Смерть в Хиллкрест-Грейндж

Глава I. Гости съезжаются к обеду

Если бы меня спросили, когда именно всё пошло не так в тот уикенд в Хиллкрест-Грейндж, я бы, пожалуй, назвал не тот миг, когда мы нашли тело сэра Реджинальда, а куда более ранний — тот момент за обедом, когда хозяин дома постучал ножом по бокалу и с широкой, слишком широкой улыбкой объявил, что у него, дескать, «есть для всех небольшой сюрприз, который он приберегает до утра понедельника». После этой фразы, помнится, за столом воцарилась тишина, в которой было куда больше страха, чем в ней полагается быть после подобного объявления на дне рождения.

Но я забегаю вперёд — привычка, за которую Аштон меня вечно журит, утверждая, что хороший рассказчик, как и хороший сыщик, обязан излагать факты в том порядке, в каком они происходили, а не в том, в каком они всплывают в памяти. Начну же, как подобает, с самого начала.

Приглашение пришло к Аштону в четверг, коротенькой запиской на плотной кремовой бумаге:

«Дорогой Гидеон, стукнуло шестьдесят — можешь себе представить? Хочу отпраздновать как следует, соберётся вся семья и несколько старых друзей. Приезжай непременно, и, разумеется, привози доктора Хейла, если он не разучился ещё выносить наше общество. Твой Реджи»

— Сэр Реджинальд Ашворт, — пояснил мне Аштон, протягивая записку через стол за завтраком, с той характерной, чуть насмешливой улыбкой, что появляется у него всякий раз, когда он вспоминает о своей учёбе в Кембридже. — Мы делили комнату на первом курсе. Он тогда мечтал стать поэтом, Хейл, можете себе представить? Писал ужасающие сонеты о лунном свете и о бренности всего сущего. Кончилось тем, что он унаследовал угольные шахты дядюшки и стал одним из богатейших людей в графстве. Жизнь временами куда изобретательнее любого сюжета.

Здесь, пожалуй, самое время сказать несколько слов о самом Аштоне — тем более что за годы нашего знакомства я, признаться, узнавал о нём куда больше по крупицам, обронённым в разговоре, нежели из его собственных признаний. Он не любит говорить о себе, полагая, вероятно, что человек интереснее в своих наблюдениях над другими, нежели в своих воспоминаниях о себе самом. Знаю, что он был вторым сыном в семье с недурным именем, но скромным состоянием, что по этой самой причине в юности ему пришлось выбирать между модной в его кругу праздностью и каким-нибудь занятием, требующим ума, а не денег, — и что он выбрал последнее, не без некоторого фрондёрства, к вящему неудовольствию своей матери, всё ещё, кажется, лелеющей надежду увидеть сына если не в парламенте, то хотя бы в адвокатской мантии. Знаю, что он не пьёт вина за обедом, предпочитая ему воду, — не из принципа, по его словам, а потому лишь, что вино притупляет наблюдательность ровно настолько, чтобы упустить самую важную деталь вечера. Знаю, что у него есть страсть, в которую он вкладывает столько же методичного внимания, сколько и в свои расследования, — орхидеи, две дюжины горшков которых теснятся на подоконниках его квартиры, к неизменному раздражению его квартирной хозяйки. И знаю, наконец, что где-то в прошлом его кроется история — какая-то давняя несправедливость, о которой он обмолвился лишь однажды, за стаканом виски холодной зимней ночью, — что-то о друге юности, обвинённом в краже, которой тот не совершал, и о том, как трудно, оказывается, восстановить репутацию, даже доказав невиновность. Я подозреваю, что именно эта давняя история и сделала его тем, кем он стал: человеком, для которого очевидное обвинение есть не конец расследования, а лишь приглашение к нему.

Что до меня самого, читатель, вероятно, уже знает достаточно из моих прежних записок, чтобы не докучать ему повторным представлением; замечу лишь, что моя маленькая практика на Харли-стрит в ту пору процветала настолько, что позволяла мне без зазрения совести брать отгул на длинный уикенд, а моя жена, устав, по её собственному выражению, «делить мужа с чужими тайнами», отправилась тем летом гостить к сестре в Борнмут, оставив меня свободным для приключений, к которым, признаюсь, я питаю слабость куда большую, нежели готов признать перед пациентами.

Хиллкрест-Грейндж оказался именно таким домом, каким и полагается быть загородному поместью разбогатевшего угольного магната: обширным, респектабельным, обставленным с тем избытком вкуса, что выдаёт скорее наличие хорошего декоратора, нежели собственного чувства прекрасного, — и до отказа набитым родственниками, чьё присутствие объяснялось, я подозреваю, не столько любовью к сэру Реджинальду, сколько интересом к содержимому его завещания.

Хозяин встретил нас на крыльце самолично — грузный, краснолицый мужчина с зычным смехом и рукопожатием, способным сокрушить кости менее закалённому гостю, чем Аштон.

— Гидеон, старый чёрт! И доктор Хейл — наслышан, наслышан! Идёмте же, идёмте, я всех соберу к чаю, и вы сможете полюбоваться на мой курятник — фигурально выражаясь, разумеется.

«Курятник», как выяснилось за чаем в гостиной, состоял из следующих особ.

Седрик Ашворт, единственный сын хозяина, — молодой человек лет тридцати, с приятной, но какой-то смятой красотой человека, привыкшего проводить ночи за игорным столом, а не в постели. Он поцеловал отца в щёку с показной сыновней нежностью, но я успел заметить взгляд, брошенный им на буфет с напитками, — взгляд не столько жаждущий, сколько расчётливый, точно он прикидывал в уме, во сколько обойдётся содержимое этого буфета его будущему наследству.

Эвелин Марч — воспитанница и дальняя родственница сэра Реджинальда, взятая им в дом после смерти её родителей лет пятнадцать назад. Тихая девушка лет двадцати пяти, с манерами столь безупречно скромными, что она словно нарочно старалась быть незаметной в собственной гостиной; и всё же, встретившись со мною взглядом на одно короткое мгновение, она обнаружила в глазах нечто такое — не робость, а скорее затаённое, тщательно контролируемое напряжение, — что я невольно отметил это про себя, хоть и не придал этому тогда особого значения.

Мисс Розамунд Вэнс — невеста Седрика, эффектная молодая особа с манерами столичной львицы и смехом чуть более громким, чем того требовала любая из шуток, что его вызывали. Она сидела подле сэра Реджинальда с той непринуждённостью, что показалась мне излишней для невесты его сына, и не менее двух раз за чаепитие обращалась к хозяину дома по имени без «сэра» — деталь, которую, я заметил, Аштон отметил тоже, хоть и никак этого не показал.

Полковник Уитфилд, старый деловой партнёр сэра Реджинальда ещё по угольным шахтам, — сухопарый джентльмен с военной выправкой и тем особым, чуть застывшим выражением лица, что бывает у людей, давно научившихся не показывать своих подлинных чувств.

Мистер Пембертон, поверенный семьи, — человек неприметной наружности, из тех, кого не запоминаешь после первого знакомства, но чьи маленькие, беспокойные глаза, как я заметил, ни на минуту не оставались в покое, обшаривая комнату, точно в поисках чего-то, что могло быть не на своём месте.

И, наконец, миссис Дабни, домоправительница, — женщина преклонных лет с прямой спиной и суровым лицом человека, прослужившего в доме дольше, чем иные члены семьи в нём прожили, и явно полагающего себя вправе судить обо всех, кто в этот дом входит.

За чаем разговор тёк своим чередом — о погоде, о предстоящей охоте, о новом автомобиле полковника Уитфилда, — покуда сэр Реджинальд, отставив чашку, не произнёс с тем самым избыточным, недобрым весельем, что я уже упоминал:

— А знаете, друзья мои, у меня для всех сюрприз. Приберегу его до понедельника — люблю, знаете ли, подержать интригу. Скажу лишь одно: кое-кому из присутствующих следующая неделя принесёт весьма значительные перемены.

Он обвёл комнату взглядом, задержавшись — как мне показалось, нарочно — сперва на Седрике, затем на Эвелин, затем на поверенном Пембертоне, и в комнате повисла та особая тишина, что наступает, когда всякий гость внезапно осознаёт, что улыбается несколько натянутее, чем секунду назад.

Аштон, сидевший подле меня с чашкой чая, которую, я заметил, он так и не пригубил, тихо произнёс, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Занятно. Человек, объявляющий во всеуслышание о грядущем сюрпризе такого рода, либо чрезвычайно наивен, либо чрезвычайно уверен в собственной неуязвимости. Сэр Реджинальд, сколько я его помню, никогда не был наивен.

Я взглянул на друга, ожидая продолжения, но он лишь покачал головой и вновь принялся разглядывать гостей с тем спокойным, коллекционерским вниманием, с каким иные разглядывают орхидеи.

Ночь опустилась на Хиллкрест-Грейндж рано, как это бывает в конце сентября, и когда мы после обеда разошлись по своим комнатам, я, признаться, не думал уже ни о каком сюрпризе, покуда среди ночи меня не разбудил осторожный, но настойчивый стук в дверь — и голос дворецкого, дрожащий почти так же, как некогда голос бедного Симмонса, звавшего нас в Уиндермур:

— Доктор Хейл, сэр... простите, что бужу, но мистер Аштон просил позвать вас немедленно. Внизу, в библиотеке. Боюсь... боюсь, что-то стряслось с сэром Реджинальдом.

Глава II. Библиотека

Я накинул халат и поспешил вниз вслед за дворецким, чьё имя, как выяснилось по дороге, было Хоббс и чьи руки, держащие свечу, дрожали столь заметно, что воск капал на ковёр всю дорогу до библиотеки.

Аштон стоял у большого кожаного кресла подле камина, в котором давно прогорели угли, и, когда я вошёл, обернулся ко мне с тем особым спокойствием, что я всегда отличал от бесчувствия: спокойствие человека, отложившего эмоции на потом, чтобы не мешали они работе, которую нужно исполнить сейчас.

— Хейл, — сказал он тихо. — Взгляните, пожалуйста, профессиональным взглядом. Боюсь, моего дилетантского недостаточно.

Сэр Реджинальд Ашворт сидел в кресле так, точно задремал за чтением, — голова откинута назад, одна рука безвольно свисает с подлокотника, другая покоится на груди. На маленьком столике подле кресла стоял стакан, наполненный на треть какой-то прозрачной жидкостью, и лежал опрокинутый пузырёк тёмного стекла, из которого вытекло на скатерть несколько капель.

Я приблизился и произвёл тот беглый, но необходимый осмотр, каким открывается всякое подобное дело: пощупал пульс, зная уже, что не найду его, приподнял веко, отметил состояние зрачка, принюхался — по многолетней уже, увы, привычке к подобным делам — к приоткрытым губам покойного.

— Он мёртв уже, я бы сказал, часа полтора-два, — произнёс я наконец. — Аштон, вы позволите мне высказать предположение, или предпочитаете сперва изложить факты в надлежащем порядке?

— Прошу вас, Хейл. В такого рода делах порядок изложения — привилегия того, кто первым видит тело, а вы явно углядели нечто, чего не углядел я, покуда дожидался вас.

— Зрачок расширен неравномерно, — сказал я. — И вот это, — я указал на едва заметную голубоватую кайму вокруг губ, — и лёгкая испарина на лбу, при том что в комнате отнюдь не жарко. Если бы меня спросили без всякой предвзятости, я бы сказал: сердечная недостаточность, возможно, спровоцированная передозировкой дигиталиса. — Я поднял с пола пузырёк и понюхал горлышко. — Это капли наперстянки. Сэру Реджинальду, я так понимаю, было предписано принимать их по нескольку капель перед сном — для сердца?

— Именно так, — раздался голос от двери. Мы обернулись и увидели полковника Уитфилда, в халате поверх пижамы, с лицом столь бледным, что оно казалось почти зелёным в свете единственной свечи. — Реджи страдал сердцем уже добрых пять лет. Доктор Соммерс из деревни прописал ему капли, строжайше предупредив о дозе — не более пятнадцати капель за раз, иначе, говорил он, сердце может попросту остановиться.

— И сколько капель, по-вашему, было в этом пузырьке изначально? — спросил Аштон, беря пузырёк у меня из рук и разглядывая его на свет.

— Полная склянка на неделю, — отвечал полковник. — Миссис Дабни наполняла её в понедельник из большой бутыли в аптечном шкафу.

Аштон поднёс пузырёк к свету свечи и слегка наклонил, наблюдая, как остаток жидкости на дне медленно перетекает от стенки к стенке.

— Здесь осталось не более трети от недельной нормы, — сказал он. — Если сэр Реджинальд принимал капли исправно каждый вечер, начиная с понедельника, четыре дня — а сегодня, если не ошибаюсь, пятница, — то к этому часу в склянке должно было остаться заметно больше, чем мы видим. Если же кто-то влил в его стакан не пятнадцать капель, а куда более щедрую дозу разом...

Он не договорил, но необходимости в том не было — по крайней мере, для меня.

— Убийство, — сказал полковник тихо, точно само это слово могло навлечь беду.

— Или несчастный случай, — заметил Аштон невозмутимо, — если сэр Реджинальд по рассеянности или в спешке отмерил себе дозу неверно. Люди совершают подобные ошибки чаще, чем принято думать, полковник, особенно на закате долгого и хлопотного дня рождения. Прежде чем произносить слово «убийство», я предпочитаю исчерпать все объяснения менее драматические.

Тут я, признаться, заметил на письменном столе у окна нечто, ускользнувшее прежде от моего внимания в суматохе первых минут: бумаги, разбросанные в некотором беспорядке, чернильница с пером, оставленным поперёк, точно брошенным в спешке, и лист веленевой бумаги, на котором рукой сэра Реджинальда — крупным, размашистым почерком, каким он, видимо, писал, лишь когда бывал взволнован, — было начато письмо, обрывающееся на середине фразы:

«Дорогой Пембертон, полагаю, надлежит мне известить Вас заблаговременно о моём решении относительно завещания, прежде чем объявить о нём во всеуслышание в понедельник, дабы избежать кривотолков. Я решил оставить Хиллкрест-Грейндж и большую часть капитала не Седрику, как то ожидалось прежде, но»

На этом фраза обрывалась — перо, судя по кляксе в конце строки, было брошено внезапно, не завершив слова.

— Аштон, — сказал я, — взгляните на это.

Он подошёл, прочёл написанное дважды, и я увидел, как на лице его отразилось то особое, сосредоточенное выражение, которое я успел изучить за годы нашего знакомства как верный признак: мысль его уже нашла, за что зацепиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.