозвалась я. – Можно я пойду.

–

Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть, прошу… Обещаю, приставать не буду. Покатаемся ещё немного, поговорим, хочу узнать тебя получше. Просто прогулка и разговор, ничего больше, – с надеждой в глазах он посмотрел на меня и состроил такую забавную мордашку, что я согласилась.

–

Ладно, но ненадолго и недалеко.

Глава 5. Ты – МОЯ!

Оля

За окном мелькал город. Праздничный. Нарядный. Слепящий тысячами огней. Люди несли пакеты с подарками, спешили домой, к семье. А я сидела в чужой дорогой машине и чувствовала себя зайцем, который сам запрыгнул в клетку.

В салоне играла музыка. Громко. Дерзко. С надрывом. Я не знала этой группы, но голос певца был пропитан такой злой, отчаянной нежностью, что мурашки бежали по коже.

–

Кто это поёт? – спросила я, чтобы нарушить тишину.

–

«9-й район», малышка, – Рустам повернул голову, и в свете приборной панели блеснула его улыбка. – «Я буду рядом». Нравится?

Я промолчала, но он и не ждал ответа.

–

Это всё про меня, – сказал он, снова глядя на дорогу. – Каждое слово. Они поют о том, что я чувствую. О том, как трудно дышать, когда рядом нет того, кто нужен. О том, что готов на всё, лишь бы быть с ней.

Рустам протянул мне диск. Три парня в чёрных рубашках, дерзкие улыбки, надпись «9-й район. Новое и лучшее»*. Я взяла коробку и смотрела на неё, не видя.

Музыка заполняла салон, проникала в поры, заставляла сердце биться быстрее. И от этого я злилась ещё сильнее. Потому что не хотела чувствовать ничего общего с этим человеком.

Я подняла глаза и впервые позволила себе рассмотреть его по-настоящему. Он был красив. Не той прилипчивой, приторной красотой. А дикой. Грубой. Опасной. Смуглая кожа, острые скулы, губы, которые, казалось, привыкли брать, а не просить. Чёрные волосы, короткие, жёсткие. И глаза, такие тёмные, что зрачок сливался с радужкой, и невозможно было понять, где кончается он и начинается тьма. В нём было что-то звериное. Хищное. То, от чего женщины теряют голову и готовы на всё.

Я смотрела на него и чувствовала только одно: ледяной, сковывающий страх. Рядом с ним я была не девушкой. Я была добычей.

Он почувствовал мой изучающий взгляд. Уголки его губ дрогнули, пальцы сильнее сжали руль. Он нравился себе в эту минуту. Знал, что я рассматриваю его, и наслаждался этим.

Меня захлестнула волна злости. Вот же самовлюбленный павлин!

Мы подъехали к общаге. Фары выхватили из темноты знакомое крыльцо, облезлую дверь, скамейку, где летом курили старшекурсники. Моя крепость. Мой единственный безопасный угол.

Он развернулся ко мне всем корпусом. Сразу стало тесно. Воздух такое чувство весь выкачали из салона.

–