Юродь. Дочь пекаря

Глава 1

Пекарня старого Абсея славилась пирогами на всю Вартару.

Большие круглые ватрушки со сливочно-жёлтым, щедро сдобренным желтками творогом. Поверх Абсей раскладывал засахаренные ягоды и фрукты, сиявшие будто каменья драгоценные.

Тяжёлые, сытные кулебяки с начинками, прослоёнными толстыми, ноздревато-пышными блинами. Одним куском наешься так, что завязки на штанах распускать придется.

Расстегаи, края которых будто лопались прямо в печи от распирающего нутро пирога рыбного фарша.

Высокие свадебные курники украшенные искусно вырезанными цветами и листьями... Пекарю удавалось всё.

Но особую любовь горожан сыскали небольшие мягкие булочки-витушки с медово-маковой начинкой. Сам князь Баграт, хозяин всех земель вокруг Вартары и самого города, не брезговал полакомиться сладкой сдобой из пекарни Абсея.

Дабы уважить господина, старик каждое утро самолично доставлял выпечку князю на завтрак. Благо вставали в княжьем тереме поздно, когда рабочий люд похлёбку к обеду стряпал.

- Озара, ты всё приготовила? - Абсей кряхтя сполз с печи.

Сорванная десять лет назад спина с каждым годом болела всё сильнее. Мази и притирания, на покупку которых Абсей не скупился, приносили временное облегчение. А сырыми осенними днями, когда дожди сыпали мелкой пылью с утра и до самого вечера, не помогали вовсе.

Никто во всём городе не догадывался: около двух лет назад место старого пекаря у печи заняла дочка, Озара. Сам Абсей ослаб и не мог вымесить тесто, не свалившись на следующий день в горячке. Подмену приходилось скрывать, дабы не смущать горожан и не отваживать покупателей. Не женское это дело — тесто месить, да хлеба печти... И того уж слишком, что девица немужняя в лавке пирогами торгует.

- Да, батюшка, всё готово, - отозвалась Озара.

Закутала последнюю ватрушку в плотное льняное полотно, осторожно, чтоб не смялось, положила свёрток в просторную ивовую корзинку, купленную как раз для такого случая.

- Добро, - кивнул Абсей.

Кряхтя и поддерживая рукой поясницу, добрался до порога. Накинул старый, но целый и опрятный кафтан. С тоской вздохнул. До княжеского двора версты две по осеннему бездорожью. Да с больной спиной...

- Батюшка, - Озара подала отцу кушак, упавший на пол с деревянного крючка, - как же ты поедешь? Погода как разыгралась. Заболеешь не ровён час.

Абсей покачал головой. Нельзя ему хворать. Коли помрёт, так кто об Озаре позаботится? Жениха подходящего подберёт, свадьбу сыграет? Но и господина обижать негоже. Осерчает, беда будет. Скор на расправу князь. Коли что не по нутру, так сразу на плаху.

Заглянул Абсей в корзинку, проверил, чтоб Озарушка не позабыла чего. Дочка-то у него, коли с другими сравнивать, и красивая, и разумная, да по молодости одни женихи в голове. Особливо Тишка, сын портного с соседней улицы. Работящий парень, хороший, хотя и не красавец. Но с лица же воду не пить.

А Абсей и не против, чтобы сладилось у молодых. Озарушка в следующий год в возраст войдёт, поженятся.

И угораздило государя три лета назад повелеть, чтоб девки лишь с осьмнадцати лет невестились! Где видано-то такое? Кабы не указ царский, так была бы Озарушка и замужем, и с дитём на руках али под сердцем. Раньше-то дочери лет в пятнадцать свадебный наряд примеряли, а после семнадцати перезрелки в одиночестве куковали. Чуток не успела Озарка, чтоб замуж выйти. Годка не хватило...

Абсей сокрушённо вздохнул, да аккуратно пробежал пальцами по узлам. Пироги-то он и не глядя определить мог.

Ничего не забыла дочка. Всё как надо сложила в корзинку. И кулебяку о пяти слоях с визигой и осетровыми щёчками, кашей гречневой, жареными грибочками с лучком, яйцами рублеными и пером зелёным, луковым. И большие, с тарелку, расстегаи с рыбным фаршем, ломтиками осетрины и налимьей печёнкой. И ватрушки сладкие с творогом и маслом топлёным, да поверху с яркими пятнами рубиновой вишни, сорок дней на вине настоянной. И те самые витушки медово-маковые, мелкие, чтоб на один зуб, да мягкие, как перо лебяжье. Никому в Вартаре такие не удавались... А старый князь их любил.

Тяжела ноша, а деваться некуда. Везти надо. Поднял корзину и, крякнув от натуги и боли, тонкой стрелой пронзившей всё тело от макушки до пяток, чуть на пироги княжьи не повалился. Едва на ногах устоял, глаза от напряжения выпучив.

- Батюшка, - ахнула Озара, к отцу кинулась. Корзинку из рук выхватила, а самого до лавки проводила, усадила со всем почтением. А потом бровки нахмурила, руки в бока упёрла, ни дать ни взять жена-покойница, Матренушка любимая, и заявила, - ты, батюшка, болезный нынче. Так что я сама к князю пироги повезу. А ты притираниями намажься, пояс из собачьей шерсти на спину повяжи, да на печи лежи грейся, - и так быстро на себя душегрею стёганную накинула, корзину схватила, из избы выскочила, что Абсей и слова сказать не успел.

Покачал головой Абсей... Шустрая девка. Негоже так. Девка должна тихой, скромной да покорной быть. Отца-мать слушать и не прекословить. А не пироги на продажу печти, в лавке торговать и ещё и развозом заниматься... Нельзя помирать ему, никак нельзя. Вот как дочь за Тишку замуж отдаст, да мужа молодого заместо себя за Озаркой приглядывать оставит, так и покой вечный придет.

***

Мелкий, тягучий и противный дождь стучал по кожаному пологу крытого кузовка. Дорогу от сырости развезло, колеса вязли в мокрой топкой глине, накручивая на обод комки грязи. Озара недовольно хмурилась, куталась в толстый шерстяной платок, прячась от осенней промозглой сырости, и подгоняла кроткую пегую лошадку Кишку(*кИшку). Старая кляча, рывком выдергивая ноги из грязи и рискуя потерять подковы, брела по узкой дороге. Когда вернутся домой, надо будет проверить копыта. Если что к кузнецу Кишку свести...

Озара нахмурилась. К кузнецу, на другую улицу, идти не хотелось. Там по соседству жил Тихомир, сын отцовского приятеля, который вбил себе в голову, что она, Озарка, невеста его будущая. И никак не отвадить парня было, очень уж отцу «жених» нравился. Только ей самой Тишка не по нраву был. Скучный он. Как заговорит, так все про ткани, фасоны и нитки... А ей хотелось чего-то большего. Особенного, волнующего... Например, пусть бы красивый и благородный воин в нее влюбился. Комплименты говорил, руки целовал и в чувствах признавался. Как в книжках.

Вздохнула... Тосклива дорога-то. Из-за дождя носа наружу высунуть нельзя, только и видишь, что клочок унылого серого неба, покрытого плесенью туч, над обвисшим от старости крупом Кишки. Да, и там, за пологом, и смотреть-то нечего. Поля вдоль дороги убраны давно. Лишь старая, пегая от сырости стерня скошенной ржи все еще топорщится, словно щетина на лице дядьки Милослава — отца Тишкиного.

Княжий терем располагался чуть в стороне от города. Когда-то и сам город был там, на горушке, но больше двух веков назад, во время войны, деревянные стены сгорели, и народ переехал на новое место, в низинку, поближе к воде. Чтоб избы от огня защитить. Но князь, вернувшись в родные земли, переселяться не захотел и построил каменную крепость прямо там, где раньше были деревянные хоромы.

Озара бросила поводья, позволяя Кишке идти так, как ей вздумается, достала из-за пазухи потрепанную книжицу и открыла страницу, заложенную соломинкой. Читала она медленно, водя пальцем по страницам и шевеля губами. То и дело попадались незнакомые слова, которые она произносила вслух по слогам, словно пробуя их на вкус. Как начинку для пирога.

Смысл каких-то слов она угадывала, находя им замену в привычном просторечии. А значение других так и оставалось загадкой. Такие слова Озара подчеркивала ногтем, надеясь, когда-нибудь узнать, что же они значат. Когда-нибудь... Книжку она от отца прятала. Если он узнает, что старуха, вдова солдатская, к которой дочь все детство бегала по хозяйству помогать, читать ее научила, да манерам господским, то осерчает страшно.

И то верно, ни к чему девке такая наука. Стирать, готовить, убирать умеет и ладно. А все остальное к бедам и горестям. Вот не умела бы Озара читать, не знала бы, какой настоящая любовь бывает, так и Тишка бы ей за счастье был. А что? Семья хорошая, небедная, работящая. И Тишка не бесталанный, еще в прошлом году мастерство свое в артели портняжьей подтвердил, даром что едва третий десяток разменял. За таким всю жизнь будешь спокойно жить. Как сыр в масле кататься.

Озара вздохнула и закрыла книжку... Читать не получалось. Из-за нависших черно-фиолетовых туч было слишком темно, и крючковатые буквы, цепляясь друг за друга, прятались от ее взгляда, превращаясь в незнакомые закорючки. Как-то Озара на ярмонке книжку с такими загогулинами видела. Торговец сказал, что в это ханойские глифы, коими хайноцы целые слова обозначают. И глиф тех столько, что Озаре и за неделю не сосчитать: пальцев на руках и ногах не хватит. И своих, и отцовских, и Тишкиных...

А думы-то опять на «жениха» перекинулись. Ох, и боялась Озара, что отец волей своей, за Тишку замуж ее отдаст. И не поделать же ничего. Не посмеет она отца ослушаться. Так что остался ей годик всего один свободной побегать. Помечтать о несбыточном, о рыцаре на белом коне, который девиц в книжках от драконьего плена спасает, в уста сахарные целует. И от мечты такой сердечко Озаркино сладко замирало, а дух от смущения перехватывало...

Ну, куда уж Тишке с его нитками супротив рыцаря-то?

***

Княжий терем прятался высокими, сложенными из серых, гранитных блоков, стенами крепости. Снаружи они сверкали неопрятными свежими заплатами. Не далече как неделю назад князь мужиков собирал на помочь. Осень в этом году выдалась холодная, сырая, а значит пятна так и останутся видны до самой весны, пока теплое солнце не высушит всю влагу.

Уж два века прошло, как государь земли соседние захватил. И стала Вартара из пограничного городка сердцем Хорумского царства. Но княжий род все о ворогах беспокоился, и крепость свою в порядке держал.

Два раза в год, по весне и по осени, всех мужиков, что на княжьей земле живут, для работ созывали. Ров почистить, глину с известью пережечь, а потом смесью этой стены внешние залатать. Чтоб ни скола не осталось, ни выемки маленькой, и вражине проклятому не подняться наверх было. Зато все мужики Вартары знали: в случае чего и для них, и для их семей найдется место, ломоть хлеба и кружка воды в крепости княжьей.

Чем ближе подъезжала Озара к глубокому рву, опоясывающему крепость, тем сильнее нависали над возком каменные стены, закрывая собой все видимое пространство и пугая своей суровой холодностью.

Как будто бы сам князь смотрит на тебя свысока.

Озарка мелкая еще была, пришел в Вартару черный мор. Она и матери своей, что в ту лихую годину померла, не запомнила. А вот взгляд князя, когда он город объезжал да в каждый дом заглядывал, в память дитячью намертво впечатался. Холодный, серый, под кустистыми бровями... Высокий... Страшный... Точь-в-точь, как стены эти.

- Озарка, ты что ль? - удивленный голос дядьки Добромира заставил вздрогнуть. Отмерла Озара, на сродственника дальнего пустыми глазами взглянула. Кивнула. - А где батька-то? Почто сам не приехал?

- Спину заломило, холодно же , сыро. У печи сегодня наработался уж, надорвался, - привычно соврала она и прокашлялась, погоняя хрипоту.

- Добро, - кивнул дядька Добромир и махнул рукой дорогу указывая, - сюда поезжай. Возле кухни погоди, как выйдут к тебе. Сама с возка ни ногой. Поняла? У нас здесь парни лихие, как набегут, рожки да ножки от тебя останутся.

И вроде же пошутил, да сердечко Озакрино с испугу застучало. Зябко стало. А то и, правда, набегут? Кивнула она дядьке. Мол, поняла, что же не понять-то. Плечами дернула, жуть прогоняя:

- Н-но, - вожжами лошадь хлестнула. И голос-то писклявый вышел. Будто комар голодный под ухом зазвенит.

А как во двор заехали, так и застыла рот открыв...

От ворот сразу две дороги вели. Одна широкая, каменная, словно продолжение моста через ров перекинутого. Вторая узкая, едва возок протиснется, и такая же грязная, как у них в городе.

Широкая дорога у крыльца высокого заканчивалась. И на ступеньках-то сам князь стоял... Уж как Озара его издалека углядела, неведомо. А вот уверена была, что князь это, а не воин какой. Даже кафтан черный золотом по обшлагу вышитый, усмотреть успела, бороду седую, да глаза те самые... серые, холодные...

И так жутко было в крепость ехать по первому разу, а тут еще и дядька Добромир пугалку рассказал, и самого князя встретила. Замерла Озарка с вожжами в руках. Совсем забыла куда править надобно. Глазоньки выпучила на князя. Не оторваться.

Лошадь хоть скотина и глупая, а работу свою знала. Сама по узкой дорожке пошла на задворки. Для Кишки-то работа привычная. Она получше хозяйки знает, что делать надо. Довезла возок аккурат до кухни и встала как вкопанная.

А как сам старый князь с глаз пропал, так отпустило Озару. Задышала девица, расслабилась. Не заметил князь, что вместо Абсея девка приехала. Не осерчал.

Озара-то наставления дядьки Добромира чутка запомнила. Потому и высовываться не стала. Застыла внутри без движения, чтоб парни лихие девку в возке не заметили. Может и зря дядька на парней наговаривал, да только что-то проверять охоты не было. Лучше подождать, как велено. Небось, и правда, стряпуха сама за пирогами придет. Ох, и страшно! А вдруг еще и князю кто нажалуется, что Абсей самолично не явился, князя не уважил? Может и не будет ничего, а все равно боязно.

Сидела она, ждала, да только никто так и не появился, корзину со сдобой не забрал. Уж забеспокоилась. И только хотела из возка выглянуть, как голоса рядом послышались. Мужские. Веселые. И все ближе и ближе подходят. Даже дождь с новой силой по пологу прыснувший, шаги уже не заглушил, не спрятал.

- Эй, Вой, глянь, - крикнул кто-то, - Абсей пирогов привез. Погодь, заберу...

Шум шагов стал громче и в возок к насмерть перепуганной Озаре заглянул парень. Веселый, рыжий и мокрый, как пес Тишкин, волосья ко лбу прилипли, а на лице веснушки, будто крошки хлебные на щеки просыпались. Как Озару увидел, так еще шире в улыбке расплылся:

- О-о-о! - заорал радостно, - Вой, глянь-ка, кто тут у нас!

Озарка с испугу-то вся сжалась. Вылупилась на рыжего не моргая, слова сказать не может.

- Рыж, - захохотал второй, - неужто так перепил, что Абсея не признал?!

И снова грязь под ногами захлюпала, выдавая приближение еще одного парня. И сразу же, сбоку, с другой стороны, над Кишкиным крупом, загораживая плесневелое небо, появилась еще одна голова. Серые глаза, спокойные, уверенные... Такие знакомые, аж дыхание сперло.

- Хм, - хмыкнул княжич, - и вправду, красавица. Как звать тебя, девица?

Глава 2

Девица, сидевшая в возке на самом деле были премиленькая. Глазищи синие, ресницы, как опахала, что отцу купцы заморские поднесли в подарок. Губы пухлые, сладкие... Так и хочется лизнуть их, как сахарную голову, в детстве.

Парень быстро пробежал по ей взглядом. Абсей бедняком не был, и дочь свою не обижал. И душегрея на ней новая, с вышивкой, не у всякой горожанки такая есть; и сапожок, что из под юбки вокруг раскинутой, слегка выглядывал, ношеный, но совсем не старый; и платок яркий, на деревенский манер повязанный, еще цвет под дождем и снегом не потерял. А из-под платка прядь волос светло-русых выбилась. Спиралькой завилась и торчит... как дымок в зимнюю ночь.

Вой улыбнулся... Кажется, они с Рыжем напугали девчонку. Онемела, сидит опахалами машет, а на щеках пятна розовые все ярче и ярче становятся. Сейчас бы ладони холодные приложить, чтоб успокоить. Вой мгновенно ощутил гибкое тело в своих руках. Аж самого жар опалил.

- Чего молчишь? - хохотнул Рыж, чувствительно приложив замершего княжича локтем в бочину. - Отвечай, коли сам княжич с тобой разговаривает!

Ох, и зря Рыж это сказал. Девка вспыхнула как маков цвет, голову опустила, ладошку вскинула, рукавом прикрылась. Теперь от нее точно ни слова не добьешься. Вой усмехнулся. Надо же какая у Абсея дочь недотрога. В груди влажно забухало сердце, сгоняя кровь вниз. Не то, чтоб Вой хотел развлечься. Но не пропадать же добру? Раз уж отец настоял, чтоб сын в родном доме погостил. Как раз хватит времени за девкой приударить. Этой простушке много ли надо? Не княжна же, а всего лишь дочь пекаря.

- Не бойся, девица, - мягко улыбнулся он. Рыж сразу все понял, громко хохотнул, еще раз ткнул локтем и свалил с корзинкой печева, оставляя их наедине. - Я тебя не обижу. Меня Вой звать. Княжич я. А тебя как величают?

Девица руку слегка опустила, взглянула на на него несмело. Ни дать ни взять бельчонок испуганный.

- Озара, - прошептала. Так тихо, что и не услышал он.

- Как? - переспросил.

- Озара, - повторила она тоненько. Точь-в-точь колокольчик махонький зазвенел. - Я пекаря Абсея дочь.

- Красивое у тебя имя, Озара, - Вой кивнул, да на лошадиный круп оперся.

Устал. Сегодня воевода отцовский их с Рыжем по полю вволю погонял, проверяя, как молодая поросль науку воинскую усвоила. А то в царском войске фамилию опозорят. И невдомек воеводе, что во дворце царском служба совсем другая. Никто там на мечах не бьется, копья на скаку не кидает. Главное выправка и бляха до блеска начищенная.

Хорошо хоть дождь с утра... Иначе как после бани бы распарило его. Вся морда красная была бы. Как девицу с таким лицом охмурять?

Вой провел ладонью по волосам, чувствуя, как холодная вода, потекла за шиворот насквозь мокрой рубахи. Повел плечами... Проклятый дождь!

- И сама ты, Озарушка, красивая, - улыбнулся как можно шире Вой, зубы белый и ровные показывая, - приедешь завтра, привезешь мне пирог с зайчатиной? Очень уж они отцу твоему удаются... А если из твоих рук пирог получу, так все сам съем, ни с кем не поделюсь.

Девица клюнула на нехитрый комплимент. Опустила руку и несмело улыбнулась. И эта улыбка вспыхнула в ее глубоких, как дно колодца, глазах, как солнце, согревая Воя. Словно не осенняя хмарь вокруг, а пекло летнее.

- Привезу, - кивнула. И нахмурилась, - батюшка болен. Не встает почти.

И прежде чем Вой успел сообразить что сказать, само собой вырвалось:

- Может помочь чем? Хочешь вештицу к нему отправлю?

Зазвенел колокольчик весело и задорно.

Смеялась Озара как-то по-особенному. Никогда Вой не видел, чтоб девицам так смех к лицу был. Залюбовался невольно. Да, и она словно невзначай на Воя поглядывала. И щечки ее при этом все розовее становились. Будто яблочки на дереве созревали.

- Нет, не надо. Боюсь, батюшку моего удар хватит, коли вештица княжья его лечить придет, - прыснула смехом, ладошкой прикрываясь.

Вой расхохотался. А девица не смотри, что скромница, а на язычок острая.

- Тогда пусть вештица над моим отцом колдовство творит, - улыбнулся он, - а ты завтра приезжай. Я сам тебя встречу, чтоб никто мой пирог с зайчатиной не забрал...

Он подмигнул ей, получив в ответ смущенную улыбку и опущенный взгляд.

***

Домой Озара летела, как на крыльях. А все потому, что улыбка княжича, как солнце весь мир для нее освещала. Дождь света его испугался, да исчез, как ни бывало. И даже хмурая осень стала вдруг совсем другой: красивой, позолотой лесов по горизонту украшенной. Будто вышивка по краю рубахи. И плесень с неба куда-то делась. И теперь оттуда, сверху, глядели на Озару серые глаза Воя. Добрые, ласковые, и такие теплые, что душегрею распахнула, чтоб не сопреть. Но все равно жарко в груди было. Озарка воздух ртом хватала, глубоко дыша, чтоб жар нутряной выгнать. И то не помогало. Будто воздух осенний, сыростью и грибами пропахший, до нутра не доходил. Никак надышаться не могла.

И так уж свербело в одном месте поделиться с кем-нибудь встречей негаданной, что Озара решилась Всеславу навестить, подружку закадычную. Когда-то рядом они жили, по-соседству. Все детство вместе: и в огород, и в луга по грибы-ягоды, и на речку белье полоскать. Бывало и обед готовили вместе, а потом Озарка щи, да кашу в чугунок складывала и тайком на кухню тащила. Вроде как дома сготовила.

Но три года назад Всеслава замуж вышла. Она-то старше на год, как раз успела до царского указа. И в семью к мужу своему переехала. Далеко, на другой конец Вартары. С той поры подружки редко виделись. Абсей совсем плох стал, и Озара с раннего утра в пекарне занята, а у Всеславы заботы другие, семейные. Свекрови угоди, свекру на глаза не попадайся лишний раз, мужу не прекословь... А потом, как дочка родилась, так и вовсе не до бесед стало. Крутилась Всеслава, как белка в колесе с утра раннего до позднего вечера.

Как в город вошли, Кишка хотела было домой рвануть, но Озара вожжи натянула, да заставила лошадку с пути привычного свернуть. Подъехала к дому свекра Всеславиного, повод на столбик у ворот накинула, в сени вбежала.

- Всеслава! - закричала с порога, - Всеслава!

- Да, что ты орешь, оглашенная, дите разбудишь, - из теплой темноты избы зашипела на Озарку злобная змеюка-свекровушка. Ох, и доставалось от нее Всеславушке. Не раз она подружке тайком жаловалась, что карга старая проходу невестке не дает. Во все огрехи случайные тычет так, будто небо на землю упадет от блина сожженного, или пирога пригорелого. - В конюшне она, скотину обихаживает. У нас надысь первотелка на вилы напоролась, пронесло, не подохла. Ток теперь не встает. А все Всеславка твоя! Навоз убрала, а вилы бросила...

Старуха еще что-то бормотала, обвиняя нерадивую невестку, но Озарка ее уже не слушала, в конюшню рванула. Так даже лучше. Без лишних ушей можно будет новостью радостной поделиться. Губы невольно расплылись в широкой улыбке. А с неба опять княжич на нее взглянул. Ох, и заколотилось сердечко-то!

Озарка быстрее в темноту конюшни нырнула, чтоб от самой себя смущение, на щеках полыхнувшее, спрятать. Потому и задержалась, не стала Всеславу звать. А потом странное услышала... Вроде пыхтит кто... И стонет... Не сразу догадалась, Озара, что происходит, а как поняла, так пуще ветра из конюшни выскочила. Ох, и стыдобушка-то! Еще не хватало за супружескими делами подглядывать. Пусть и нечаянно.

- Ты чего, Озарка, тут делаешь? - у конюшни встретил ее хмурый Ратко, муж Всеславы. - Почто опять пришла Всеславку мою от работы отвлекать. Матушка жалуется, ты на жену мою плохо влияешь. Где ж видано-то девка семнадцати лет все немужняя бегает.

Помертвела Озарка. Застыла, в ужасе на Ратко глядя. Ведь ежели он тут, то с кем там подруга, на сеновале?

- Чего вылупилась? Все глазья проглядишь, - буркнул он недовольно и заорал, - Всеславка! Подь сюды, дурында! Живо давай, а то вожжами по спине получишь!

Зашебуршала позади солома у порога бестолково рассыпанная, выскочила Всеславка, на ходу фартук поправляя, да на супружника своего накинулась, звонко заголосила, руки в бока уперев и пузо беременное вперед выставив:

- Чего орешь, как прокаженный! Тута я! Все утро возле первотелки сижу, как матерь твоя велела! Ишь, разорался, вожжами грозит... Сперва сам скажи, где с вечера шлялся? Думаешь, не знаю, что домой с петухами вернулся?

Словно не видела, что Озара тут стоит и все слышит.

Такого оскорбления Ратко стерпеть не смог. С кулаками на жену кинулся, Озарку в сторону оттолкнув, так, что она на дорожке размокшей поскользнулась, да об стену конюшни ударилась. Завизжала Всеслава, заголосила, слезами заливаться стала. Да все одно, поколотил ее муженек, от души кулаки об тело женкино почесал, на землю сырую да грязную уронил, пнул пару раз, сплюнул и, перешагнув, через супружницу в дом ушел.

- Всеслава, - кинула Озара к подруге, помогая поднять, - а, что ж такое деется-то?! Да, как он может руку на тебя поднимать, коли ты опять дитя его под сердцем носишь?! Не по-людски это!

Всеслава, тяжело поднялась на ног. Ее шатало. Грязная понева сбилась комом, белоснежный фартук покрылся серо-черно-красными пятнами. Из разбитой губы крупными каплями бежала кровь. Озара в ужасе уставилась на опухшее лицо подруги. Оба глаза Всеславы были подбиты. Один светился фиолетово-черным, а второй — отливал желтизной.

- Всеслава, - прошептала Озара, не в силах вымолвить ни слова.