Неуловимый корсар

В роскошной столовой виллы только что закончился обильный и тонкий завтрак. Гости, собравшиеся в салоне, пили душистый мокко. Все были веселы, слышался смех. Офицеры без всякого неудовольствия переносили свою долгую стоянку у Золотого острова. Хозяин его был так любезен, стол так изыскан, что, принужденные почти всю жизнь довольствоваться корабельной пищей, они теперь, разумеется, с наслаждением пользовались случаем удовлетворить свои гастрономические вкусы.

Притчелл стоял посреди гостиной с адмиралом и Арманом. Разговор шел об устройстве нагревательных приборов на пароходах, и Джо ясно, как день, доказывал, что морская механика находится еще в периоде детства. В эту минуту в комнату вошел слуга. Он нес на серебряном подносе письмо. Неслышно скользя по ковру, он подошел к владельцу острова и с почтительным поклоном протянул ему поднос.

Неуловимая усмешка осветила на мгновение лицо Притчелла, и, обернувшись к собеседникам, он проговорил:

– Вы позволите… – И, разорвав конверт, он прочел письмо. У него вырвалось радостное восклицание: – Могу вам сообщить приятную новость, господа. Меня уведомляют, что вскоре наступит конец вашему невольному пленению.

Все столпились вокруг него, и в зале воцарилось глубокое молчание.

– «Уважаемый сэр Притчелл, – читал Джо, – крейсер, посланный в Сидней, будет сегодня вечером в бухте Силли-Маудлин…»

– А! – воскликнули некоторые.

– Слушайте, слушайте! – остановили их остальные.

Джо продолжал:

– «На этом судне едет сэр Тоби Оллсмайн. Адмиралтейство уполномочивает лорда Строубери составить суд, чтобы выслушать показания директора тихоокеанской полиции и его обвинителя, корсара Триплекса. Тот, кого признают виновным, будет отвезен в Англию и наказан по закону. Я надеюсь, что вы сделаете мне одолжение и потрудитесь сообщить эти известия вашим уважаемым гостям. Попросите их сегодня же назначить членов суда. Сегодня вечером явится человек, которому вы можете вполне довериться. Пусть все следуют за ним без боязни, не исключая и сэра Оллсмайна. Они увидят и будут в состоянии и произнести свой справедливый приговор. Корсар Триплекс».

Джо умолк. Офицеры переглянулись.

– Я с удовольствием исполню все, о чем просит мистер Триплекс, – произнес наконец адмирал, – но меня удивляет одно: как может он знать решение адмиралтейства?

По одобрительному шепоту присутствующих можно было заметить, что их всех занимает один и тот же вопрос. Притчелл пожал плечами.

– Я ничего не знаю, – сказал он.

– Но в конце концов кто-нибудь принес это письмо?

– Вероятно.

– Кто же именно?

– Не знаю, но могу справиться.

И, говоря это, Джо нажал пуговку электрического звонка. Дверь тотчас же открылась, а на пороге появился прежний слуга. Джо знаком велел ему подойти поближе.

– Сейчас вы подали мне письмо, – медленно сказал он.

– Да, сэр.

– От кого вы его получили?

Слуга молчал. Он, видимо, был в затруднении и боялся, что его ответу не поверят.

– Вам передал его кто-нибудь?

– Нет, никто.

При этом ответе адмирал порывисто встал с кресла.

– Так каким образом это письмо попало вам в руки? – быстро спросил он.

– Мы были в кухне, окна были открыты. Вдруг к нам упала эта бумага. Мы бросились к окнам – никого! Я поднял письмо и, прочитав адрес, поспешил отнести его сэру Притчеллу.

Месяцем раньше офицеры стали бы мучиться над разгадкой этого дела, но теперь они уже привыкли к выходкам этого корсара. Лакей был отпущен без дальнейших расспросов.

К тому же Триплекс обещал сегодня вечером сам предстать перед судом. Стоит ли утруждать голову, когда ключ к тайне все равно отыщется через несколько часов?! Лучше было исполнить желание корсара и поторопиться с назначением членов суда, что и было тотчас же проделано. В состав суда вошли два капитана, два лейтенанта и один мичман в качестве секретаря. Председателем пожелал быть сам адмирал. Мичман тотчас же был послан на корабль, чтобы выбрать караул, необходимый при военно-морском суде.

В четыре часа матросы высадились на берег и вскоре были у виллы, где, составив ружья в козлы, ожидали приказаний начальства.

Все было готово. В это время офицеры, наблюдавшие на берегу, не покажется ли корабль, известили о появлении дыма на горизонте. Тотчас же все зрительные трубы были направлены по указанному направлению, и скоро корабль был уже хорошо виден. Он на всех парах приближался к острову.

Еще раз сведения корсара оказались точными. Действительно, судно, отправленное в Сидней, прибыло туда в назначенное время. Оттуда его командир послал в адмиралтейство каблограмму в триста слов, описав в ней затруднительное положение тихоокеанской эскадры, в ответ была получена следующая депеша: «Взять на корабль Тоби Оллсмайна и немедленно возвратиться к Золотому острову. Поторопитесь с окончанием дела. Китайские и филиппинские газеты требуют свободы действий всего флота. Разберитесь, кто виновен, и привезите в Англию преступника».

Не медля ни минуты, командир крейсера отправился в отель Парамата-стрит. Его прибытие было ударом грома для Тоби Оллсмайна. Он почувствовал, что погибает. Но ему некогда было раздумывать, и со смертью в душе он был вынужден отправиться на корабль.

На другой день, взяв полный груз угля, крейсер вышел из Порт-Джексона и направился к Золотому острову. Дорогой директор полиции немного оправился, ведь, в конце концов, не было ни одного доказательства его преступлений. Он мог быть осужден только в том случае, если бы добровольно сознался. И он поклялся, что никто у него не вырвет признания.

Придя к такому решению, он почувствовал себя спокойнее и явился в общую каюту с просветленным лицом. Он объяснил свое первоначальное смущение весьма естественным гневом на то, что адмиралтейство человека с его положением ставит на одну доску с каким-то бандитом. В конце плавания сэр Оллсмайн добился того, что все без исключения офицеры были уже на его стороне и строго осуждали невидимого корсара Триплекса.

Никто не сомневался, что одно из подводных судов сопровождало крейсер. Иначе как можно было бы объяснить, что корсар мог бы заранее объявить о прибытии судна из Сиднея.

Проход в бухту Силли-Маудлин открылся перед крейсером и снова тотчас же закрылся, когда крейсер миновал его.

Было уже около пяти часов, когда судно встало на якорь неподалеку от других судов эскадры. В пять часов десять минут шлюпка с адмиральского корабля подошла к крейсеру, и сэр Тоби Оллсмайн сошел в нее, а уже в половине седьмого колокол прозвонил к обеду, и лорд Строубери счел своим долгом представить новоприбывшего хозяину виллы.

– Сэр Джо, – начал он, встав с места, – вы оказали нам самое радушное гостеприимство. Сегодня мы даже злоупотребили вашей любезностью, приведя к вам нового гостя. Но было бы непростительно с нашей стороны, если бы мы пренебрегли самыми примитивными требованиями приличия. – И, указав на директора тихоокеанской полиции, он продолжал: – Сэр Тоби Оллсмайн, директор тихоокеанской полиции.

– Джо Притчелл, очень рад видеть у себя сэра Оллсмайна, – громко и с грациозным поклоном проговорил хозяин.

Это имя, казалось, ошеломило директора полиции. Глухой крик вырвался у него из груди, и, страшно бледнея, он отшатнулся. Один Джо как будто бы, казалось, не замечал его волнения и смущения. Все тем же громким и спокойным голосом он продолжал:

– Итак, приличия соблюдены. Теперь поспешим к столу, господа. Не забывайте, что сегодня вечером мы должны разбирать дело корсара, подвиги которого дали мне возможность и удовольствие познакомиться с вами.

Лаваред, как и все присутствующие, видел, какое волнение отразилось на лице сэра Оллсмайна при упоминании имени Джо Притчелла. Это обстоятельство заставило его мучиться догадками: какие отношения могли существовать между этими двумя людьми?

Когда он смотрел на Притчелла, ему казалось, что он ошибся. Джо был совершенно спокоен и с обычным радушием исполнял обязанности хозяина дома за столом. Но стоило журналисту обратить внимание на директора полиции, как прежняя уверенность возвращалась к нему. Тоби едва прикасался к кушаньям. А когда ему казалось, что на него все смотрят, он кидал на Джо взгляды, полные ненависти и ужаса. Он несколько раз наливал себе и выпивал воду залпом. От непонятного волнения у него, видимо, пересохло в горле. Эта новая тайна так занимала француза, что он не мог даже есть. Минутами он чувствовал почти презрение к этим методичным английским офицерам, которые в эту минуту, когда должен был появиться корсар, когда все тайны готовы были обнаружиться, могли безмятежно, солидно и бесконечно есть.

«У этих людей, – думал Лаваред, выходя из себя, – нет никакого любопытства. Это просто машины для пережевывания пищи!»

Однако обед, который, как казалось крайне нетерпеливому французу, никогда не кончится, пришел все же к концу. Все встали из-за стола.

В эту минуту в комнату вошел матрос с зеленой маской на лице. Произошло всеобщее движение, которое, однако, не помешало Лавареду заметить, что делалось с сэром Оллсмайном.

Прижав руки к груди, тот с ужасом взглянул на зеленую маску вошедшего, и невольно его губы прошептали слова, совершенно непонятные присутствующим:

– Джо Притчелл… суд… маски… Все, все против меня!

Адмирал выступил вперед и проговорил, обращаясь к матросу:

– Вы посланы в качестве обещанного проводника?

– Да, ваша честь. Мой господин извиняется, что сам не пришел к вам, но то, что он хочет вам показать, не может быть показано здесь.

– Хорошо, но за мной последует конвой.

– Если вам угодно.

– В таком случае, дружище, показывай нам дорогу.

Матрос повернулся по-военному и направился к лестнице, ведущей в погреб. Все шли за ним. Караул замыкал шествие. Лаваред проскользнул вперед и шел теперь рядом с Оллсмайном, которого адмирал пригласил идти с собой.

Вход в пещеру был открыт. Медленно спускались все по ступенькам лестницы, вырубленной в скале. Но вот показалось подземное озеро. Несмотря на всю свою флегму, офицеры не могли удержаться от восклицаний, выражающих крайнее удивление.

Все лампы были зажжены; бесчисленные жилы золотоносного кварца блестели под их лучами, а на поверхности озера лежали три подводных судна, образуя треугольник. Вахта на палубах отдала честь. Матросы Пака в зеленых масках стояли рядами на пути следования новых посетителей пещеры.

– Удивительно! – прошептал лорд Строубери, забывая на минуту перед этим зрелищем, что ему предстоит тяжелая обязанность судьи раскрыть преступление и вынести справедливый приговор.

– Не правда ли? – произнес Джо.

И они молча продолжили путь. Они теперь шли по одной из боковых галерей.

Сделав один или два поворота, они очутились в обширном гроте, при виде которого изумление англичан достигло крайних пределов. Казалось, грот был предназначен для какого-то зрелища.

В его глубине виднелся полотняный экран, перед которым стояли ряды скамеек. Перед скамейками стоял стол, покрытый зеленым сукном. На столе лежала бумага, тут же были перья, чернила и все нужное для письма.

Джо подошел к столу.

– Эти места предназначены для господ членов суда, – громко сказал он, – а это – место сэра Оллсмайна.

И он указал на стул, одиноко стоявший перед судейским столом справа. Потом, отойдя в сторону, он сел на скамью, стоявшую против стула Оллсмайна.

– Здесь же сядет представитель корсара Триплекса.

Между тем Лаваред остановился в дверях залы. Под зелеными масками он узнал свою милую Оретт, а также Маудлин, Джоан и Робера. Но как он ни всматривался, он не смог найти Лотии. Это его удивило.

– А где же мисс Лотия? – негромко спросил он Робера.

– Она не смогла прийти, – ответил тот глухим голосом.

– Почему?

Робер молчал. Потом из-под зеленой маски послышался ответ, в котором звучало раскаяние.

– Она умирает.

Эти слова отдались в ушах Лавареда звуком похоронного колокола. С минуту он не мог выговорить ни слова, и ему понадобилось собраться со всеми силами, чтобы овладеть собою. Переход был слишком резким. Сейчас только он в радостном возбуждении жаждал удовлетворить долгие муки своего любопытства, и вот он узнает, что его кузену грозит такое же страшное несчастье. Ему было невыразимо жаль Робера и эту красавицу Лотию, к которой Армана привязывало чисто братское чувство.

– Ты преувеличиваешь, кузен, – пролепетал он.

Но Робер покачал головой:

– Нет. Вот уже неделя, как она не поднимается с постели. Отчаяние подтачивает ее жизнь. Бледная, исхудалая, она не хочет ничего говорить, она как будто даже ни о чем не думает. Она жаждет смерти, как узник свободы. Вчера она заговорила только один раз. Наш орангутанг, гримасничая, ел фрукты. Лотия смотрела на него. «Хоуп, Хоуп! – сказала она с ужасающим спокойствием. – Скоро у тебя не будет Лотии. Неудачно я прозвала тебя. Для меня нет надежды!» Потом она умолкла. Я с ума схожу при мысли, что завтра, может быть, она умолкнет навсегда, что ее чудесные глаза закроются навеки. Я всех обвиняю в ее смерти, всех, кто ко мне привязан, кто хочет мне помочь в моем деле. Я виню даже тебя. Зачем ты непременно хотел меня отыскать? Зачем было соединять тех, кого разлучила сама судьба?

Арман с ужасом слушал эти отчаянные жалобы. Он взял руки кузена и сжал их в своих.

В продолжение этой печальной сцены все уже уселись по местам, и Джо Притчелл, поднявшись, начал:

– Господа судьи! Позвольте мне напомнить вам, что корсар Триплекс, мой доверитель, всегда оставался верноподданным ее величества королевы Англии. Вынужденный общественным положением сэра Оллсмайна употреблять для достиженя своей цели средства не совсем обыкновенные, он ни разу не злоупотребил силой и не нарушил интересов кого-либо из английских подданных. В этот торжественный час, когда правда должна обнаружиться, когда вы, господа судьи, отметите виновного, я счастлив, что могу освидетельствовать свою благодарность той, которая пожелала удовлетворить правосудие. Я приношу свою благодарность ее величеству королеве Англии.

Все присутствующие обнажили головы. Торжественное молчание на минуту воцарилось в зале. Потом Джо продолжал:

– Я считаю нужным сказать еще несколько слов прежде, чем начнутся прения. Однажды ночью директор тихоокеанской полиции очутился во власти корсара Триплекса. Тот мог его убить, но он предпочел законный образ действий. Однако ему захотелось сохранить на память сцену обвинения и слова обвиняемого. Для этой цели он воспользовался кинематографом и фонографом. Результат съемки я и хочу вам сначала показать.

И, протянув руку к экрану, он проговорил:

– Сейчас вы увидите сцену суда.

И он поднял руку, как бы отдавая какое-то приказание. Мгновенно все лампы погасли.

В темноте раздался чей-то подавленный голос:

– Какая комедия! Демонстрация кинематографа не может еще служить серьезной уликой!

Это был голос Оллсмайна, протестующего со смертельным ужасом в сердце. Как! Они хотят показать судилище зеленых масок? И он с горечью вспомнил роковую ночь после праздника в доках. Он, впрочем, тогда был осторожен, и им не удалось вырвать у него ни одного признания. Ему нечего опасаться фонографа. Но фотографии, снятые с него в то время?! Каковым должно быть выражение его лица перед его импровизированными судьями? Не выдаст ли аппарат его тогдашний ужас и не докажет ли тем его виновность?

Послышался легкий треск. Полотно осветилось, на нем показались какие-то неясные фигуры, принявшие потом определенные очертания. На полотне вырисовалось судилище зеленых масок: зала с голыми стенами, в глубине стол, до пола покрытый скатертью, за столом, безмолвные и неподвижные, как статуи, три какие-то странные фигуры, длинные покрывала тяжелыми складками ниспадали с их плеч, а на головах у них были капюшоны. На месте рта и глаз зияли темные щели.

«Вперед!» – раздался голос Джо.

Фигуры оживились. Отворилась дверь, и вошли несколько человек матросов в зеленых масках. Они вели какого-то человека, голова его была закутана куском материи. Его подтолкнули к стулу. Он с трудом развязал повязку.

Легкий шепоток пронесся среди присутствующих, все узнали в этом человеке начальника полиции. Сэр Оллсмайн поднялся. Он также увидел и почувствовал бесконечный ужас, узнав себя на полотне, движущимся, повторяющим жесты, в которых он тогда не отдавал себе отчета. Он увидел себя с изумлением оглядывающимся по сторонам, он видел, как один из замаскированных, сидевший посередине стола, наклонился к матросу, стоявшему у фонографа с рупором. Казалось, он отдал ему какое-то приказание. Потом он обернулся к сэру Оллсмайну. И здесь произошло что-то удивительное и неслыханное. Голос, выходивший как будто с самого полотна, произнес: «Ваше имя?»

Лицо Оллсмайна на полотне гневно сморщилось, и он ответил: «Я не желаю отвечать. Я не признаю за вами право допроса».

Лорд Строубери и члены суда сидели неподвижно, едва дыша. Они чувствовали, что истина не замедлит обнаружиться при помощи этих аппаратов, перед которыми человек еще не научился лгать.

А сцена продолжалась.

Председатель трибунала в маске пожал плечами и проговорил, обращаясь к матросам: «Развяжите язык обвиняемому».

В руках стражников блеснули ножи, а Оллсмайн пробормотал: «Вы посмеете убить человека?»

«Дикого зверя можно убить без всякого колебания. Но время дорого… В последний раз спрашиваю ваше имя…»

«Сэр Тоби Джошуа Сэмюел Оллсмайн», – покорно прозвучал голос Оллсмайна.

«Возраст?»

«Сорок семь лет».

Председатель заглянул в лежавшие перед ним бумаги.

«Так, – сказал он. – Вы сын бедных эмигрантов, поселившихся на берегу реки Лаклана в Новом Южном Уэльсе?»

«Да».

«Молодым человеком вы поступили в ряды сиднейской полиции. Вы были честолюбивы. Правда, вы были вместе с тем и хорошим работником. Не имея средств для получения образования в школе, вы учились сами. Тем не менее до тридцатилетнего возраста вы не могли выбиться из низших должностей?»

«Да».

Адмирал покачал головой, пораженный, видя, насколько изменилось лицо у Оллсмайна на полотне.

«Каким образом, – продолжал председатель, – вы в течение шестнадцати лет добились поста начальника тихоокеанской полиции, поста, который предоставляет вам неограниченную, почти королевскую власть?»

Оттуда, где сидел Оллсмайн, послышался глухой стон.

«Я отвечу за вас, – послышалось далее, – тем более что мы находимся здесь исключительно по этому поводу. Когда вам было тридцать лет, вам удалось быть представленным лорду Грину, богатому, знатному англичанину, приехавшему в Австралию для излечения неизлечимого сплина. Ваши разговоры, рассказы о случаях из вашей полицейской практики несколько развлекли его. Он пожелал вознаградить вас за это и употребил в вашу пользу свои связи и связи семьи мисс Джоан Харт, которой тогда было девятнадцать лет и на которой лорд Грин вскоре должен был жениться. Через два года вы сделались начальником сыскного бюро и стали постоянным гостем в доме лорда Грина. В том самом доме на Парамата-стрит, где вы теперь живете…»

Из глубины залы донеслось рыдание, как жалоба прозвучавшее в ушах присутствующих. Джоан не могла удержаться от слез под наплывом тяжелых воспоминаний, вызванных этой сценой. Но сцена продолжалась.

«Все было так, как я говорю? – спросил председательствующий в маске. – Вы согласны?»

«Согласен».

«Прекрасно. Дальше. При всяком удобном случае вы выражали своим покровителям самую трогательную благодарность. Около этого времени у лорда Грина пропала семейная миниатюра, которую он высоко ценил».

– Я нашел вора, – раздался громкий голос Оллсмайна, заглушая фонограф. – И этот вор мстит мне сегодня!

Но изо всех концов залы раздалось усиленное шиканье.

– Слушайте, слушайте!..

Оллсмайн вынужден был замолчать.

«Никто и не думает упрекать вас, – продолжал обвинитель, – напротив, это делает честь вашей ловкости. Без вас никто бы не смог заподозрить Джо Притчелла, двоюродного брата миссис Грин, круглого сироту, которого она приютила и воспитывала».

Последние слова вызвали в зале некоторое волнение, ведь Джо Притчелл – это имя владельца Золотого острова, но шум вскоре утих.

Голос председателя суда продолжал:

«Миниатюра была найдена в вещах Джо. Мальчику тогда было пятнадцать лет. Он отрицал свою вину, но в ней не могло быть сомнения. Однако леди Джоан не захотела оставить мальчика на произвол судьбы, она только отправила его в Англию, чтобы он не жил с нею вместе, и продолжала платить за его обучение. В Англии он и живет до сих пор».

«Это всем известно».

«Вы хотите сказать, что не удивляетесь моим сведениям в этом деле. Вы вполне правы. Но есть вещи менее публичного характера, которые я знаю не менее подробно».

Оллсмайн задрожал с головы до ног. Его портрет на полотне наклонил голову. Это движение было почти равносильно признанию.

«Через некоторое время, – продолжал судья, – маленькая дочь лорда Грина и леди Джоан, которую прислуга почтительно называла мисс Маудлин, заболела какой-то странной болезнью, не то бессилием, не то сухоткой. Врачи были не в состоянии открыть истинной причины болезни. Они намекали на дурные условия городской жизни, на необходимость свежего воздуха. Ваша мать, Оллсмайн, была еще жива, и вы предложили доверить ребенка ей. Там, утверждали вы, на маленькой ферме на берегу реки Лаклана, Маудлин быстро поправится, а вам будет приятно сознание, что тот воздух, который дал здоровье вам, возвратит его и дочери ваших благодетелей. К тому же, по вашим словам, на свою мать вы вполне полагаетесь, а доверить ребенка незнакомому человеку неприятно, а иногда и опасно. Все случилось, как вам было нужно. Ребенок был отправлен к вашей матери…»

«Ну и что же дальше, – спросил с полотна Оллсмайн, – что во всем этом преступного?»

«Вы задаете весьма полезный вопрос, Оллсмайн, но немного торопитесь, – оживленно заговорил председатель суда. – Скоро я вам на него отвечу. А пока я продолжу рассказ. На лорда Грина обрушивалось несчастье за несчастьем. Сам лорд вскоре был убит на охоте. Шальная пуля попала ему прямо в сердце. И никто не узнал, кем был сделан роковой выстрел».

«Несчастный случай».

«Этот случай был не последним. Вдова едва успела оправиться от этого удара, как на нее обрушился новый. Ваша мать в ужасе приехала в Сидней и сообщила, что маленькая Маудлин упала в реку и что ее унесло течением, а тело ее не было найдено. Никто не видел, как это случилось. Нашли только опрокинутую лодку. Предполагалось, что девочка убежала с фермы, села в лодку, веревка оборвалась, ну и так далее…»

Фонограф сделал минутную паузу. Потом снова послышался голос судьи:

«Каково ваше мнение о смерти этой девочки, Оллсмайн?»

Было видно, что обвиняемый вздрогнул при этом вопросе.

Однако ответил он твердым голосом:

«Я принял то объяснение, которое вы сейчас высказали. Как и все прочие, я не знаю всей истины».

«Вы не знаете?»

Оллсмайн снова вздрогнул, а голос обвинителя продолжал:

«Отчаяние леди Джоан не имело границ. Может быть, она тоже жаждала смерти как освобождения, если бы не ваша дружба. Каждый день вы являлись к ней, осыпали ее утешениями, чуть ли не силой принуждали ее развлекаться и всюду показывались с нею вместе. Благодаря вашим стараниям молва назвала вас будущими супругами. Страх перед одиночеством, намеки знакомых, желание сохранить вашу дружбу – все это заставило ее отдать вам руку».

– Бесчестно так насмехаться над привязанностью! – прогремел по зале голос Оллсмайна.

И как бы в ответ на это заявление судья на экране поднял руку. Странно было видеть, как мертвое изображение отвечало живому существу.

«Неправда! В вас говорило одно только честолюбие! Брак этот был тем, чего вы добивались все это время. Он давал вам возможности воспользоваться связями семьи покойного лорда, достичь того положения, которое вы теперь занимаете, дающего вам право руководствоваться одной лишь своей волей и не знать иного закона, кроме тирании».

Вся эта сцена произвела сильное впечатление на присутствующих. Сильный способ ведения допроса не оставил места ни малейшему сомнению в виновности Оллсмайна.

Между тем на полотне председатель повелительным жестом остановил Оллсмайна.

«Я, корсар Триплекс, – загремел с полотна его голос, – обвиняю вас, Оллсмайн, в следующем. Во-первых, вы спрятали миниатюру в вещах Джо Притчелла, потому что мальчик стеснял вас своим проницательным умом. Во-вторых, вы убили вашего покровителя лорда Грина. Он тоже уже начал мешать вашим планам. В-третьих, вы устроили похищение Маудлин Грин с помощью преступника, которому предложили выбор между наказанием и милостью. Человек этот не поколебался взять на себя это мрачное поручение и утопить ребенка, который мог бы защитить свою мать от вашей лживой привязанности…»

Снова зажглись электрические лампы и осветили бледные и взволнованные лица присутствующих. Оллсмайн стоял, вцепившись в спинку своего стула, волосы его были в беспорядке, смертельно бледное лицо выдавало страшное волнение. Но он все же сделал отчаянную попытку взять наглостью.