Юродь. Дочь пекаря - 2

Глава 4

Вой с Рыжем весь вечер провели вместе. Им было о чем поговорить. Но было и о чем промолчать. Княжич не упомянул о своей поездке к Озаре и о том, что она родила от него сына. Рыж сделал вид, что забыл о том, что за последние полгода узнал о вештице и князе. Боялся, что Вой не поверит.

Он и сам не знал почему, но после того случая, он стал чувствовать Тьму еще больше. А иногда он даже слышал Ее шепот. Она рассказывала ему о том, что видела, о том, что творила.

Но чаще всего Она уговаривала Рыжа не бояться и принять Ее. И обещалась сделать так, чтобы он, Рыж, получил то, что принадлежит ему по праву: титул князя и Златославу в жены. Он думал, что сходит с ума, пока однажды Тьма не донесла до него разговор между князем и вештицей.

Они говорили о том, что он должен впустить Тьму в себя и стать вештом. Вештица убеждала князя, что Тьма дает мощь и силу, что с такой союзницей он сможет получить все, что во всем мире не будет равных ему.

И князь довольно разглагольствовал о том, что ждет княжество, когда он получит такую силу. Он говорил, что всех ждет богатство и процветание, что остальным князьям придется признать их главенство. А может и не только князьям, но и самому царю...

Наверное, Тьма думала, что такие мечты заставят Рыжа возжелать всего того, о чем вели речи князь и вештица. Но страх перед Тьмой был куда сильнее всех остальных желаний. Хотя иногда Рыж представлял, как все могло бы обернуться, если бы он смог принять подарок от Той, кого боялся.

- Рыж, - Короткий день уже закончился, густые вечерние сумерки зачернили углы в крохотной клетушке прямо рядом с лошадиными стойлами, в которой последний год жил переставший быть рыжим Рыж. - возвращайся в терем, а? Твоя комната все еще не занята. Я сегодня утром перед тем как в Варатру рвануть, сначала туда заглянул. Думал, ты мне записку какую оставил, рассказал куда уехал...

- В Вартару? - нахмурился, чуя неладное...

- Да, - отмахнулся княжич, - просто захотелось прогуляться по городу. Ну, так что?возвращаешься? Будем как и раньше вместе...

- Нет, - помотал головой Рыж. И тяжело вздохнув, пояснил, - не хочу попадаться на глаза князю... Пусть лучше он думает, что я все забыл и потерял разум. Если он узнает, что все не так, то, боюсь, решит повторить... с Тьмой... А я, Вой, слишком боюсь Ее... понимаешь?

- Понимаю, - кивнул Вой. Но Рыж видел, княжич не понимал. Или понимал не до конца.

- А еще я говорил тебе, что когда вижу Златославу... Эта боль невыносима...

В этот раз Вой ответил не сразу. А когда начал говорить, Рыж удивился:

- Жаль, ты сразу не признался мне в том, что она нравится тебе... Тогда, возможно, все было бы по-другому. - Княжич вздохнул. И добавил, - женившись на ней, я сделал стольких людей несчастными...

- Скольких? - встрепенулся Рыж. - Только меня...

Вой невесело улыбнулся.

- Тебя, - кивнул. - И Златославу... Я уверен, Рыж, ты ей тоже нравишься... Я же видел, как она смотрела на тебя, и как смотрела на меня. А еще Озару... И себя...

- Озару? - Рыж нахмурился. И спросил осторожно, - неужто не забыл?

Вой мотнул головой. И фыркнул:

- Не забыл. Засела, как заноза, в сердце...

Он похлопал по груди.

- Ладно, - княжич поднялся с топчана, на котором они сидели, и вздохнул, - пойду я... Надо еще с женой поговорить... Выспросить об том, кто мне в питье дурман подливал. Может знает она чего...

- Думаешь она? - нахмурился Рыж. И заступился, - она не могла, Вой...

- Сама может и не могла, - не стал спорить княжич. - А вот мой отец вполне мог и заставить. Ты же его знаешь. Хотя я не понимаю, зачем ему это...

Рыж пожал плечами. Он пока тоже не понимал зачем. Но он знает, у кого можно получить ответы на все вопросы. И ради Воя, готов придержать свой страх и прислушаться к Ее словам.

***

Возвращаться в свои покои Вою совсем не хотелось. Он немного постоял на крыльце, глядя на ворота крепости и вспоминая, как год назад увидел возок старого пекаря. И как решил потрясти яблоньку напоследок... Кто же знал, что все так обернется?

На душе было мерзко. Слишком резко свалилось на него все...

Нет, Вой и раньше знал, что отец без капли сомнения пожертвует Рыжем, если вдруг придется спасать жизнь наследника. Но как-то не задумывался об этом. Собственная смерть казалась ему нереальной и такой далекой, что и размышлять о ней не было никакой нужды.

А сейчас он вдруг осознал, каково все это время приходилось Рыжу. Он ведь тоже нисколько не сомневался в князе. Вой будто бы впервые увидел себя и свою жизнь с другой стороны. И сразу бросились в глаза те мелочи, которых он не замечал: Рыж ворчал как старая бабка каждый раз, когда княжич ввязывался в сомнительные приключения не потому, что хотел испортить ему жизнь, а потому, что беспокоился за нее гораздо больше самого Воя.

Рыж даже сбежать не мог... Отец не позволил бы ему уйти. Нашел и силой приволок бы обратно.

- Вой, сынок, - голос матери неожиданно прозвучавший из-за спины, заставил его вздрогнуть, - ты грустишь... Что-то случилось?

- Нет, - отозвался он. - Все хорошо, не беспокойся.

Она вышла на крыльцо и встала рядом. За три десятка лет она почти не изменилась, и была столь же красива, как и в тот день, когда отец встретил свою будущую жену. Чистая ханойская кровь молодила ее. Не зря же в народе говорили, что у ханойцев после юности сразу наступает старость. Да самых седин и женщины, и мужчины выглядели словно едва перешагнули детство. Сейчас княгиня походила на ровесницу Воя. Сестру, а не мать...

- Ты вернулась бы в терем...

Ему стало неловко. Ханойская принцесса, даже став женой хорумского князя, не приняла их порядки. И если во время торжественных церемоний, вроде встречи невесты сына, она шла навстречу отцу и надевала платье, положенное княгине, то в обычной жизни отец шел ей навстречу и позволял носить ханойский наряд.

Юная женщина в традиционных одеждах кочевых народов степей, ярких и обильно украшенных разноцветными лоскутами, камнями и кусочками меха, казалась совсем чужой среди сдержанных в одежде хорумцев. Как будто бы ее только-только пленили и привезли в Вартару.

Отцу это нравилось, наверное, он каждый раз чувствовал себя победителем, получившим расположение такой красавицы. А Воя подобная манера раздражала и взывала глухое недовольство. Он ненавидел ту часть себя, которая принадлежала чужому народу. В детстве даже пытался отмыть смуглую кожу добела, чтобы быть как все.

- Ты вернулась бы в терем, - повторил он, решив, что она не услышала, - смотри, как стражники на тебя глазеют.

Они и правда с интересом поглядывали на степную красавицу, забыв про свои обязанности.

Мать сдержано улыбнулась.

Если одежда ханойцев казалась чересчур разнуздана по сравнению с хорумскими платьями, то в части проявления чувств все было наоборот. Ханойские традиции прямо запрещали показывать кому-либо, что на самом деле твориться у них на душе, чтобы никто посторонний не смог проникнуть в их мысли.

- Пусть... За погляд денег не берут, - ответила она хорумской поговоркой. - А я может быть хочу с тобой поговорить...

- О чем? - Вой нечасто говорил с матерью, слишком разные интересы у молодого наследного княжича и княгини.

- Отец говорит, что ты сегодня сам не свой, - мать опять слегка дернула уголком губы, показывая улыбку. - Ты бы, сынок, не расстраивал отца... Он-то для тебя только самого лучшего хочет... Для тебя, да для рода нашего. Жену тебе подобрал самую лучшую. Умница, красавица, какой свет ни видывал. Воительница... Видела я, как она с тобой билась... И не говори, что победа в схватке тебе легко доставалась...

- Не скажу, - кивнул он. - Златослава меч в руках держать умеет.

- И не только меч... Слышала я, как отец твой говорил, будто она и в травах разбирается не хуже какой знахарки. Помнишь, в прошлом году пирогами ты отравился?

Вой нахмурился... Это что-то новое...

- Неужто не знал?! - по-прежнему безмятежно глядя в серое холодное небо, спросила мать, хотя по тону ее голоса он определил, что она удивлена, смущена и слегка испугана теми словами, что вырвались из ее рта.

- Не знал, - буркнул Вой... И сразу вспомнилось, что Рыж говорил про дурман... Мол, а не вештица ли тебя опаивает? Но, выходит, первой-то не вештицу обвинять стоит. Ей-то с чего травами баловаться, если у нее Тьма за спиной? Если чего надо, так только попросить стоит и все...

- Ох, и мне молчать надобно было, - покачала головой княгиня. - Не думала я, что Рыж тебе правду не открыл... Уж он-то знал, сам ходил к ней за отварами...

Рыж ходил к Златославе?!

- Не зря, видать, отец приятеля твоего с глаз долой отправил, - продолжала говорить она. Все так же глядя вглубь небесного простора. - Позаботился, чтоб Рыж с Златославой за твоей спиной недоброе не замыслили. В нем ведь тоже кровь княжеского рода... Ежели с отцом и с тобой что случится, так он запросто может царю поклониться и испросить позволения княжество принять в свои руки. И царь не откажет... Он-то до сих пор, говорят, ту огненную прелестницу, что мать Рыжа родила, с восторгом вспоминает... Говорит, никогда больше такой красоты не встреч...

- Рыж ходил к Златославе?! - перебил Вой мать.

И вроде бы только свечу назад говорил, что легко отдал бы невесту свою брату, но сейчас, когда узнал, что Рыж, имевший тайны от него, от Воя, и Златослава встречались за его спиной, такую ярость почуял, что готов был голыми руками с обоими расправиться.

- Ох, сынок, - отозвалась мать сокрушенно, - ты меня, глупую, не слушай! Я, поди, лишнего сболтнула... Ты лучше отца слушай. Он плохого не посоветует...

А Вой вдруг снова, как совсем недавно в комнате отца почуял, будто пространство вокруг него дрогнуло и зашевелилось. Теплая, чуть влажная Тьма окутывала его, запуская под одежду тонкие щупальца и мягко касаясь кожи. Будто хотела поддержать. Только в этот раз он точно знал, кому она хотела помочь.

Но в этот раз он не испугался и не дрогнул. Не вспомнил про Озару и сына. Не отступил. Слишком зол был на Рыжа...

***

После ухода вештицы, Златослава металась по опочивальне и не могла найти себе места. Чуяло сердце беду, колотилось, как сумасшедшее. И сынок взялся пяткой в низ живота колотить, причиняя дополнительную боль и заставляя переживать еще и о нем.

Только к вечеру улеглась тревога, успокоенная тем, что ничего не случилось. День близился к закату, в опочивальне стало сумрачно и прохладно. Княжна уж собиралась крикнуть девку, чтоб свечу зажгла да углей принесла для того, чтоб согреться. Но не успела, открыла дверь и нос к носу столкнулась с мужем...

И бухнуло сердце в самые кончики пальцев на ногах, стоило только заглянуть в черные, чернее ночи глаза Воя... Вот она беда, которая весь день покоя не давала...

Он молча втолкнул ее в опочивальню и захлопнул дверь. Да, так, что хлопнула она громко и пронзительно, будто самый опытный пастух кнутом щелкнул, сгоняя стадо.

- Вой, - испуганно выдохнула Златослава. Хотела спросить, мол, что случилось, но не смогла. Страх выжег глотку, превращая слова в мелкие острые песчинки, застрявшие в горле.

- Куда собралась?! - прошипел Вой. Не только цвет глаз его изменился, но и голос. Стал глуше и хрипотцой подернулся, будто простыл княжич, хлебнув водицы студеной.

- Девку позвать... - ответила, уже зная, что не поверит муж. Неизвестно чем провинилась она перед ним, а чуяла, что прощения мужниного ей во век не видать. - Свечу запалить...

Одна надежда и осталась, что не жену, так хоть дитя свое в чреве ее, Вой пожалеет. Потому, чуть дыша от нахлынувшего ужаса, чувствуя, как по спине побежала капля холодного пота... Будто кончиком пера по ложбинке позвоночника провели... положила ладонь на большой живот, который не мог скрыть самый просторный сарафан, и добавила:

- И углей горячий принести... Похолодало к вечеру. Мерзну. Как бы не заболеть. Дитя беречь надо... Скоро уж родиться...

Она попыталась улыбнуться, силой растянув в стороны уголки губ. Но даже не видя своего отражения поняла, как жалко и натужно выглядела это выглядело...

Вой расхохотался. Громко. Издевательски. Заставляя Златославу съежится еще сильнее. Тьма пугала.

- Сын родится, говоришь, - зашипел он прищурив глаза, отчего Тьма в его взгляде стала острой как любимый кинжал княжны, который она всегда носила с собой.

Который и сейчас прятался в потайном кармане ее сарафана. Быстро достать можно. Только глупо... Не испугается княжич. Он сейчас Тьмой одержим и ничего не видит и не слышит, коли видеть и слышать не хочет.

Златослава только слышала о таких... О вештах... Сама ни разу не видела.

Но дедушка рассказывал, что был у них в дружине воин один, что Тьме душу продал. И такой силы воин был, что мог один против целой армии выйти и победить. Мечами его рубили, стрелами в упор расстреливали, а он все одно — вперед пер, ничего не замечая, от ножей метательных, будто от мух отмахиваясь. Тьма в нем жизнь поддерживать станет, Она же и раны залечит почти мгновенно, и силу дарует, такую, что обычному человеку и не снилось,будто наяву услышала голос деда.

Правда и плату за такую силу Тьма берет высокую. Не остановить воина такого, пока хоть один враг живым остался. Всех без разбора убивает: и тех, кто с мечом на него вышел, и тех, кто в кустах спрятался... Ни стариков, ни баб, ни детей малых не щадит. И остается после него пустая земля кровью обильно политая.

А сейчас супротив него не армия вражеская стоит, а беременная баба, пусть и знающая, как с кинжалом управляться.

Потому отступила княжна. Голову склонила, покорность и почтение мужу выказывая, и ответила как на духу:

- По всем приметам сына я ношу. И красота моя женская только больше стала. И тянет меня на соленое и кислое, а не сладкое. И живот у меня острый...

Говорила и чуяла, что не то говорит. Не успокаивают слова ее Воя, а будто бы, наоборот, гнев его подпитывают, сильнее погружая в пучину безумия. Потому и замолчала... Под правой коленкой забилась задрожала жилка. А сердце вовсе биться перестало. Замерло в груди, застыло, хотя только что грохотало, что молот кузнечный, заставляя кровь оглушающе пульсировать в ушах.

Потому и услышала тихий шепот княжича...

- Сын, говоришь, родиться... А чей? Мой, али полюбовника твоего? Брата моего кровного?.. Думала обмануть меня сможешь?.. Думала не узнаю, что ты, сучка течная, тайком от мужа на конюшню бегаешь? А чтоб я тебе не мешался, дурманом меня травишь?

Перед глазами у Златославы потемнело... Схлынула кровь, оставляя после себя потусторонний холод. Зазнобило княжну. Грудь сжало будто в тиски. Не вдохнуть ни выдохнуть.

- Не знаю, чьим наговорам ты поверил, - прохрипела из последних сил. - А я чиста перед тобой, муж мой... Никогда с другим не была... Никому, кроме тебя, не позволяла тела своего коснуться. Твой это сын. Жизнью своей ответить могу...

Вой оскалился:

- Жизнью, говоришь?..

И тут же почуяла Златослава, как нечто незримое, но очень сильное, схватило ее за горло. Сжало... Слегка, не напрягаясь, будто пугая только... А почудилось княжне, будто слышит она, как кости в шее хрустят, рассыпаясь в крошку. Но все же сумела вытолкнуть последнее слово прежде, чем потеряла сознание:

- Жизнью...

Тьма радостно захохотала и швырнула обмякшее тело женщины на лавку.

- Осторожнее, - Вой нахмурился, и постарался приструнить Тьму. Убивать Златославу своего ребенка в его планы не входило. Едва коснувшись Тьмой, княжич узнал: не врала ему княжна. И вправду никто, кроме него, жены не касался. И сын, от его семени зачатый, родиться скоро...

Тьма неохотно отступила и вернулась к нему, сворачиваясь в жесткий и колючий клубок в солнечном сплетении. Ни вдохнуть. Ни разогнуться...

Она помогла ему... А он...

А Вой внезапно понял, Ей не нужна правда... Она желает крови... И если он не даст Ей то, что Она хочет, то она возьмет сама... И эта будет так кровь, что течет в его жилах.

Глава 5

Вой дал Ей то, чего Она хотела.

Когда Тьма насытилась и ушла, оставляя после себя незнакомое сосущее чувство в солнечном сплетении, княжич прислонился к плетеной из камыша стенке овчарни и выдохнул... Все тело мелко дрожало, реальность плыла, от запаха и вкуса крови мутило, а мокрую, липкую одежду захотелось снять прямо тут, но противная слабость окутала его. Больше всего хотелось упасть и уснуть на соломе обильно политой кровью невинных овец.

Он медленно поднял голову, чувствуя, как трясет ею, будто столетний старец. Взглянул перед собой... Ночная темнота не помешала ему увидеть валяющихся вокруг него животных, растерзанных его руками.

И закусил губу, ощущая, как жар приближающихся слез, опалил дыхание. В последний раз он плакал давным-давно, в раннем детстве. Когда внезапно, без всяких причин погибла его любимая собака, которую отец подарил ему в день рождения. Какой-то зверь пробрался в крепость и разорвал ее в клочья.

Точно так же, как сейчас он убил две сотни отцовских овец... А может и больше...

Они так кричали... Метались по овчаре и отчаянно блеяли, умоляя о жалости.

Княжич влажно шмыгнул носом и вытер набухшие от слез глаза мокрой ладонью, чувствуя кровь и на лице тоже.

Ему приходилось убивать врагов в бою. Пусть это и было всего один раз, когда он служил на границе хорумского царства.

Он никогда не признался бы никому в таком позоре, но тогда он с трудом пережил ту боль, которая завладела его сердцем. Ему пришлось убить ханойца, решившего под покровом темноты пробраться в хорумскую крепость, чтобы потравить людей. Нет, умом Вой понимал, что поступил правильно. Если бы он не убил лазутчика, то погибли бы и он сам, и его товарищи. Однако никакие доводы разума не смогли успокоить его душу, и он не мог простить себя за содеянное. Именно поэтому он пошел на поводу отца, когда тот решил впихнуть сына в полк царской охраны. Ему не хотелось однажды подвести своих товарищей, не сумев еще раз вонзить кинжал в тело человека.

Ему приходилось охотиться и резать животных. Их смерть была привычной и незаметной. Он человек, а они его пища...

Но сейчас княжич чувствовал себя так, как будто бы эти проклятые овцы были людьми... Как будто бы каждая из этих проклятых животных была человеком!

Может быть потому, что он помнил: когда желание Тьмы вкусить кровь стало нестерпимым, он едва нашел силы, чтобы выйти из терема и добраться до овчарни. Еще немного и на месте каждой убитой овцы на самом деле оказался бы человек. Из тех, кто служил их семье в крепости...

Чтобы хоть немного прийти в себя Вою потребовалось не меньше свечи. Все это время он так и простоял, опираясь в стену. Слезы лились, и он вытирал их ладонью, плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он оплакивал каждую принесенную Тьме жертву, понимая, что в следующий раз он может и не справится с искушение убивать всех, кто попался ему на глаза.

Но как избавиться от Тьмы он не знал. Он по-прежнему чувствовал ее... Сытая и довольная Она задремала, свернувшись плотным клубком в середине груди так, где заканчиваются ребра...

И Вой не знал, когда она проснется снова.

В опочивальню княжич вернулся на рассвете. После того, как заглянул в мыльню и смыл с себя подохшую кровь. Окровавленную одежду он сжег в топке, когда грел воду...

Он слегка пошатывался... Златослава спала, всхлипывая во сне. А Вой ощутил острую, как шило жалость. Он помнил, как чуть не убил ее. Ее и своего сына... Еще немного и они стали бы первыми жертвами Ее жажды.

На столе стоял кувшин с питьем... Вой плеснул отвар в кружку, хлебнул, чувствуя знакомый привкус дурмана. Усмехнулся невесело. Вот и найден отравитель.

И выпил все до дна. Лучше жить в призрачной нереальности, чем снова и снова видеть перед собой людей с перерезанным горлом. Людей, которых он мог бы убить, если бы не удержал, вселившуюся в него Тьму... И, которых, возможно, убьет очень скоро...

Как ни странно, утром все стало не таким страшным. Воспоминания подернулись пеленой забвения. Пролитая кровь стала казаться не настоящей. Будто бы скоморохи устроили представление и облили все вокруг охряной водой.

Тьме дурман тоже пришелся не по вкусу. Она исчезла, оставляя после себя пустоту, которая ощущалась почти физически. Если бы не отвар, подавляющий волю и желание, Вой постарался бы избавиться от этого неприятного ощущения. Позвал бы Ее снова. Может быть.

Но сейчас он велел принести хлебного вина и крепкого пива. Побольше...

***

- Позволь мне потревожить тебя, муж мой, - Тенгюль осторожно заглянула в его опочивальню. - Я не займу много времени...

Князь улыбнулся и отбросил перо. Письмо можно написать и позже. Дела подождут, если его любимая жена пришла в его покои. Такое редко случалось.

По ханойским традициям жены жили в отдельно от мужа, в своих шатрах. И муж, выбирая, с кем провести ночь, приходил к своей избраннице, чтобы утром снова уйти в свой, мужской шатер. И хотя князь предпочел бы, чтобы жена всегда была рядом, он уважал ее желания сохранить память о своих корнях. Поэтому опочивальни у них были отдельные, пусть князь каждую ночь приходил к Тенгюль.

- Входи, родная, - он вскочил с лавки и, взяв жену за руку, провел ее в комнату. Сама она так и стояла бы на пороге. Усадил на лавку рядом с собой и спросил, - что ты хотела попросить у меня, любимая жена?

Тенгюль вздохнула и опустила лицо. Наедине с ним она никогда не скрывала своих чувств, показывая свое доверие. И сейчас князь сразу понял, что она чем-то очень сильно расстроена...

- Говори, - нахмурился он, - я обещаю, что сделаю все, что пожелаешь, чтобы улыбка вернулась на твое лицо, ночной цветок моей жизни...

За многие лета счастливой совместной жизни, он почти привык плести кружева из слов, как это было принято у ханойцев. И говорил почти не задумываясь.

- Меня беспокоит наш сын, - снова тяжело вздохнула Тенгюль, имя которой и переводилось с ханойского как Ночной цветок.

Князь ответил не сразу... Он понял о чем говорит жена. Ему уже доложили о побоище, устроенном Воем в овчарне. Он уже вызвал сына, чтобы спросить, какого лешего он порезал целую отару тонкорунных овец, которых он совсем недавно закупил за огромные деньги на развод, надеясь поправить финансовое положение княжества. Шерсть этих овец ценилась на вес золота.

Но Вой только отмахнулся от его претензий. Он был так пьян, что вряд ли, вообще, понял, о чем его спросили.