- -
- 100%
- +
Ерофей, тощий, еще худее Васусия, старичок еле волочил ноги. Он безразлично выслушал бабку, кивнул, взял пустое ведро и потащился к колодцу.
Вот, кажется, кто сейчас занимает то место в работном доме, на которое бабка Паша хотела определить меня. Сейчас она нарочито охала и смотрела на меня с ненавистью. Надо быть настороже. И забрать ключ от кладовки, пока мое добро не пошло в оплату моей дерзости. Ключ бабка отдала, хотя и засопела недовольно.
До обеда я возилась со своей киркой. Той, что выбрала себе сама.
Выволокла ее во двор работного дома, с помощью Ерофея и бабы Паши. Безжалостно выбросила сальные, вонючие тряпки, которые лежали внутри, краем глаза заметив, как быстро их прибрал Ерофей.
Скинула шубку, чтобы не замарать, повесила ее на подходящий сучок на входе, ошпарила и отскоблила кирку до чистого дерева. Кипяток мне принес Ерофей из прачечной. Как и старый, тупой нож, и кусок мягкого, вонючего, хозяйственного мыла, которое здесь использовали для стирки и уборки.
Пока чистая, почти, как новая, кирка проветривалась во дворе, окончательно избавляясь от вони, вымела грязную солому из своего угла. Я выбрала себе место у той стены, что примыкала к печи. И теплее, и безопаснее. И рядом с бабкой Пашей.
Пол в работном доме оказался самый простой – из утоптанной сотнями ног земли.
Отскоблила посуху, снимая стружку, деревянную приступочку, на которой стояла кирка. Она, к счастью, была не такая грязная, ведь кирку с нее не поднимали еще с того времени, как в первый раз поставили.
Мы, с моими добровольно-принудительными помощниками, заволокли чистую кирку обратно и набили ее свежей соломой, которая нашлась на конюшне, тут же, на заднем дворе храма. И посыпали ей же полы вокруг моего спального места.
Когда я закончила, в животе забурчало. Время обеда. Пора наведаться на кухню.
– Баб Паш, – улыбнулась я старухе, – ты пригляди за моей киркой. Если хоть кто-то до нее дотронется, я с тебя спрошу.
Бабка от возмущения чуть не подавилась:
– Да чегой-то с меня?! Кто тронет, с того и спрашивай!
Ага, как же. Стану я со всей ночлежкой воевать.
– Так ты же у нас здесь старшая, – я сияла, как солнце на майские праздники, – или нет?
– Ну, я, – буркнула бабка. Она чувствовала, что я где-то ее надула, но не понимала где, – лады, присмотрю… а ты кудай-то?
– На кухню. Святоша меня кухарке в помощь определил.
Теперь, глядя, как в глазах бабки засиял огонек торжества, я почувствовала, что мы поменялись. Меня точно где-то надули, но вот где?
Храмовая кухня, которая кормила не только святош и послушников, но и нас тоже, располагалась тут же, во дворе. Пока драили кирку, Ерофей бегал туда раз десять, не меньше, то воды относил, то дрова. Так что провожатые мне были не нужны. Я заперла шубку в кладовку, вряд ли она мне сейчас пригодиться, на кухне должно быть жарко. Сунула ключ в голенище сапога и отправилась знакомиться с моим первым в этом мире рабочим местом.
Там меня встретили грохот, клубы пара и истеричные вопли:
– Дура косорукая! Куда смотрела, дрянь! – Звонкий шлепок кожи об кожу и чей-то тихий писк… Черт возьми, мне уже здесь не нравится.
Тем более, я поморщилась, грязь кругом была точно такая же, как в спальнях. А то и хуже. И отвратительно воняло чем-то тухлым. Меня затошнило, здесь я точно больше есть не буду. Здоровье дороже.
– Ты кто такая?! – прервал мои размышления все тот же истеричный вопль. – Чего приперлась?! Выметайся, до вечера не подаем!
Передо мной, уперев руки в бока, стояла бабища раза в три меня толще и визгливо верещала о том, что ходят тут всякие, попрошайничают. Обойти эту тушу ни с какой стороны было просто невозможно.
Я даже рассмеялась. То-то бабка Паша радовалась. Эту бабищу я при всем желании не подниму и не встряхну, чтобы на место поставить. Но кто сказал, что это единственный способ?
– Заткнись! Марш на кухню! – гаркнула я во все горло и вытолкала ошеломленно застывшую женщину из узкого коридора, – меня зовут Василиса, и святоша отправил меня на кухню навести порядок. – Главное – не врать. Она совершенно точно либо сама сбегает, либо отправит кого, уточнить, правду я говорю, или нет. – И что я вижу?! Грязь! Копоть! Смрад! Черви! Тараканы! – Обличающе выговаривала я громко и уверенно, как будто бы имела на это право. – Посмотри на себя, – ткнула в кухарку пальцем, – ты святоше еду готовишь или за свиньями хлев чистишь?!
Кухарка с каждым моим словом потихоньку пятилась назад, выпучив глаза и открыв рот. Но так и не нашла, что мне возразить. Все это было правдой.
– Да, что я-то, – в конце концов, попыталась оправдаться кухарка и перевести стрелки на других, – это вон, в прачечной бардак. Какой дали фартук, такой и повязала.
– А руки тебе тоже в прачечной дали?! А кастрюли тоже в прачечной плохо отмыли?! А копоть на плите тоже оттуда принесли?! А если святому отцу кусок нагара в тарелке попадется? Тоже на прачечную сваливать будешь?!
– Святому отцу?! – ахнула кухарка и схватилась за сердце, – неужто святой отец в наш храм приедет?
Я промолчала, всем своим видом сигнализируя, что не только может, но и уже почти стоит за воротами и ждет, когда его впустят…
– Ох, Боже! Святой отец в наш храм приедет, – ахнула женщина и прижала ладони к щекам, – Да, когда же я все успею-то?! – Она сорвалась с места и начала бегать по кухне, хватая то одно, то другое, – ой, что же делать-то…
Все. Кухарка теперь моя с потрохами. По крайней мере, пока все не выяснится. И надо по-умному распорядиться полученной форой.
– Поэтому святоша меня к вам и отправил. Чтоб ты все одна на себе не тащила. Так что ты пока готовь, а я прослежу за порядком.
Счастливая кухарка, ее, кстати, звали Белава, отрядила под мое начало пару женщин, и мы принялись за уборку. Саму кухню я решила убрать позже, после ужина, а сейчас мы начали с подсобных помещений.
Я обошла все кладовые. Выделила каждой уборщице свой фронт работы, а сама осмотрела кухню и прикинула объем необходимой уборки. Кухня была загажена так, что втроем мы будем отмывать ее до морковкиного заговенья. Поэтому, пошептавшись с Белавой, которая в ожидании приезда святого отца стала ярой моей сторонницей, мы разработали план по наведению чистоты в работном доме и храмовой кухне.
Когда стемнело, а по моим ощущениям было около четырех-пяти вечера, все обитатели работного дома собрались у дверей кухни на раздачу вечерней пайки.
Но не тут-то было, вместо кухарки, к людям вышла я.
Толпа меня проигнорировала, все их внимание сосредоточилось на двери, из которой кухарка с кухарчатами должны вынести еду.
Я прокашлялась, поежилась на зимнем ветру и заговорила, как можно громче, чтобы меня услышали все:
– Граждане бомжи! – На меня никто не обратил внимания. – С сегодняшнего дня, каждый, кто хочет получить еду, – вот тут меня стали замечать, – должен участвовать в уборке работного дома и кухни. Мы приготовили для вас горячую воду, мыло, тряпки и скребки, и сейчас каждый из вас будет отмывать свое спальное место. Пока кирки и топчаны не будут чистыми, ужин вы не получите.
– А ты кто такая?! – раздался голос из толпы, – ишь раскомандовалась! Убирайся! У нас тут свои порядки.
Толпа одобрительно загудела.
Бабка Паша, стоявшая в первых рядах, внимательно слушала мое выступление. Она не была дурой, иначе не стала бы старшей во всей ночлежке. И она явно заметила маячившую позади меня Белаву и догадалась, что я и ее заполучила в союзники.
– Замолчи, Хром, – не поворачивая головы, рыкнула она, и толпа затихла, – купчиха дело говорит. Мы с вами, чай, не свиньи, чтоб в грязи жить. А кто свинья, тот пусть в хлев сваливает. На топчан, да на кирку мы живо желающих найдем.
Через час спальни в работном доме сверкали чистотой. Ну, если сравнивать с тем, как они выглядели утром. Хотя до идеала еще было далеко. Но ничего, начало положено, дальше будет легче.
Бабка Паша ходила гоголем, и я ее понимала, вид у ночлежки стал совсем другой. В понимании бомжей убогие спальни превратились в респектабельное жилище, и это поднимало уровень самой бабки среди местной нищеты.
После ужина все шустро разместились по своим спальным местам и мгновенно заснули. Женщины в гробах, а мужчины на топчанах. А мне не спалось. Я откинула крышку и вышла на воздух. Да, в спальнях воняло уже не так сильно, но вот сами бомжики благоухали всеми ароматами помойки и еще, бог знает, чего. В тепле ароматы немытых тел раскрывались особенно хорошо, и мне казалось, что я забралась в мусорный контейнер.
Но на крыльце все равно воняло. Я, наверное, сама пропиталась этим мерзким духом, дошло до меня. Как же хочется в душ… или лучше в баньку…
Надо, кстати, подумать, как организовать бомжам, и мне, в том числе, банный день. Я уже чувствовала себя грязной, хотя не мылась всего несколько дней. А мои собратья по несчастью, кажется, вообще не знали мыла. И меня это не устраивало.
Летом я бы в реке искупалась, но сейчас зима. В храме была мыльня, я уже узнала, но только для священников и мальчишек-послушников. Нам туда ход был заказан. Надо выкручиваться самим.
И единственное, что приходит в голову – это походная баня. Как-то мы с друзьями отправились на озеро и прямо в палатке устроили себе баньку. Думаю, у меня должно получиться повторить что-то подобное.
Надо завтра с бабкой Пашей и Белавой посоветоваться. Хотя работный дом и находился на территории храма, и формально им управлял святоша, фактически ему просто не хватало на нас времени. Крыша над головой и какая-никакая пища – вот и все, что храм мог предложить таким нищим и бездомным, как я. А в остальном им не было до нас никакого дела. Все были предоставлены сами себе. Кое-кто даже пытался работать и зарабатывать, но большая часть нищих весь день сидела у храма и попрошайничала.
Я уже совсем замерзла и хотела зайти внутрь, как услышала шаги. Ко мне по двору шел святоша.
– Дитя мое, – заговорил он первый, – ты почему не в кирке? Демоны опасны, они могут завладеть твоей душой и твоим телом. Ты не должна подвергать себя такому риску.
– У меня слишком много мыслей в голове и боли в душе, святоша, чтобы там хватило место для демона, – усмехнулась я и обняла себя за плечи. Раз уж он здесь, то стоило попробовать узнать об этом мире и религии немного больше. Только осторожно.
– Вы можете поделиться ими со мной, – наглый святоша тихой сапой задвигал меня в ночлежку, приближаясь слишком близко и заставляя отступать. Но когда моя спина коснулась косяка двери, я застыла. – Я выслушаю вас и вам станет легче.
Он стоял совсем рядом, вторгаясь в мое личное пространство, но я чувствовала спиной твердое дерево и упрямо держала позицию, не двигаясь с места. Я не хочу в эту вонючую комнату. Я не хочу спать в гробу. И, вообще, очевидно же, что все это дурацкий бред. Я не была вчера одержима, я валяла дурака, боясь, что меня опознают, как чужачку. И все остальные женщины тоже притворяются, преследуя какие-то свои цели. Как леди Элеонора…
– И демон займет мою душу, – усмехнулась я, – у меня же там появится слишком много свободного места.
– Дитя мое, – святоша перешел к активным действиям и мягко завладел моей рукой, – не стоит понимать так буквально слова вашего святоши. Вам нужно отдохнуть, прийти в себя после потери, идемте, я провожу вас до кирки.
– Святоша, – вздохнула я и посмотрела в чернильную темноту звездного неба, а перевела взгляд на святошу, – а можно мне еще одну ночь поспать в храме? Эта крышка… она так давит на меня…
– Почему, дитя мое? – удивился святоша, – может быть кирки у нас в храме не такие удобные, как у твоего отца и мужа, но зато они защищают от демонов ничуть не хуже. И крышки у них крепкие.
– Святоша, а вы сами когда-нибудь пробовали спать в кирке?
– Нет, зачем мне это?!
– А вы попробуйте, – вздохнула я и пошла в вонь ночлежки, – а пока вы сами не спали там ни одной ночи, вы не можете утверждать, что это удобно и хорошо.
– Но кирка защищает от демонов.
– Как и отсутствие пустоты в душе.
– Но женщины не умеют заполнять эту пустоту, дитя мое, – святоша начал заводиться, и я не стала продолжать спор. Улыбнулась и молча ушла спать. В проклятую кирку. Потому что в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Одно дело, когда тебя запирают в гробу силой, и совсем другое, когда ты ложишься туда добровольно. Я так и не уснула и проворочалась, слегка перекатываясь с боку на бок, большую часть ночи. Задремала только под утро и проснулась, когда кто-то прошелся между рядами кирок в женской спальне, отпирая ящики. Да, оказывается, святоша каждый вечер самолично запирал кирки, чтобы демоны, не дай Боже, не надругались над несчастными женщинами. В семьях эта важная миссия принадлежала главе семьи – мужу, отцу или брату.
Собственно, поэтому женщины не могли жить в одиночку, некому было запереть их на ночь, обеспечивая безопасность. Это мне баба Паша рассказала, когда ушел святоша. Оказывается, даже лежа в кирках, можно тихонечко поболтать. Если они стоят совсем близко…
Глава 5
Встала я злая. Не выспалась же. Но это оказалось мне на руку. Все, кто попадался мне на глаза, старались мгновенно слинять, словно чувствовали, что у меня в душе готовится к извержению огромный вулкан.
– Итак, граждане бомжики, – я, стоя в дверях кухни, хмуро обвела желающих пожрать, – завтрака сегодня не будет.
На мгновение все застыли, ошарашенные моим известием. За спиной недоуменно пискнула Белава. Я даже удивилась, что она так может. Я-то думала, она сейчас будет орать. Бабка Паша открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла, так и не решившись. А вот какая-то дура не догадалась, что лучше молчать:
– Да, что вы ее снова слушаете! Да, кто она такая! Сама граждана бомжика! – тетка, обмотанная грязными тряпками так, что торчал только один нос, визгливо орала. Все остальные пока осторожничали, но на многих лицах я прочитала согласие с её словами. – Еду нам храм дает, а не эта, – она презрительно скривилась, – купчиха!
Три шага, толпа расступилась, пропуская меня к кричащей бабе. Я ее даже пальцем трогать не стала, только посмотрела снизувверх, выпуская всю свою ярость, все свое недовольство идиотской ситуацией с попадаловом в темные времена.
И бабка замолчала… отступила на шаг и заткнулась.
А я обвела свирепым взглядом толпу, неосознанно сделавшую шаг назад. Слажено, как единый организм.
– Еще у кого-то есть возражения?! Нет?! Вот и отлично. Итак, граждане бомжики, я вчера сказала, что за еду вы будете наводить чистоту в работном доме и на кухне? Сказала. Поэтому сейчас мне нужно десять человек, которые весь день будут чистить и мыть там, где я укажу. Эти люди получат и завтрак, и ужин. Кто желает?
Как я и предполагала, на работы никто не вызвался. Я усмехнулась:
– Баб Паш, назначь дежурных.
– Кого? – недоуменно отозвалась бабка.
– Дежурных, – повторила я, – тех, кто будет чистить и мыть. Их должно быть столько, сколько у тебя пальцев на двух руках.
Бабка понимающе кивнула и, загибая пальцы, назвала десяток имен.
– Белава, выдай им завтрак, – распорядилась я, и довольная десятка прошмыгнула мне за спину, вытаскивая на ходу миски. Здесь у каждого была своя посудина для еды.
– А мы? – прогудел Хром. Тот самый, что пытался выступать вчера.
– А вы сейчас будете мыть кирки и спальни, как вчера, – я улыбнулась. Как обычно, ярость быстро улеглась, и мое настроение стало почти умиротворенным, – а потом завтрак.
– Так вчерась же мыли?! – открыл рот Хром, но на него тут же зашикали. А моя злость приподняла голову и посмотрела на стушевавшегося бомжика. – Ну, надо, так надо… на свежей соломе спать-то приятнее…
Когда кирки выволокли на улицу, я позвала всех и показала, какими они должны получиться в итоге. Вчера-то в темноте мыли, и, хотя они явно стали чище, до идеала было слишком далеко. Так что будут драить, пока не отмоют. Заодно и руки станут чище. Перед едой.
Мы только начали отмывать спальни, как из храма выбежал встревоженный святоша. А за ним семенила та самая бомжиха, что возмущалась моим самоуправством, и что-то говорила прямо на бегу. Настучала уже, гадина.
Все жители работного дома застыли с тряпками и скребками в руках, глядя на приближающуюся процессию.
Я вышла вперед. Что же… я все затеяла, мне и отвечать. Да и про банный день узнать надо, и сменную, вернее, хоть какую-нибудь одежду бомжикам необходимо выбить. А то толку мыться-то и обратно в тряпье вонючее одеваться. Ненавижу вонь.
Святоша тоже не дурак, прямиком ко мне направился, сверкая глазками. Красивые они у него все же, черные, как самая темная ночь.
– Что здесь происходит? – Спросил он, от негодования забыв свое извечное «дитя мое».
– ПХД, – хмуро ответила я, чувствуя непреодолимое желание треснуть бабу-ябеду по ее бестолковой голове. Или хотя бы сказать ей, что она непроходимая дура.
– ПХД? – переспросил святоша, – Что это такое?
– Парково-хозяйственный день, – расшифровала я аббревиатуру, – уборка прилегающей территории.
– Уборка? снова переспросил святоша и оглядел двор и бомжиков с тряпками, которые замерли с надеждой смотрели на избавителя, – но почему ты не даешь людям еду?
– Потому что эти люди тупые и ленивые, – злилась я сильнее, – и, получив еду, сразу разбегутся по помойкам. И заставить их убираться можно только до завтрака, а не после.
– Но так нельзя! Господь Бог против такого! Каждый человек имеет право жить так, как хочет! – святоша был полон праведного гнева. А вот меня его слова рассмешили.
– Сказал святоша, – фыркнула я, – который каждый вечер запирает несчастных женщин в ящики.
– Что? – не понял меня святоша, – Белава, немедленно выдай всем завтрак.
Народ тут же встрепенулся и, бросив кирки посреди двора, потянулся к кухне.
– А кирки вы сами заносить будете? – мне было смешно. До горечи. Хотелось затопать и заорать, что меня достал этот идиотский мир, что я хочу обратно. Если бы я умела плакать, то разрыдалась бы и повисла на святоше, требуя утешения. Но первый и последний раз я ревела в тринадцать лет, у Ирки.
– Белава, подожди, – святоша задумался. Посмотрел вокруг, на наполовину чистые кирки, на меня, на бомжиков. Я видела, как в его голове мечется только что снизошедшее на него понимание, если бомжикам прямо сейчас дать завтрак, то они даже не подумают о том, чтобы занести кирки в спальни. Или вынести оттуда ведра с водой. Они просто уйдут на паперть, бросив все как есть. – Пусть закончат уборку, потом дашь им еду.
– Святоша, – ахнула ябеда, – но как же так?! Это же против воли Божьей!
– Ну, что ты, – улыбнулась я и поддержала тетку за локоток. Со стороны смотрелось вполне невинно, но я сжала пальцы так, что она зашипела, – тебя же никто не заставляет. Не хочешь мыть кирку, можешь просто уйти, – я мило улыбалась, – без завтрака.
– Я Божий человек! – вскинула эта идиотка голову, гордясь собой.
– Верена, – вздохнул святоша, – мы здесь все Божьи дети. И ты, и Василиса, и я. И я тоже имею право жить так, как хочу. А я хочу жить тихо, мирно и без скандалов. Поэтому сначала наведите здесь порядок, а потом получите завтрак. Если же кого это не устраивает, то я при храме никого не держу, можете идти на все четыре стороны.
Тетка онемела, да и все бомжики тоже. А святоша повернулся ко мне:
– Василиса, пойдем со мной, дитя мое. У меня к тебе будет небольшая просьба.
Он медленно пошел к храму. А я, обернувшись к своим бомжикам, гаркнула:
– Чего замерли?! Живее за работу, а то каша остынет!
И с удовольствием отметила, как, повздыхав и попрятав миски, грязнули продолжили отмывать кирки. Что же… раз пошла такая пьянка, надо прямо сейчас выпросить у святоши одежду и банный день.
– Святоша, – догнала я священника, – сегодня мы наведем чистоту в спальнях, но сами люди очень грязные, и не мылись с самого лета. Мы должны организовать им банный день.
– Еще один День? – фыркнул святоша, и я только заметила, что он хихикает себе под нос, – и сколько же у тебя еще таких Дней?
– А сколько дней в неделе?
– Семь, – произнес святоша и расхохотался. Он понял мою мысль. – Василиса, ты слишком неугомонная. Даже не знаю, на беду или на удачу привел Господь тебя в мой храм. Но, кажется, я понимаю родственников твоего умершего мужа.
– Святоша, – я пропустила мимо ушей этот сомнительный комплимент, – раз уж Господь Бог велит всем жить так, как они хотят, то может вы не будете запирать меня в кирку против моей воли?
– Разумеется, – тут же отозвался святоша, – буду. Кирка не прихоть, а забота о вашей безопасности. Вы уже сами столкнулись с одержимостью, дитя мое, и, думаю, вам не хочется пройти через Уд снова.
– Ну, почему же, – усмехнулась я, – мне даже понравилось. И я совсем не прочь полежать под вами еще раз.
– Кхм-кхм, – закашлялся святоша. А я пожалела, что иду сзади и не могу увидеть его лицо. – Дитя мое, я хотел поговорить с тобой о другом. Твое желание устроить жизнь обитателей работного дома похвально, хотя и неожиданно. Очень мало людей в нашем мире готовы посвятить себя бескорыстному служению другим.
А я кивала головой, соглашаясь со словами священника, хотя, когда я затевала эту уборку, меньше всего думала о других. Прежде всего, мне хотелось устроить нормальные условия жизни для себя. И жить в помойке мне совсем не нравится. Но не говорить же это святоше? Пусть думает, что я такая хорошая. Может быть быстрее пойдет мне на встречу.
– И я хотел тебя попросить присматривать за работным домом и его обитателями постоянно. У меня, к сожалению, не хватает на это времени, а люди нуждаются в заботе. Только воздержись, дитя мое, от подобных условий. Божий человек должен получать кусок хлеба и ночлег в любом храме просто так.
– Святоша, – мысленно я скривилась. Вот идиот, неудивительно, что бомжики так обленились. Но виду не показала, – я совершенно с вами согласна. И как только мы наведем чистоту в спальнях и кухне, так и будет… хлеб и ночлег они будут получать просто так, без всяких условий. Но вот за остальное им придется потрудиться.
– За остальное? – Удивился святоша, – За какое, остальное?
– За чистую одежду, за баню, за новую посуду, – загибала я пальцы, а потом сжала оба кулака, – и за многое другое.
– Но, дитя мое, мы ничего этого не даем людям.
– Будем давать! – я решительно взмахнула рукой, – святоша, людей надо помыть и переодеть. Вы посмотрите, какие они грязные и в чем они ходят. Как пустить таких грязнуль в чистые спальни? Они же мгновенно сведут все наши усилия по уборке на нет. И придется снова заставлять их мыть и чистить, – вздохнула я сокрушенно.
Святоша расхохотался. Он смеялся, запрокинув лицо вверх, и теперь выглядел совсем мальчишкой. И я вдруг поняла, что вся его строгость и серьезность напускная, а на самом деле он вот такой, как сейчас: веселый, смешливый… просто научился прятать все это в глубине своей души.
– Ох, Василиса, – вытер он слезы, – но где же я возьму одежду? У нас в храме нет мирской одежды.
– Купим, – улыбнулась я, пожимая плечами, – мы же должны заботиться о Божьих людях. И им нужна одежда.
– Это будет недешево.
– Это будет по-божески… Святоша, мы должны это сделать. А бомжики потом отработают.
– Почему ты называешь их бомжики? – святоша тепло улыбался, – это оскорбительное слово?
– Нет, что вы! Бомж – это человек Без Определенного Места Жительства, – выделила я интонацией первые буквы нужных слов.
– ПХД, бомжики… интересный у тебя был отец. Сразу видно, из купеческих, столько непривычных слов…
Я неопределенно пожала плечами. Что он, вообще, к моему отцу прицепился?! Этого негодяя я лет с десяти, когда перестала верить, что он вернется, ненавижу всеми фибрами души. За то, что бросил нас с мамой, за то, что не было в моем детстве походов, рыбалки и просто надежных отцовский объятий.
А этот заладил, как попугай, «твой отец», «твой отец»… и ведь не скажешь, что его не было, что мы жили с мамой вдвоем, не поймут. Кто же тогда нас тогда в кирку запирал, будь она неладна.
– Дитя мое, ты сходи сегодня в лавку, приценись, поторгуйся, – фыркнул святоша, представив, как повезет тому, в чью лавку я заявлюсь, – будет у бомжиков новая одежда. Думаю, храму по карману такие расходы.
– И банный день?! – Встрепенулась я.
– И банный день, – согласился он.
Обговорив со святошей все детали, я вернулась во двор работного дома. Мои бомжики уже закончили скоблить кирки и приступочки в спальнях. Я проследила, чтобы старую солому тщательно вымели, вчера это делали спустя рукава, а свежую постелили обильно, не жалея.
А потом мы все пошли завтракать.
Глава 6
Столовой в работном доме не было, и, получив еду, бомжики разбрелись по двору, примостившись, кто где смог. А с учетом того, во что мы превратили двор, разливая грязную воду и мусор… да… срочно нужно сколотить столы и скамейки. Не дело это, когда люди едят, сидя на земле.