Откуда приходят люди в этот мир?

Катя, Настя, Глеб и платье

Приближалось 22 мая. Настя приехала заранее, чтобы помочь выбрать и купить свадебное платье, а такое платье в начале восьмидесятых можно было купить только в специализированных магазинах при дворцах «Счастья» – так тогда назывались учереждения, где и проводились свадебные торжества. Но объехав все салоны города, Настя ничего не подобрала, а Кате казалось, что свадебное платье должно быть просто белым и длинным. Настя стала настойчиво предлагать посетить комиссионные магазины, но Катя никак не хотела надевать уже ношеное платье. Глеб молча крутил руль, ещё наслаждаясь управлением теперь уже личной машиной, кстати, тоже не новой, а купленной у Антона, тоже через комиссионный автомагазин, но говорить об этом Кате он не хотел, потому как тоже желал, чтобы у его невесты было новое, самое красивое платье. И тут он вспомнил о своей давней знакомой, бывшей подружке, которая как раз и занималась во времена развивающегося подпольного бизнеса пошивом женской одежды. Спорящим сёстрам он, немного слукавив, сказал:

– У моего коллеги жена шьет женские платья, неофициально, правда, даже подпольно, на дому. Можно поговорить с ней. Он полез во внутренний карман пиджака, в котором у деловых мужчин того времени и должны были лежать портмоне с деньгами и маленькая записная книжка с обязательной алфавитной нумерацией страниц, где и были записаны номера телефонов. С деловым видом листая страницы, Глеб, не без гордости, наблюдал в зеркало заднего вида, как обе сестры с выражением последней надежды следили за его действиями… Номер, адрес и имя были найдены. Теперь нужно было найти телефон-автомат, да ещё работающий, не испорченный хулиганами. Положив блокнот в раскрытом виде на соседнее сиденье, Глеб стал медленно ехать по улице, разыскивая телефонную будку. А Настя уже открывала свою сумочку, доставала из неё кошелёк и, не найдя в нём двухкопеечную монету, необходимую для звонка, чуть не заплакала, словно из-за этого могла расстроиться и сама свадьба. Катя тоже стала рыться в кошельке и не нашла монетки. Глеб в зеркало с удовольствием наблюдал, как изменялось выражение их лиц: от надежды к отчаянию.

– У меня всё под контролем, – опять с важностью заявил он, открывая автомобильную пепельницу, полностью заполненную двушками, трюшками и копейками, столь необходимыми в те времена для телефонов и питья воды из автоматов. Телефон отыскался не быстро, порядком потрепав нервы особенно впечатлительной Насте, Катя как-то более спокойно относилась к происходящему спектаклю под названием свадьба, чем её эмоциональная сестра, аромат духов которой заполнил машину изнутри и шлейфом тянулся сзади.

Глеб вышел из машины и направился к автомату – звонить. Конечно, в присутствии Кати ему было бы неловко звонить своей бывшей и, может быть, именно поэтому Катя осталась в машине и удержала уже рвущуюся получить первой столь важную информацию Настю:

– Насть, неужели тебе не ясно, что это его Бывшая, пусть сам с ней и общается.

– Какая Бывшая? – не поняла сразу Настя.

– Бывшая – это бывшая, не имя прилагательное, а имя существительное. Поняла? То есть существовала в его жизни в прошлом. И ничья она не жена. Просто Бывшая.

– А… – понимающе протянула Настя, плотно сжав свои губки, но ничего не поняла, потому что в её семье все были настоящими, тоже существительными, и Бывших, конечно, не было ни у Насти, ни у Олега.

Глеб оживлённо говорил по телефону, жестикулируя руками и головой, и говорил довольно долго.

– Мы можем ехать прямо сейчас, – сказал он вернувшись в машину, – повезло: она как раз дома, работает над нарядами, и мужа ещё нет с работы.

– Вот бы тебе «пообщаться», – хитро сказала Катя, – хотя я принимаю, что у тебя были женщины до меня и принимаю, что мне всю жизнь придётся соперничать с бывшими, а соперничество – это же конкуренция. Так что всегда нужно будет быть в форме и здравом уме, а то увести могут, – это уже Насте сказала она, весело с шуткой, показывая свои белые зубики.

Глеб только вздохнул и промолчал. Ему очень нравилась Катя, всё больше и больше, лёгкость, некоторая ирония, с которой она относилась к жизни, не могла не завораживать. Этим, так же как своими тринадцатью веснушками, она и отличалась от других женщин…

Татьяна Сергеевна, как представилась хозяйка довольно уютно обставленной трехкомнатной квартиры, была ещё молода и свежа, лет тридцати-тридцати двух и встречала она гостей не в модном халатике, как было принято в те годы, а в строгом дамском костюме, как бы сейчас сказали, деловом, с дорогой брошью в пышных начёсанных волосах и туфлях на высоком каблуке. Она не скрывала удовольствия видеть Глеба, но вела себя сдержанно и корректно.

– Мы были с Глебом знакомыми когда-то, уже давно, Бывшие, так сказать, – ни один мускул не дрогнул на её лице, глаза смотрели отрешенно и безразлично, но она явно не стыдилась, что была Бывшей у Глеба.

– Так вот какова твоя избранница, – обратилась она уже к Глебу, – завидую, красивая… Но давайте к делу, а то мне ещё мужу ужин готовить, – она рукой пригласила их в маленькую комнатку, которая была и её мастерской, и примерочной, и складом, и дизайнерской сразу. Достав из шкафа с тканями большой альбом с рисунками, она усадила гостей на маленький диванчик и открыла первую страницу. Эскиз платья был нарисован ею самой и удивлял своей оригинальностью, красотой и полётом воображения автора. Это было платье без плеч, с короткими рукавчиками, сшитыми из изящных кружев и исходящими прямо из блузы. Длинная до пола юбка спереди изгибалась кверху красивыми складками, оголяя ногу до колена и даже, наверное, чуть выше, где прикреплялся бант. Другой бант, ажурный, в стиле кружев на рукавчиках, прикреплялся на груди у сердца, приталенная в поясе и суженная у пола, она расширялась у колен, создавая модный тогда эффект банана. Рядом были нарисованы перчатки, короткие, скрывающие только кисти. А с другой стороны от платья были нарисованы эскизы нескольких пар туфелек на высоких каблуках с пряжками и без, а также фата, почему-то одна, но как-то очень подходившая, вернее, исходившая из эскиза самого платья. Сестры долго смотрели на этот рисунок, затем перевернули несколько страниц, уже без интереса рассматривая другие эскизы, и вернулись опять на первую страницу, где внизу маленькими буковками было написано: композиция Катенька. Прочитав это, Катя подняла голову от рисунка на автора:

– Вот это мне очень нравится. Как вы думаете, подойдет мне такое платье?

– Конечно, это будет прекрасная работа. Открытые плечи и шея потребуют украшений, а пряжка на туфлях должна быть в тон этим украшениям, – это она говорила уже повернувшись к Глебу, – туфельки, правда, придётся искать в другом месте, но я бы советовала вот такой стиль, – и она указала на рисунок. – Ну а вуалетку к фате я сделаю в крупную сетку, чтобы ваши очаровательные веснушки были заметны сквозь неё, были чем-то вроде восклицательного знака, завершающего композицию. И ткань должна быть атласной, не такой как в современных магазинах, с некоторым тонким отливом, даже синевой, я бы сказала, именно о такой я думала, делая этот эскиз, – она опять открыла дверцу шкафа, где на полках лежали образцы белой ткани. – Вот этот или этот, – Татьяна Сергеевна показала гостям рулоны тканей.

– Вот этот – действительно, чуть с голубизной, под цвет твоих глаз, – сказал уже Глеб. – Как тебе? Мне нравится.

– Да на твой вкус можно положиться, – двусмысленно сказала Татьяна Сергеевна, – цвет действительно подходит. У Кати тонкие руки, ещё как бы детские, они будут прекрасно смотреться с коротким рукавчиком. Шейка —тонкая изящная, не длинная и не короткая, красивая, – Татьяна Сергеевна теперь уже примеряла Катю под свою композицию… – и ножки, – окинув взглядом Катины ноги, даже скрытые под складчатой юбкой, откуда видны были только голени и стопы, – лучше слева сделать вырез, эффектнее будут выделяться и колено, и чуть – чуть бедро Только нужны хорошие колготки, такие… такие дэн тридцать, не белые, а почти цвета кожи, и перчатки, – она опять полезла в шкаф, достала коробку и стала перебирать в ней перчатки, уложенные в целлофановые пакеты, – вот эти, – протянула Кате пакет, – примерьте.

Катя надела перчатки. Они точно подошли к руке, словно вторая кожа, только белая и мягкая, покрыли пальчики, но были до середины предплечья, как бы удлиняя и без того стройные руки.

– А неплохо, даже лучше, чем в коротких. Поднимите руку вот так, словно даете поцеловать пальчик вот этому человеку, – она указала на Глеба.

Катя с некоторым кокетством протянула руку, перепрогнув её в локте и слегка согнув кисть, поднесла её к лицу Глеба… Ручка эта, укрытая в белой перчатке, сама призывала поцелуй, и Глеб приник губами к пальчику, нежно поддерживая руку за ладонь, и застыл.

– Да, вот так бы всю жизнь… Мой-то давно мне уже руку не целовал, – вздохнула Татьяна Сергеевна, взяла со стола сантиметр и стала делать измерения пропорций Катиного тела.

– Длина будет на два сантиметра от пола, чтобы туфли и особенно пряжки выглядывали при ходьбе. Глеб, я позвоню своей знакомой Наташе, она достанет нужные туфли, хорошо?

Глеб кивнул в знак согласия. Татьяна Сергеевна тут же подошла к телефону и весьма профессионально объяснила той самой Наташе, что ей, вернее, Кате, нужно.

– Завтра всё будет, – она уже записывала адрес и телефон на листке бумаги для Глеба. – Работа займёт два дня, не больше. Завтра, в пять вечера, сделаем примерку, а через день всё подгоним и закончим Но, Глеб, туфли и украшения уже должны быть завтра.

Глеб ещё не успел дать согласие, как зазвонил звонок входной двери.

– Вот и муж пришел, а ужина ещё-то и нет. Вот, Катя, какая он, а семейная жизнь: как снимешь белое платье, больше уже не наденешь, разве что передник купишь белый для кухни.

Муж оказался тоже давним знакомым Глеба, звали его Петя, весьма приятной наружности, седоват уже, лет под сорок, но ещё стройный, весьма красивый. Он очень внимательно рассматривал Катю, даже в шутку попросил повернуться и, как бы оценив, сделал заключение:

– Очень красивая, но для тебя, старик, слишком хороша, ведь испортишь такую красоту. Я, как давний семьянин, – он обратился ко всем и только теперь заметил Настю, умолк и сглотнул слюну, не отрывая глаз от смутившейся Насти, продолжил: – А эта ещё лучше. Где ты находишь их, таких женщин? Да, как семьянин, я скажу, что жёны, дети, дачи, курорты, – всё это очень хорошо и приятно, но для этого всего нужны деньги, – он вздохнул глубоко, – и деньги немалые.

Из кухни доносился вкусный запах, стук тарелок. …На Галине Сергеевне был уже белый передник.

Прощаясь, договорились, что завтра, во время примерки, поговорят обязательно подольше, всё вспомнят, обсудят, даже выпьют. Но деловые люди уже тогда начали свой бег к богатству, навряд ли они поговорят, обсудят и даже выпьют… может опять перекинутся парой слов, вспомнив, что кроме работы в этой жизни есть ещё женщины, была молодость и будет старость…

Вообще-то, в последние дни Глебу с Катей везло: и туфельки, белые, белые, на высокой шпильке, и золотую цепочку, весьма не тонкую с кулоном, всё под цвет веснушек, и сумочку и много чего другого, так трудно доставаемого тогда, «достали» быстро и примерка прошла успешно, правда Петя так и не появился. А через день была выставка невест, вернее, одной невесты: Катя примеряла перед свадьбой в последний раз всю композицию: широко открытые худенькие, плечи, маленькие ажурные рукавчики из которых тонкие, ещё детские руки Кати опускались изящно вдоль тела, кисти укрытые мягкими перчатками с кольцом с голубым камнем на левой руке, лиф, наполовину прикрывавший и наполовину открывавший развитую грудь, кулон со знаком зодиака находился там, где и должен был быть – между грудей, чуть выше, тонкая шея вокруг которой, почти оранжевая цепочка опускалась вниз, удерживая кулон. С легким голубым отливом, платье, извивалось по телу, подчеркивая всю фигуру, удачно расширяясь в области колен и слегка сужаясь опять, над стопами, так что левая ножка не выглядывала в разрез платья среди складок, а платье само расширяясь показывало эту ножку. Высокий каблук, желтая пряжка на ремешке, маленькие ножки попеременно выступали вперёд, когда Катя прохаживалась по мастерской, демонстрируя и себя и платье. Из под вуалетки фаты, сквозь довольно заметные щели в сетке отливали голубые, блестящие, аж влажные глаза и блистали оранжевые веснушки. Сама фата то ли прикрывала то ли открывала и плечи и грудь и кулон и кудри волос на спине.

Глебу купили, наконец, красивый темно-синий костюм в магазина при «Дворце Счастья», ну а туфли у него всегда были идеальными. Оставлось только пожениться…

Катя

За сутки до свадьбы, утром двадцать первого числа, Кате стало плохо. Проснулась она рано, от сильной головной боли, тот «гвоздь» опять впился в затылок и кто-то продолжал стучать молотком по этому «гвоздю». Катя свернулась клубочком, повернувшись на бок, и пыталась, прикрывшись подушкой, унять боль, но боль не проходила. Терпев, терпев, Катя стала даже постанывать при каждом ударе «молотка «и при каждом ударе сердца и вдруг ещё страшная тошнота подкатилась к горлу, вспыхнув пожаром в животе. Потерпев ещё немного, она всё таки встала и поплелась в ванную комнату. Глеб крепко спал, а утренний луч, как всегда проник через неплотно сведённые шторы и распластался на подушке подбираясь ко лбу Глеба.

Он зашевелил губами, свернулся ещё больше и опять глубоко и спокойно задышал. Катя решила сдвинуть шторы и направилась к окну. Молоток всё ещё стучал внутри и уже, подняв руки к краю шторы, через боль, через, все её слабые силы она потянула одну из них и новый удар оказался таким сильным, что луч света вдруг исчез совсем и комната опять погрузилась в темноту ночи. Катя даже испугаться не успела. Словно выключили свет и, ожидая пока глаза вот-вот привыкнут, она застыла на месте. Но глаза не привыкали, а свет никто не включал, и ей стало страшно, она поняла, что это она перестала видеть! На ощупь она развернулась назад к арке в стене, но, зацепившись за край стола сдвинутого на ночь к стене, с грохотом упала прямо на этот столик,… и «гвоздь» и темнота и всё остальное исчезло внезапно, только Пушкин, что-то говорил, стоя в проеме арки и опёршись плечом об стену.

Глеб вскочил от шума, Настя появилась из кухни, где у неё была своя лежанка, а луч освещал теперь своим отражением от подушки почти всю комнату нясным ещё светом, меж створок шкафа с половинкой зеркала торчал кончик бело-голубого свадебного платья… Глеб аккуратно, как спящего ребёнка, взял Катю на руки и перенёс на диванчик. Она была без сознания или в сознании, потому что как-то непонятно смотрела на него, то широко раскрывая, то прищуривая глаза, словно ничего не понимала и тут конвульсии рвоты стали изгибать её тело, но вырвать она не смогла и, прекратив эти попытки, вдруг, прошептала:

– Мама, где же ты столько лет была?

Перепуганная Настя уже несла мокрое полотенце, чтобы положить на взмокший Катин лоб. Прошло минут пятнадцать, но Катя так и не пришла в сознание и Глеб вызвал «скорую». Катя пыталась что-то говорить, но звуки состояли из обрывков слов или из двух половинок разных слов вообще непонятных для слуха. Только постоянно прищуренные глаза, словно, пытались понять, где она находится и рассмотреть, что было вокруг….

Скорая приехала минут через десять. Измерили давление на обеих руках, врач рассматривал глаза, зрачки, пытался заговорить с Катей, но кроме бессвязных звуков, невнятных слов, Катя ничего не произносила. Врач задавал какие-то вопросы сразу и Кате и Глебу, спрашивал не было ли накануне травмы головы. Глеб опять рассказал, что травма головы была два месяца назад, но сознания она не теряла, а вот голова иногда сильно болит, что Катя беременна, пять недель, и что уже несколько раз её осматривал невропатолог и что у них есть направление на прием к нейрохирургу онкоинситута на двадцать третье мая и что завтра у них свадьба.

Врач, приехавший на «скорой «» больше слушал всё знающего Глеба, чем говорил сам. Сидя на кресле и запрокинув ногу на ногу, он был сосредоточен, усиленно думал, периодически поглядывая на пребывающую в бессознании Катю. Наконец, приняв решение он сказал:

– Мы госпитализируем вашу Катю в больницу, в БСМП, нужно быстро и серьёзно обследовать, нужен новый рентген снимок, осмотр невропатолога. Нужен диагноз, а его пока нет. Не так ли? Закрытая черепно – мозговая травма так не протекает, чтобы через два месяца вот такое получилось. В общем сейчас есть только вопросы, правда, вопросы конкретные уже, но нет на них ответов несите носилки, он дал указания своим ассистентам

– Зачем? – удивился Глеб, – я сам отнесу её куда скажите, на руках. Подождите, подождите, ведь завтра у нас свадьба!…

Глеб

А завтра в одиннадцать часов утра, вместо Дворца «Счастья», Глеб сидел в кабинете у заведующей неврологическим отделением БСМП и слушал её, скорее приговор, чем рассказ:

– Я весьма серьёзно подозреваю, что у Вашей… жены, – она умолкла на мгновение, то ли решая правильно ли она определилась, кто такая Катя для Глеба, то ли взвешивая слова которые собиралась сказать дальше:

– Что у Вашей жены опухоль мозга и, наверное, не доброкачественная. Мы считаем, что Катя сейчас в сознании, но она забыла много слов, не в полнее понимает где она и кто она, но на некоторые вопросы отвечает, правда, смутно, но верно. Мы сегодня переводим, перевозим её в онкоинститут. Именно там смогут поставить правильный диагноз и лечить её. Где-то к 13 часам.

В каком-то тумане, с ватными ногами и пересохшим горлом, Глеб вышел из больницы. Услышанное им ещё полностью не было понято, понимание это только приходило, что случилось что-то страшное и непоправимое. С часу до двух, в состоянии крайнего волнения, и он и Настя и нарядно одетые дети и родители Глеба провели в приемном покое онкоинститута, пока, наконец, из подьехавшей «Скорой» не выкатили носилки с Катей. И она узнала их! Улыбнулась и даже помахала рукой! Облегчение, как благодать Господня, снизошло на всех! Но суровые санитары быстро укатили носилки с Катей вглубь института, и все видели, как Катя следит за отдаляющимися родственниками и улыбается. Дежурный по приёмному покою врач объяснил Глебу, что нужно подождать день-два до первых результатов наблюдения и исследований, а только когда проясниться всё, можно будет поговорить с профессором. Он попросил Глеба оставить номер телефона для связи. Вернувшись домой к Глебу, ещё нарядные, но печальные, даже убитые случившимся, все расселись кто где в маленькой Глебовой квартире и молчали, словно напряженно ждали важной информации, как известий с поля боя.

– Почему смогут лечить её? – первым нарушил тишину сам Глеб, – почему лечить, а не вылечить и почему нужно опять ждать несколько дней, а не активно действовать, спасать Катю уже сейчас, уже вчера.

– Тебе же сказали утром, что она без сознания, а сейчас она узнала нас всех, рукой помахала, – привёл веский довод Отец, – значит уже лечат и весьма успешно а в институт перевели, наверное, потому, что нужна будет операция. Глеб мысли позитивно, не привлекай плохие мысли. Всё будет хорошо

Женщины, с мокрыми глазами, иногда всхлипывали. Настя вообще была в прострации, даже мальчики сидели и держали друг друга за руку, будто так легче было делить беду. Опять все молчали и ждали.

– От наших с вами субъективных переживаний, объективная реальность – состояние Кати не изменится, не улучшится, – опять заговорил Отец, поэтому я предлагаю разъехаться всем по домам и держать связь с Глебом по телефону, а случай чего телеграммой.

– Это в случай чего …телеграммой? – вздрогнул Глеб, в случай…, – он не стал продолжать.

– Ночевать то здесь негде, – перевел Отец, понятную им теперь мысль Глеба, на другую тему. От нашего сидения ей, бедняжке, легче не будет. Часов в семь вечера позвони в отделение,…и нужно искать знакомых, выйти на этого профессора. Ну почему мы не спросили как его фамилия?

Словно было найдено единственное верное решение, Глеб схватил телефонную трубку и стал звонить в приемный покой института, пригласил дежурного врача с которым говорил час назад и спустя минуту уже записывал в свой блокнот фамилии: профессор Мартиросов Владимир Юрьевич – заведующий клиникой и лечащий врач Попов Игорь Валерьевич, доктор медицинских наук.

Посидев молча ещё немного, все решили разъезжаться по домам. Отец теперь долго звонил на вокзал, узнавая расписание автобусов и в две ходки Глеб отвёз всех на вокзал и в десять вечера вернулся в свою пустую квартиру.

Так прошла свадьба…

Катя

– Не через день-два, а через четыре, у профессора в кабинете состоялся разговор Глеба с самим профессором и лечащим врачом.

Профессор, ещё моложавый, но уже начинающий полнеть, мужчина с белой, совсем белой бородкой клинышком, умными глазами и одухотворённым лицом, оказался человек мягкий, с мягкой речью и такими же мягкими руками. Лечащий врач был примерно того же возраста, но сухой и высокий, тоже носил бородку, кое-где ещё не седую, но говорил быстро, как-то остро сыпал больше медицинскими терминами и, казалось, нисколько не щадил ни пациентов, ни тем более родственников, резал правду-матку прямо в лицо. Они прекрасно знали, что у Кати в Ростове никого нет и что попала она к ним в день собственной свадьбы и что Глеб – единственный близкий ей человек, поэтому отнеслись к нему с сочувствием и вниманием, пытались как можно доходчивей и понятливей, объяснить состояние Кати.

– Вот на наших рентген снимках заметно смещение, незначительное правда, но всё же смещение структур мозга кпереди в черепной коробке, а вот той «черты», «линии», которая отделяет доброкачественную опухоль от остального мозга нет, не видно. Значит в черепе Вашей невесты растёт в затылочной области злокачественная опухоль, которая злокачественная и есть, потому что не растёт, а прорастает сквозь мозговое вещество, увеличивая его объём, то есть смещая от нормального положения структуры мозга на рентгене и давая клинические проявления, которые уже «манифестируют» о такой первопричине: дикая головная боль, галлюцинации, потеря зрения и памяти. Но уже проведенное лечение, а мы просто сняли пока отёк мозга, обезводили его, образно говоря, чтобы было Вам понятно, то место уменьшили его объём, это начали делать ещё в БСМП и страшные симптомы отступили: Катя в сознании, голова у неё не болит, память и зрение вернулись… – высказавшись, профессор умолк, видя, что Глеб всё правильно понял.

– Пока вернулись, – добавил лечащий врач.

– Да, к сожалению, коллега, наверное, прав. Другого сценария развития заболевания, патогенеза представить нет возможности. Опухоль будет расти, сдавливать мозг, симптомы вернутся и, в конце концов, она может просто раздавить мозг. Я говорю вам прямо, стараюсь говорить на понятном для вас языке. И вы, по-моему, всё понимаете.

Глеб действительно молчал, внимательно слушал и всё понимал, только желваки на щеках напряженно двигались и глаза упёрлись в пол неподвижно.

– Оперировать, – продолжил после некоторой паузы лечащий врач, – то есть полностью иссечь опухоль нельзя, потому что убрать её можно только с тканью мозга, что приведёт к смерти прямо на столе. – Он помолчал и продолжил: – Но есть ещё одно решение, так сказать, единственная надежда – химиотерапия, введение специальных лекарств, которые должны избирательно убивать только раковые клетки или хотя бы сильно затормозить их рост и распространение. Вы знаете, болезнь вашей невесты рано, вернее, даже сказать, вовремя «манифестировала», показала себя, метастазов мы ещё не нашли, поэтому надо быстрее начинать химию. Процесс этот длительный и мучительный, он отравляет, сильно ослабляет весь организм. Ей будет нелегко, и если вы останетесь с ней, ведь она вам ещё не жена, то увидите, во что она превратится. Это вы тоже должны знать и сделать свой выбор. Верифицировать, то есть дать название опухоли, мы тоже не можем пока, это сделать можно только если взять кусочек опухоли и посмотреть его опытным глазом под микроскопом, но и этого сделать невозможно, ведь опухоль спрятана за костями черепа, но мы планируем и стереотаксис… Да, но это уже наши, так сказать, технические проблемы… Катя уже сама подписала согласие на химиотерапию, от вас зависит забота, внимание, ну и, конечно, любовь! На этом пока всё, – Игорь Валерьевич вопросительно взглянул на профессора. Тот только кивнул головой и молча развёл руками, встал из-за стола и проводил Глеба до двери. Лечащий вышел следом, а профессор остался.