- -
- 100%
- +
– Справишься? Я бы как раз доработал детали, отредактировал сценарий и создал окончательный документ. А ты бы удостоверилась еще раз в одежде, которую сшили для деток, и дала бы возможность им пройтись по дорожке строго по твоим указаниям, – мило и в то же время уставшим голосом высказывается Джексон. В такие отрадные минуты я не перестаю благодарить небеса за того, что подарили мне такого мужчину.
– Решено! После собрания собираю детей и репетирую с ними дефиле. У них и с первого раза все хорошо получалось.
– Еще бы, когда такой учитель. – Он смущает меня такими словами. – Я подвезу тебя утром до модельного. Все же район не близкий, и мы достаточно отстранились от центра.
– Не стоит, Джексон. Я прогуляюсь, переведу дух и после работы вернусь в наше с тобой потайное убежище, – улыбаюсь я.
– Буду ждать с нетерпением. Возьмешь вторые ключи, они находятся на тумбе в коридоре. Если приедешь раньше меня, распоряжайся всем тем, что тебе нужно.
Я снова чувствую смущение, которое он замечает.
– Милана! Убери стыд! Мы родные друг для друга, нам незачем смущаться.
Знаю, что его раздражают такие слова, но все же произношу:
– Я должна тебе буду и…
С яростной волной, охватившей его вмиг, осведомляет:
– Да, должна! Будешь должна! Заплатишь за каждый день проживания! А еще счет за газ, за воду, за свет!
– Конечно, я все оплачу, – со смешком выражаюсь я на его милую злость.
– И это не всё! Будешь должна тысячу и один поцелуй!
Джексон на мгновение исчезает и приносит «Вселенную на ладони», зажигая ее и ставя между нами на столик.
Чтобы устранить его раздражительность, доношу:
– Мы и вправду будем здесь жить, вдвоем?
– Тебе не нравится? Это временно… Но здесь всё…
Я прикладываю палец к его губам.
– С тобой мне хорошо даже под землей.
У меня созрела идея произвести завтра по плану все дела раньше Джексона и приехать в квартиру, сготовить для него вкусный ужин и ждать его прихода.
– И чтобы больше я не слышал, что ты одна, одинока и что-то мне должна! – указывает мне, что уже стало привычкой для него. И я не могу ни сказать, что мне это не нравится.
– Джексон, – заправляя выпавшую прядку за ухо, с нахлынувшей тоской бормочу я. – Внутри – я одна, – отзывается озябшая душа.
– А как же я? – Он игриво улыбается, подбадривая. Нежность и любовь светится в его глазах. – Я же тоже тут, – указывает благоговейно слегка влажной рукой от невысохших капель воды после душа в область моего сердца.
При свете звезд, с неизъяснимой чистотой произношу:
– Ты всегда будешь здесь… – делаю паузу, обдумывая красивую мысль, – ты единственный, кто смог прикоснуться ко мне не только губами, но и сердцем.
– Моя малышка знает, как сделать так, чтобы от каждого слова у меня нарастали мурашки… – с мечтательным выражением лица доносит он. Кровь прихлынула к моему сердцу от звука его голоса, катящегося по телу. – Моя любовь так повзрослела.
Я шуточно закатываю глаза.
– Я не о том, о чем ты подумала, – улыбается он, – любовь в широком смысле слова. – Он усаживается в другое кресло, возле меня, ухватывает, но уже с крепкой силой, мою ладонь и соединяет наши пальцы. Я всматриваюсь в его глаза, в его обжигающий взор. – Запомни, родная, пока я держу твою руку, ты в полной защите, ты со мной, – такими словами он проникает в мою душу, очень глубоко.
Луч луны освещает его лицо. Тяжелый вздох вырывается из его груди.
Включая песню Somebody Desperate From «Cyrano» Soundtrack The National, он спрашивает:
– Помнишь те слова, которые я сообщал тебе в Милане, на башне?
Это были самые трогательные слова во всем мире.
– «…когда время, отданное нами Вселенной, иссякнет, то я и на небесах буду всегда держать твою руку…» – молвлю я с благоговейным трепетом.
Он сильнее сжимает мою ладонь.
– Я обещаю, мы справимся со всем, что уготовила для нас Вселенная. Не зря же она так потрудилась, разрисовывая нам тропы, на одной из которой встретились мы и полузабытые чувства в одно мгновение оживились… Значит, она верит в нас…
– Моя любовь к тебе не знает границ, – с блестящими глазами проговариваю я, улыбаясь широко-широко. Тяжесть в груди тает.
– Но я тебя люблю все равно больше! – любовно усмехается он, твердо произнося мысль.
– А вот и нет! Я до бесконечности и обратно.
– Не-а, моя зеленоглазка, – мотает, смеясь, головой, – я люблю тебя больше, чем ты сможешь себе представить! – Он подхватывает мой ночной юмор, почти утренний. – Больше, чем бесконечность, больше, чем вечность за пределами видимого и невидимого, существующего и несуществующего. Как говорил Фрэнсис Скотт Фицджеральд: «Никакое пламя или шквальный ветер не в силах разрушить то, что человек хранит в потаенных уголках своей души»16. А в этих уголках – ты и только ты.
Его бархатистый голос касается моей кожи.
– И мое сердце, ослепленное любовью… – его голос чуть срывается, – …верит, что, чтобы не встало между нами, мы обручены с тобой корнями. – Я смотрю на него, и у меня нет слов, чтобы ответить… – Твои глаза сейчас так светлы. Я хочу их видеть такими чаще!
– Они светлы, так как излучают счастье, – под звездной пеленою, слагаю я.
– Я тебе никогда не говорил. В тот день, когда я увидел тебя спустя почти тысячу пятьсот пятьдесят один день, проведенный не вместе, первая мысль, что пришла в мою голову была такой: «Я недостоин этой идеальной женщины». Я поклялся, что сделаю всё, лишь бы ты простила меня за те часы, что я не был рядом с тобой. Я предал тебя и себя. Когда нам было пятнадцать, мы забрались на крышу одной из высоток и под падающую звезду загадали, что никогда не расстанемся. Я не сдержал обещание. И… я считал, что без меня ты будешь счастливее… На каждый твой день рождения я желал, чтобы ты встретила достойного мужчину, была окутана и согрета любовью… Иногда я приезжал в Мадрид и искал тебя среди прохожих, прогуливаясь по улицам… И все думал, что же я скажу тебе при встрече, представлял, какая ты, такая же красивая или стала еще прекраснее… Однажды, наверное, тогда я совсем спятил, я подумал, что это ты, покупающая в ювелирном магазине серьги, но я обознался и меня посчитали сумасшедшим, когда в спину той девушке я сказал: «Милана, я так долго ждал…» И ждал, и не ждал, я боялся перевернуть твой теперешний ритм жизни. Каждую ночь я искал тебя на небе… Моя душа была подобна безмерному, ледяному, вселенскому вакууму, в котором царила вечная ночь. А когда нас то и дело кто-то сводил такими забавными путями, мы уходили сами и каждый раз возвращались друг к другу, я понимал, что моя любовь стала надеждой. Если нам суждено сгореть, то мы сгорим вместе. Как бы я не старался забыть тебя, невозможно забыть о любви, которой дышит каждая клеточка… – Его монолог, как искра, зажженная огнем, пронизывает меня.
Несколько капелек из глаз сползают по моим щекам.
Я делюсь с ним, как ждала его, что однажды он приедет ко мне, я распахну дверь и увижу его, но этого не было и я смирилась с тем, что у него другая жизнь, в которой не было места для какой-то простой девушки Миланы Фьючерс.
– Счастье в мгновении, любимая?
– Счастье в мгновении, любимый, – пропеваю я и в эту секунду в нас ударяется проблеск белого магического света, мы поворачиваем головы на небо и видим чародейственный подлунный мир. Озаренные падающей звездой, мы увеличиваем дыхание. Дедушка меня учил, что как только начинается звездопад нужно загадывать желание, которое непременно сбудется. Мысленно скрестив пальцы, искренне проговариваю шепотом: «Пусть это счастливое мгновение продлится чуть больше, чем вечность».
– Загадала желание, родная? – Меня вырывает из мыслей тот самый голос души моей.
– Загадала, родной, – с живым блеском в глазах отвечаю я. – А ты?
Он проникает в меня сверкающими очами, с хрипотцой проговаривая:
– И пусть наши души вознесутся на небо вместе.
– Джексон, – толкаю его я, – нужно же про себя загадывать! Иначе не сбудется!
И на мои надутые губы он улыбается:
– У Вселенной нет выбора поступить с нами иначе. – Придает своему голосу соблазнительную хриплость, добавляя: – Брезжит рассвет. Пора ложиться. Я готов так всю жизнь просидеть с тобой, но тебе через считанные часы нужно подниматься, а то будешь разбитая грядущим днем. – Заботливо исходит от Джексона, но… моё сердце неодолимо влечёт к другому.
– Только совершенно не хочется, – говорю я со скрытым намеком, с еле слышным вздохом, чуть приоткрывая рот.
Пламя замигало искрами в его глазах. Загадочная улыбка ложится на его губы.
– Ты предполагала, что я отпущу тебя в бездну снов без поцелуев? – С колющимися мурашками по телу, я пытаюсь подобрать ответ, но губы шевелятся без звука.
В мыслях пробегает строчка из моей рукописи: «Им не нужны были громкие слова, их глаза говорили за них самих. Его рука протянулась к ее щеке и нежно обхватила сторону ее милейшего лица, затем он незамедлительно прижал свои губы к губам девушки, и они соприкоснулись, словно части одного целого, которые не могут существовать друг без друга. В этом момент им казалось, что мир такой идеальный, что все снова на своих местах».
Обуянные воспламенившейся кровью в жилах, в слепой тяге мы припадаем друг к другу, притягиваясь, как лучики солнца, образуя чистоту сияния.
Огонь любви поглощает нас обоих. Содрогнувшись всем телом, в предвосхищении небесной любви, блаженно затрепетав от его прикосновений, я приближаюсь к его чувственным губам, в точности олицетворяющие благоухающий цветок. Момент между взглядом и поцелуем завязывает грезы, превращая их в лепестки благовонной белоснежной лилии, заливающих светом соития душ. С мучительной нежностью, с зачарованным лицом он, обхватывая мои щеки и пододвигая плавно другой рукой за затылок, целует. Целует неспешно, трепетно, грациозно, так изящно, как начинающий художник, впервые взявший кисть, робеет над творением, которое желает воссоздать, оттого производит мерные, чуткие, аккуратные движения волшебной обоготворенной рукой. В эти ослепительные минуты, порожденные безмятежным спокойствием, с ровным пламенем души, я кладу руку на мускулистую обнаженную грудь, придерживаясь, точно за опору, прижимаясь к ней своим телом. Действия, пропитанные нежностью, позволяют впасть в уповающее забытье, в спящий райский сад, полный душистыми растениями, пахучими плодами, над которыми повисают звезды, остерегающие, чтобы никто не посмел прикоснуться к детищу великанов-деревьев, крепко держащих живое чадо, как результат неукротимого вожделения, произраставшего в совокуплении родниковой воды, солнечных лучей и нужного климата.
Лицезря пленительную аллею, в самой глубине сада, мы погружаемся в неё телами, растворяемся в соитии уст, не совершая ни единого резкого движения, словно наша любовь образует чувственную, тонкую мелодию, созданную струнами арфы, на которой играет ангел-миротворец. Утопающие в жарких глубинах, в потоке сияющих, просвечивающихся сквозь зрачок, глаз, пронзая бьющиеся в один такт сердца, мы отплываем, как из хиранива, японского сада, наполненного могущественными силами, на белом парусном судне по прозрачной морской глади под звуки манящих сирен – намертво сплоченных душ… И слышим ангельские голоса, голоса небесных созданий, поющих совершенным, пронизывающим тело и душу, потусторонним, находящимся за реальным миром, песнопением.
Зажженные неотступным желанием, мы невольно обмякаем друг в друге, составляя чародейский дождь от лепестков белых роз, распахивая крылья белых лебедей, и переходим на границу открытого моря, куда разветвление для нас закрыто.
Обнаженные телом и душой, мы сплетаемся в страстных объятиях, как виноград укутывает палисадник, и под зарождающейся, расцветающей яркими красками матушкой зарей по бездонной глубине неба, мы погружаемся в умиротворенный сон.
Мне снится:
* * *Под блистающую звездами ночь
На скамье, что озарена луною,
Мы впадаем в царство романтических грез,
И как светлячки, светимся с тобою.
В голосах льется музыка любви,
А сердца трепещут от волнения.
Вихрь лепестков роз проносится меж нами,
С лазури спуская вдохновение.
Под дымкой необычайного умиротворения
В чувственном баюкающем качании,
Мы глубоко проникаем очами друг в друга,
Рисуя нити бесконечности очертания.
Над нами – живое сверкание,
Бормотание безмолвной ночи, стрекотание сверчков,
Облекающий в звездную пыль мир,
Рождающий в сердце небесный огонек.
Отблески райских кущ покрывают наши души,
А нежное ветра дыхание чертит послание.
Ослепленные темным шелком неба,
Мы очарованы любовным свиданием.
Луна, сжигающая фимиам,
Нас наполняет благовонным сиянием,
Вмиг уста встречаются друг с другом,
Содрогаясь от нежного касания.
Затуманенная алым сновидением,
Я пропеваю звездой мечтания.
Но, разбуженная щебетанием соловья спозаранку,
Воссоздаю в памяти это теплое воспоминание…
Глава 12
Джексон
Сопит мое творение природы с полуоткрытыми губами, будто просит, чтобы я коснулся её искусно очерченных природой губ, манящих и чувственных. Ее щеки точно лепестки роз. В душе образуются лазурные небеса. Она расплавляет меня каждым прикосновением. И сколько бы я не смотрел на неё, не изливался в ней в сладострастных творениях любви, мне всегда будет мало. Как можно уснуть, когда рядом такое спящее создание с женскими прелестями, формирующее манящий аромат юности, заставляющее неустанно бросать на него взгляд, словно в нём спрятана какая-то магия. Я осторожно прижимаю её к своему телу, дабы не разбудить и целую в её золотистые с отливом волосы.
«Я ДАЮ ТЕБЕ СУТКИ НА ОБДУМЫВАНИЕ. НЕ ЯВИШЬСЯ ЗАВТРА В МОЙ ОФИС, СЧИТАЙ, ЧТО НЕ ПОЛУЧАЕШЬ НИ БИЗНЕСА, НИ МОЕЙ ДОЧЕРИ, НИ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ С ТОЙ, ИЗ-ЗА КОТОРОЙ ТЫ ОТВЕРГ МОЮ ЛУЧИНКУ», – в сознании висят слова, сказанные Б. Гонсалесом с горечью.
Во мне проносится тысяча мыслей о любимой, и они же укрепляют мое решение о том, что даже осознавая, что смогу не вернуть обратно свое тело, предстоящему сражаться с угрожающим мне человеком… отпустив свое сердце и душу одной ей, я, независимо ни от чего, надену на неё свое сущностное полотно, предстану живым перед владыкой, желающим забрать у меня мой свет, мой лучик свободы.
Я не поеду в офис Брендона, я не сделаю так, как он велит, я признаюсь во всём Белле и уеду со своей родной туда, где никто не сможет нас найти. И, вполне, документы о том, что Белла больна могли подделать, но даже если это и не так, то я смогу дать ей обещание, что буду её навещать, и мы сможем остаться с ней друзьями.
Мать Миланы заступила за черту, за которую нельзя заступать. И если она сделает так, как грозит, то еще хуже навредит дочери.
Я не позволю никому навязать Милане мысль, что она одинока.
Когда-то моя любимая смогла сделать так, чтобы мы помирились с моим отцом и теперь настал мой черёд. Им нужно поговорить, им нужно простить друг друга… Я чувствую, что ей нужен отец.
Пока она спит, я аккуратно наклоняюсь через неё и двумя пальцами берусь за её телефон, лежащий возле её подушки, и также медленно возвращаюсь на прежнее место. Внеся в список своих контактных номеров телефон её отца, я невольно прочитываю его сообщения.
«Дочурка, моя любовь, с Днём Рождения! Хочу со всей душой пожелать тебе личного счастья, настоящей любви, если, конечно, ты её еще не встретила, успехов в твоей профессиональной деятельности модели. Я люблю тебя. Я был бы рад, если бы ты ответила мне, но… Я знаю, я предал твое доверие. Я не поверил в тебя. Я не заслуживаю шанса быть прощённым. Но помни, что ты – моя дочь, и я горжусь тобой. С Днём Рождения, крошка. Твой папа».
«…и я горжусь тобой…» Она всегда хотела услышать эти слова от отца. Нужно сделать всё возможное и невозможное, чтобы помирить их.
С боку замечаю, что Милана шевелится, мямля что-то во сне и переворачивается на другой бок. Прикрыв её одеяльцем, я не удерживаюсь и случайно пролистываю её последнюю переписку с Питером. Мой взор натыкается на фразу, написавшую братом: «И помни то, о чем мы говорили с тобой. Это наш с тобой секрет, сестренка».
Проклятие! Сердце заколотилось, как бешеное. Неужели он ей все рассказал про мою принадлежность к компании Брендона или речь о другом? Какие у него могут быть секреты с моей девушкой?! Если я узнаю, что Питер доложил ей о нашем с ним разговоре и заставил её страдать, я не знаю, что с ним сделаю! Несмотря на ранее утро, еще нет и восьми часов, пишу со своего устройства ему сообщение: «Утро доброе. Пересечемся вечером? Вы приехали с Ритчелл?»
Питер не умеет держать язык за зубами, зачем я вообще обращался к нему за советом?! Брат-баран, ей-богу.
Но ведь если бы Милана знала обо всем про меня, то тогда бы сказала мне, волновалась, и я бы наверняка заметил это в ней.
Обняв её, уткнувшись носом в её распущенные длинные волосы, я пытаюсь вздремнуть, хоть на час.
Проходит по ощущениям минут двадцать, мозг по-прежнему зациклен на том, что сейчас, находясь с ней рядом, я испытываю страх в какой-то день потерять её из-за своих же ошибок. Мысль гложет, душит, заставляет взлетать сердце. Но, как сказал Тайлер, сейчас нужно маскироваться, чтобы нас не видели вдвоем и не попытались выследить. Тайлер согласился быть в роли телохранителя и для Миланы, поэтому переживания на несколько уровней следует спустить, но я не знаю, на что способна её мать и родители Беллы. Сегодня состоится встреча моих адвокатов с Брендоном, которые будут обсуждать тот самый контракт. «Сам ни ногой к нему».
Город постепенно пробуждается. Медленные медово-золотистые лучи солнца, словно маленькие дети, резвясь, поднимаются ввысь и легонько соприкасаются горизонта. Мадрид вновь преобразовывается в сказочную страну, озаряя своими красками окружающую действительность. Грациозные сооружения возвышаются над горизонтом, экспонируя великие статуи. Постепенно открываются местные кофейни, заманивая запахами свежевыпеченных круассанов с шоколадом и нотками вымолотого кофе.
Чтобы подарить своему спящему ангелу настрой на день, я обязан попытаться что-нибудь для нее приготовить. В квартире, снимаемой до этого Тайлером, который вчера оказал мне помощь предоставить ее нам с Миланой, должны быть какие-то продукты.
Заварив две чашечки зеленого чая, (я ещё не владею искусством готовки ее любимого ванильного капучино) пожарив с двух раз (первая сгорела) яичницу с корочкой и тертым сыром сверху, – бог весть сколько я этого не делал в ограниченном времени из-за работы, я только и знал, что заказывал обеды и завтраки в кафе или насыщался тем, что готовила для меня Белла, – без которого Милана не может существовать (ещё с детства у нее любовь к этому молочному продукту), я укладываю с трудом сделанную яичницу на тарелку и ставлю её на деревянный поднос. Надо бы вырезать кусочек хлеба в виде сердца, может, это у меня получится? Пытаюсь сделать форму ножом, но вместо сердца получается рваный лепесток цветения.
Чувствую, как ко мне подкрадываются на цыпочках.
– Любимый, – сонным голосом произносит Милана, обнимая меня со спины, – доброе утро. Осваиваем навыки кулинарного искусства?!
Я замираю от нежности прикосновений, которыми она меня наделяет. Ее мягкие и теплые губы проводят по моей спине. Как долго я бредил мечтами, чтобы снова ощутить на себе моё любимое тело, к которому когда-то я докоснулся первым, и с того дня оно стало ценным, как сокровище, и горячо любимым.
– Доброе утро, любимая, – говорю я чуть слышно, одновременно застывая на месте от чувствительных касаний. Она увеличивает силу объятий. – Я хотел принести тебе завтрак в постель, но ты уже успела проснуться, – хрипло выдаю я, перебирая мысли, теснившиеся в голове о наших днях с Миланой, проведенных в Сиэтле.
Она шуточно восклицает:
– Мы это исправим! Сию минуту я окажусь там и притворюсь, что сплю.
Я разворачиваюсь к ней, оценивающе пробегая по ее телу, накрытому красной простыней. Она пленяет, включает особенный огонь. Я зависаю на ней.
– Джексон! – хохочет она, крепче держа ткань, мешающая созерцать ее кожные кремовые покровы, – может, хватит так смотреть! Ты всегда меня смущаешь!
– Я буду смотреть столько раз, чтобы ты перестала смущаться! – заигрываю я, обводя взглядом ее растрепанные волосы, делающие ее привлекательной и манящей. А эти большие зеленые глаза, не дающие мне покоя…
– Всё! Я бегу обратно, сделаем вид, что я не просыпалась, – уходит от щекотливой темы, волоча за собой красный шлейф, точно царского шикарного платья.
Усмехнувшись над своим маленьким созданием, уложив парочку салфеток на поднос, я возвращаюсь в спальню, исполненную ночным дыханием любви. Ей неведомо, какие чувства она пробуждает во мне. Губы неудержимо влекут к теплоте ее тела, как к ласковому солнышку. И эта ночь была одной из особенных, наполненных такой нежностью, на которую я и не смог предположить, что способен. Моя душа очерствела за годы, которые я был в разлуке с ней, но, встретив ее глаза, в тот великий день, день, который стал моим вторым рождением, я постепенно растворяю всю хмурость и гнев, вынашивающие мной.
Малышка ложится в том же положении, когда я уходил на кухню, и, закрыв глаза, она в полуулыбке ожидает меня.
– Кто же у нас такой сладкий тут лежит? – смеюсь по-доброму я. – И притворяется, что спит! – Я делаю еще один шаг к кровати, усаживаюсь и ставлю сооружение с едой на постель.
Она открывает глаза и с легким проблеском негодования вставляет:
– Ты говоришь так, словно я маленькая!
– Для меня ты всегда будешь маленькой! – касаюсь кончика ее любопытного носа.
Она закатывает глаза (ее типичная реакция, проявляемая тогда, когда что-то не нравится этому созданию):
– Если я родилась на десять секунд позже тебя, это еще не означает, что я маленькая!
Шутка выскальзывает из моего языка:
– Звезды не хотели тебя отпускать, считали, что ты еще не готова к земной жизни.
Она делает чуть нахмуренные брови:
– Быть может, это тебя они рано отпускали в жизненное плавание! Не подготовили нужным образом!
Я не могу сдержать смех:
– Не будем спорить.
Я убираю клош, плотно закрывавший тарелку, скрывавший взгляду мой шедевр:
– Вуаля! Яичница для мисс Фьючерс!
– Как официально, вы посмотрите! – хохочет она, привстав, опираясь на локоть. – Мистер Джексон, скажите мне, пожалуйста, а что это за запах гари? – принюхивается к яичнице, нацепив кусочек на вилку. – Уж не пожар ли случился, пока я путешествовала во снах?
– Обойдемся без язвительных замечаний, – указываю мягко я, пригубив чай. – Я старался, хоть и не получилось с первого раза. И я давненько её не готовил, так что не обессудьте, мадемуазель.
Она схватывает меня за запястье.
– Джексон, я не хотела обидеть… – жалобно произносит она. – Нет-нет, я… – опускает вниз глаза, гоняя ломтик по тарелке, – я мечтала о таких завтраках в постель. – Она глубоко вздыхает, и я ставлю чашку на пол. – Я так счастлива и не могу поверить, что мы вместе просыпаемся, завтракаем и…
Я приподнимаю ее лицо за подбородок:
– Малышка, почему глаза заблестели?
Ее губы дрожат, словно она вот-вот заплачет.
– Я боюсь, что могу остаться без всего этого. Без всего, что делает меня счастливой.
Я бы согласился с ней, но, сказав это, сделаюсь слабым, подвергну ее в печали, переживания.
И пристально упираюсь ей в глаза:
– Я не оставлю тебя ни при каких обстоятельствах, слышишь?
Моя любимая кивает, шепча, так как чувства не дают ей сказать то, что она желает в полный голос:
– Спасибо за этот вкусный завтрак… Я так тебя люблю.
– Это малое, что я мог сделать для тебя. И я тебя люблю, милая. – Провожу ладонью по ее гладкой щеке. – И пока не съешь всю тарелку, никуда не уйдешь! – шуточно приказываю я.
– Джексон, я же столько не съем, – умоляющим голосом говорит она.
– Там есть нечего! Даже для твоего маленького «пузика» эта порция мала!
– А как же ты?
Аппетита нет никакого.
Вспомнив свой сон, она принимается чувственно произносить строки, которые ей приснились, а я не перестаю восхищаться ее способности выбрасывать мысли наружу, облекая их в поднебесную форму.
Глава 13
Милана
Собравшись, стремлюсь на улицу, прямо в пик разгорающихся солнечных лучей в направлении к метро, устремляя взор в глубокую лазурь неба.
Минувшая ночь, с пополняющим запасом неистраченной нежности, протекающая в призрачном полумраке, еще так свежа в моей памяти, как трепет зарождающейся жизни. Она подобна летнему дождю, под который не прочь попасть и промокнуть до нитки, позволив быть зацелованным теплыми каплями радужных грез. В глубине сознания прокручиваются действия чар мужчины, завладевший моим сердцем. Я не могла и догадываться, что он – сторонник строгих правил, мыслящий разумом, воспрепятствуя голосу сердечной струны, – самый настоящий романтик, и как же он был очарованно нежен… Это самое романтическое сближение, показавшее то, насколько мы любим друг друга. Мне были так нужны эти прикосновения, прикосновения, дарящие забытье. Поцелуи сердец пробуждали, будто парафиновые, древние, с перламутровым покрытием лепестки светло-розовой магнолии.