Неуловимый корсар

Каждый вел себя сообразно своему характеру. Мора-Мора присел на землю, затянув монотонную песню своего племени. Капитан обернулся к востоку, губы его медленно шевелились, казалось, он посылал кому-то свое последнее «прости». Боб с выражением глубокого сострадания смотрел на своего нового повелителя. Но с каждой минутой молчание становилось все тяжелее, и Боб заговорил первым.

– Господин, – сказал он, – у нас хватит пищи дня на четыре. Позавтракаем, а потом подумаем, что делать дальше.

Это напоминание о жизненных потребностях оторвало гостей Боба от их дум. Не надо было забывать о пище, чтобы не потерять силы для предстоящей борьбы. К тому же извержение затихало, ветер разогнал серные пары, опутывавшие площадку, и дышать стало легче. Боб приготовил завтрак, заработали челюсти, а когда желудок успокоился, рассеялись и дурные мысли.

– Надо выбираться отсюда, – произнес корсар.

– Да, надо, – отвечал Боб, – и, может быть, я нашел средство.

Капитан и Мора-Мора даже привстали с места.

– Какое? – вскричали они в один голос.

– Рискованное, но, может быть, удастся.

– Какое же?

– А вон это дерево. – И гигант указал рукой на столетнее каучуковое дерево, поднимавшееся на скале, на противоположном берегу огненной реки.

– Это дерево? – с удивлением вскричали гости.

– Да, если срубить его так, чтобы верхушка упала к нам на площадку, то образуется мост, по которому можно будет перебраться на ту сторону.

– Но ведь надо до него добраться!

– Конечно, я попробую.

– Каким образом?

– При помощи веревки с железным крючком на конце. Я обвяжу один конец ее здесь на площадке вокруг камня, другой переброшу на ту сторону так, чтобы крючок вонзился в ствол дерева, возьму топор и переберусь на ту сторону…

– Но это безумие! – вскричал корсар.

– Я все это сделаю. Во-первых, я достаточно силен, а во-вторых, это вовсе не трудно. Я не раз таким образом взбирался на утесы. Поверьте, все дело в привычке.

Но усиление извержения заставило предприимчивого золотоискателя отложить свое предприятие. До самого вечера удары следовали один за другим непрерывно, и не раз в течение дня пленники едва не задыхались от густых паров, достигавших их площадки. Наступил вечер, а Боб все еще не мог начать своей смелой попытки, пришлось лечь спать и отложить все дело до завтра. Они уже начали привыкать к своему положению. Сотрясения почвы не мешали им спать, так что наутро они проснулись почти совершенно свежими и здоровыми. Соответственно изменилось и их душевное состояние: в них ожила надежда на спасение.

К тому же из-за туч выглянуло солнце, вулкан притих, природа несколько успокоилась, наступила пора действовать.

В сопровождении своих товарищей по несчастью Боб подошел к тому краю утеса, который был напротив замеченного им дерева, укрепил один конец веревки за огромный камень и, взмахнув над головой другим ее концом, снабженным крепким крючком, бросил его в дерево.

Веревка развернулась в пространстве, крючок со звоном ударился в дерево, но не зацепился. Это не смутило великана. Он смотал веревку и бросил ее еще раз. И снова неудачно. Три раза повторял он свою попытку, и на четвертый раз крючок наконец зацепился за толстую ветку. Сначала осторожно, потом все сильнее и сильнее Боб натягивал веревку, но крючок не поддавался. Первую, легчайшую часть своей задачи можно было считать выполненной, оставалась труднейшая. Капитан хотел воспротивиться ее исполнению. Натянутая в пространстве веревка казалась тонкой, как паутина, нельзя было даже допустить, что она выдержит такого великана. Но Боб только рассмеялся, когда капитан высказал это соображение. Он-то знал, что веревка выдержит: не впервые ему приходилось ею пользоваться. Без дальнейших разговоров он ухватился обеими руками за веревку и повис над бездной. Медленно перебирая руками, он стал отдаляться от площадки. Поистине это было ужасное зрелище. На тонкой веревке висел человек над клокочущей бездной пламени, и эта бездна, будто чуя добычу, протягивала к нему свои огненные языки. Наконец он достиг середины. Натянутая, как струна, веревка изогнулась в виде ломаной линии.

– Тащите скорее, крючок отцепляется! – крикнул Боб.

Прежде чем капитан и туземец успели понять, в чем тут дело, они услышали треск и увидели, что, не выдержав давления веревки, сук отломился от дерева и Сэмми полетел прямо к отвесной стене пропасти. Он, однако, не растерялся и, на лету перевернувшись, вытянул вперед ноги и ударился ими о стену. Благодаря своей находчивости он не разбился, но тем не менее повис в нескольких метрах над клокочущей лавой, в которую упал крючок.

– Тащите! Тащите скорее! – кричал, задыхаясь, золотоискатель. – Торопитесь же! Веревка загорается!

И действительно, веревка уже загорелась на конце, и пламя по ней уже подбиралось к ногам Боба.

Одним прыжком Мора-Мора бросился к краю утеса, к камню, на который была замотана веревка. Корсар последовал его примеру, и, упершись ногами в землю, они оба стали изо всех сил тянуть веревку. Это было нелегко, так как Боб был очень тяжел. Но тем не менее он поднимался, ободряя своих товарищей громкими восклицаниями.

– Тащите! Тащите! – кричал он. – Авось мне удастся добраться до вас прежде, чем пламя начнет лизать мне пятки. Поскорее только, а то оно что-то очень торопится!

Наконец голова Сэмми показалась над краем обрыва. Он обеими руками уцепился за этот край и с помощью товарищей, ухвативших его за одежду, поднялся на площадку.

– Благодарю, вас, – проговорил он. – Впрочем, ваш труд принес только ту пользу, что теперь я могу умереть подле вас.

Они хотели было возразить, но он энергичным движением руки остановил их.

– Судите сами. Наша веревка на две трети сгорела. Пищи у нас осталось всего на пару дней и то, если мы будем сильно экономить. А потом…

– Может быть, кто-нибудь придет нам на помощь.

Золотоискатель пожал плечами и улыбнулся:

– Пока вулкан действует, никто не решится приблизиться к этим местам. А до тех пор пройдет несколько недель, может быть, месяцев. За это время мы успеем двадцать раз умереть с голоду. Разве, – прибавил он, – это проклятое дерево само захочет упасть вершиной на нашу площадку.

Боб совершенно верно определил положение. Единственная надежда на спасение погибла для них вместе с сожженным лавою лассо золотоискателя.

От этого сознания до отчаяния оставался только один шаг… и все сделали этот шаг. День прошел в глубоком молчании. Только то усиливающееся, то утихающее извержение развлекало внимание несчастных, всецело поглощенных мыслью о неминуемой смерти.

Так прошла ночь, так прошел следующий день. Только положение стало еще серьезнее. Припасы были уже разделены на микроскопические порции, чтобы можно было подольше бороться с судьбой. Прошло еще два дня, и припасы истощились окончательно, были съедены все крошки, разбиты все кости и из них съеден мозг, но эта пища была слабой поддержкой для пустых желудков. И вот не оставалось ничего… ничего!

А на дне ущелья все еще клокочет огненная лава, а вдали все еще грохочет вулкан, а на противоположном берегу стоит и стоит зеленеющее дерево, как будто дразня пленников своей недоступностью.

Два, три раза взошло солнце с тех пор, как несчастные съели свою последнюю пищу. Вода, которая поддерживала их до сих пор, тоже на исходе. Они еще могут двигаться, но ноги слабеют. Им кажется, что они с каждым часом становятся все тяжелее и тяжелее. Им хочется лечь и не двигаться. Это начало сна, а сон – начало смерти.

Проходят еще сутки, выпивается последний глоток воды. Уже девять дней, как они в заключении. Надежды у них не осталось и следа. У них исчезло даже сознание своего положения. Они слабы, они хотят пить, – вот и все, что они понимают вполне ясно.

Боб Сэмми, как самый сильный и выносливый, обходит иногда, шатаясь, площадку и пристально вглядывается в горизонт. Но ничего, кроме расстилающейся кругом огненной пустыни, он не видит: ни человека, ни зверя, ни птицы – кругом как будто Божье проклятие тяготеет над этим местом, этой юдолью мрачного отчаяния.

И золотоискатель, охваченный острой, непонятной для его простого ума печалью, снова обращается к своим товарищам, наклоняется над ними, старается пробудить в них хоть малейший признак воли.

– Надо посоветоваться, – настойчиво повторяет он. – Надо найти средство выбраться из этого проклятого места.

Уйти, вырваться из этого проклятого круга – вот главная мечта пленника. Он не хочет умирать. Не смерти боится он, но ему надо жить, чтобы выполнять то, чему он посвятил всю свою жизнь. Вот он повторяет это на ухо капитану, но тот не двигается. Но Боб не унимается, он говорит и говорит… Маудлин, Притчелл, Оллсмайн, слышатся в его речах чьи-то имена.

Усталым жестом отмахивается от него капитан:

– Оставь, дай уснуть, забыть жажду…

Голос у него хриплый, говорить трудно.

Ночь наступает… Зачем идти в хижину? Надо вставать, пора…

И они остаются лежать на земле под открытым небом.

Небо потемнело. Звезды загорелись на небе и льют свои голубые лучи на трех страдальцев. Они спят тревожным сном и стонут во сне, так как и во сне их мучит голод, иногда кто-нибудь из них открывает глаза, но тотчас же закрывает их. И глаза болят, как и все тело. Мягкий звездный свет кажется им нестерпимым…

Что это? Звезды несутся в безумной пляске… Да звезды ли это? Нет, это девы в белых одеждах, факелы держат они и мчатся по темному небу и сплетаются в быстрые хороводы. Галлюцинации голода уже коснулись страдальцев своей магической палочкой. Высшее милосердие природы пришло к ним на помощь и уводит их от действительности, пока смерть не уведет их из жизни.

Румянит вершины заря, на востоке белеет, а они лежат по-прежнему бледные и слабые. Вот они просыпаются, двигаются, но как будто не видят света. Они грезят наяву. А Мора-Мора глухим голосом напевает песню:

«Воины выходят из своих хижин и рекой растекаются по деревне, гремя оружием, чтобы ленивцы скорее спешили на праздник. То Ваганронг, вождь могучий и отрадный, красавицу дочь Ру-Га выдает замуж за храброго избранника.

Уже жарится кенгуру над огнем, и, капая, шипит жир на угольях. Птица, бараны жарятся тут же. Сколько еды! И при виде еды загораются глаза воинов.

А там женщины готовят огненную воду, приправляя ее соком араукарий… Сколько напитков! И при виде напитков загораются глаза воинов.

А вот идут молодые девушки. Они идут за невестой, и на них обращаются все взоры. Они поют песнь в честь супругов, качая головой и гремя воткнутыми в волосы костями. И при виде девушек загораются глаза воинов!

А вот красавица Ру-Га. О, как она красива! Ее кожа темно-красного цвета, вся лоснится от жира, ее губы толще чем два пальца, ее нос красиво приплюснут, и щеки наполовину прикрыты ноздрями. А ее глаза! Они так малы, так малы, что не знаешь, как она смотрит ими. А ее походка! Ни одна болотная утка не может так грациозно переваливаться на ходу, как Ру-Га!

Да, она обладает всеми сокровищами красоты! Ее руки худы, тело широко, но лучше всего ее ноги, длинные, широкие, длиннее и шире, чем ноги самого высокого воина.

И при виде невесты загораются глаза жениха.

Но вот гремят тимпаны, звучат бумеранги, довольно наслаждаться глазами, пора дать работу зубам. Снимайте мясо, открывайте сосуды, воины будут есть и пить в честь молодых».

Капитан поднял голову. Он слушал, а глаза его горели, как у голодного волка. Когда певец смолк, корсар подождал минуту и наконец произнес тихим, но раздирающим душу голосом:

– Есть, пить… глоток, каплю воды!

Он огляделся кругом блуждающим взором, и вдруг улыбка разлилась по его лицу.

– Вода! Вода. Вон она катится с утесов!

Он стал глотать воздух.

– Чистая, свежая, холодная! – бормотал он.

Голова его закинулась назад, и он затих. Галлюцинации еще раз успокоили его страдания.

Спал он или умирал?

Боб Сэмми невольно задал себе этот вопрос. Он один из всех сохранял ясность сознания. Вдруг он вскочил на ноги.

– Так все и кончится сегодня вечером! – вскричал он, в неистовстве вздымая кулаки. – Неужели никто не придет к нам на помощь? Неужели мы все издохнем здесь, как собаки?

Но его вопрос остался без ответа. Боб пожал плечами, как бы упрекая себя за бесполезную вспышку. И вот он снова лег на землю и вытянулся во всю длину.

Солнце уже поднялось к зениту и жгло страдальцев прямыми лучами, но они не чувствовали жары. Этот жар не мог утолить их внутреннего холода, который их охватывал. Температура их крови падала, сердце билось все слабее. Скоро оно остановится, и кровь свернется в их жилах.

Вдруг вздрогнул Боб, приподнимаясь на локте. Какой-то звук, не похожий на все остальные, привлек его внимание. Он прислушался.

– Лошади! – проговорил он.

Но сколько он ни вслушивался, звук не повторялся.

– Нет, мне это чудится от голода.

И он снова упал на землю, а его отчаяние после этого проблеска стало еще глубже.

– А, зверь! – ворчал он. – Ты погибнешь и здесь и там. Ты погиб и увлекаешь за собой того, кто помешал твоему преступлению. Даже не исполненное, а только задуманное зло преследует человека до гроба.

И тело Боба стало дергаться в конвульсиях.

– Мне холодно! – продолжал он. – А между тем солнце жжет меня. Я знаю, это в моем сердце холод. Дитя, дитя, которое я разлучил с матерью! Неужели мне не придется отдать тебя ей?.. А… Кто это?.. Лорд Грин.

Несчастный вытянул вперед руки и с ужасом смотрел в пустое пространство.

– Я зверь, милорд, – забормотал он. – Водка, карты, пустые карманы. Меня гнали, преследовали… А он мне посулил много гиней. И я пошел на ферму и похитил маленькую Маудлин. Но я не бросил ее в воду, как он велел. Нет, она жива… Но ее мать не знает об этом и, не зная, вышла замуж за ее убийцу… и за вашего… Простите… простите меня. Простите меня, милорд! Я знаю, я – злодей, но я жил здесь и добывал золото… О, как я ненавижу это золото! Но капитан велел, и я добывал… Я думал искупить, загладить… Но что мне делать? Что делать! Этот огонь… Он держит, он жжет… он не пускает меня! О милорд, простите! Простите!

Атлет ломал себе руки и дрожал, как в лихорадке. В его глазах светилось безумное отчаяние. Вдруг он остановился и вслушался.

– Чудится мне это или нет?.. Как будто опять лошади! – Он прислушался и выпрямился. – Ура! Вставайте, товарищи, я не ошибся! Там, далеко, я слышу лошадей. Это спасение! – вырвалось у него победным криком.

Но его товарищи молчали. Они уже ничего не понимали.

Боб встал и, шатаясь, побрел к хижине. Голова его кружилась, в висках стучало. Он словно чувствовал, как мозг болтается в его голове, как высохшее ядро в ореховой скорлупе, и только мысль о спасении поддерживала его. С нечеловеческими усилиями он добрался до хижины, взял карабин, отыскал заряды и опять вышел на площадку. Его ноша казалась непомерно тяжелой. Он подошел к тому краю, откуда было видно дерево, сел на землю и перевел дух.

Немного оправившись, через силу он зарядил ружье и выстрелил. Прислушавшись, он выстрелил еще раз, и на этот раз ему ответили! Но звук ответного выстрела был очень слаб, и Боб понял, что расстояние до их спасителей еще очень большое. Надо было, чтобы они не заблудились среди множества утесов, потому что малейшее промедление грозило смертью капитану и Мора-Мора. Несмотря на всю свою слабость, Боб принудил себя стрелять через каждые пять минут, ему отвечали, и ответные выстрелы звучали все ближе и ближе. Наконец выстрел раздался так близко, что, очевидно, больше стрелять не было нужды. Боб уронил ружье и впился глазами в соседние гребни, ожидая неведомых спасителей.

Прошло несколько мучительных минут, показавшихся Бобу вечностью. А его последние усилия окончательно истощили его. Он напрягал всю свою волю, чтобы не впасть уже в забытье. Наконец показались люди. Отчаянным усилием Боб приподнялся на ноги, вытянул по направлению к дереву свои дрожащие руки и прокричал нечеловеческим голосом:

– Срубите дерево и сделайте из него мост!

И он упал на землю. Истощение наконец свалило его, и он потерял сознание.

Корсар, Мора-Мора и Боб очнулись под натянутым тентом. Они лежали на циновках и могли видеть сквозь квадратное отверстие крутой скат пропасти, срубленное дерево, перекинутое через эту пропасть в виде моста, а за пропастью базальтовую скалу и на ней хижину Боба.

– Неужели мы перешли через огненную реку? – одновременно спросили они.

– Да, – ответил чей-то незнакомый голос.

Они невольно вздрогнули и посмотрели туда, откуда он послышался. Какой-то человек в полотняной каске, с наружностью военного, сидел по-восточному в углу палатки.

– Да, – повторил он, – мы срубили дерево и по нему перебрались к вам. Еще час, и вы, наверное, умерли бы с голоду. Ну а теперь вам лучше, и вы можете говорить с начальством.

Он вышел из палатки и вскоре вернулся в сопровождении высокого господина с большой белокурой бородой.

– Можете убедиться сами, ваша честь, что эти люди пришли наконец в сознание.

Вошедший посмотрел на всех троих и подошел к Бобу.

– Вас зовут Боб Сэмми? – спросил он.

– Совершенно верно, – доверчиво ответил тот.

Незнакомец кивнул и указал на австралийца:

– А это Мора-Мора, туземный проводник?

– Да, но откуда вы знаете?

Жестокая и насмешливая улыбка скользнула по лицу незнакомца.

– Вы не могли мне представиться, и я счел необходимым ликвидировать этот пробел. Так я узнал, что ваш третий товарищ не кто иной, как корсар Триплекс.

У всех троих вырвалось беспокойное восклицание.

– Это доказывает мне, что я не ошибся, – промолвил незнакомец и поднес к губам свисток.

Раздался пронзительный свист, и в палатку вошло несколько человек, которые тотчас же разместились у постелей капитана и его друзей.

– Слушайте, молодцы, – сказал незнакомец. – Вам пришлось провести много бессонных ночей, вам приходилось не раз терпеть насмешки, даже страдания из-за того, кто гордо называет себя корсаром Триплексом. Этот человек перед вами! Теперь он в вашей власти.

По знаку начальника вошедшие тотчас же окружили пленников, слишком слабых еще, чтобы оказать им серьезное сопротивление, а сам начальник обратился к капитану, насмешливо поклонился ему и сказал спокойным голосом:

– Без сомнения, вы меня знаете, господин Триплекс. Я не могу допустить, чтобы вы не знали меня, раз вы ведете войну лично против меня. Но я считаю своим долгом быть корректным до конца. Вежливость с противником необходима. Поэтому я и представляюсь вам, чтобы вы точно могли оценить ваше положение. – И еще раз поклонившись, он медленно отчеканил: – Я сэр Тоби Оллсмайн, начальник тихоокеанской полиции.