Шустрая рыжая лисица

1. Карл Абель – лет 27; рост 6 футов, рослый, крепкий блондин, только что уехал из Солнечной Долины, живет, кажется, в Вигваме Мохок под Спекулятором, штат Нью-Йорк.

2. Нэнси Эббот – около 22 лет; высокая, темноволосая, стройная, много пьет, обладает хорошим голосом, считается разведенной, кажется, дочь архитектора. Занималась лыжным спортом, брала уроки у Абеля в Солнечной Долине. По-видимому, была гостьей Макгрудеров.

3. Вэнс и Пэтти Макгрудер (возможно, из Кармела) – супружеская пара, им лет по 25; судя по всему, состоятельные.

Вэнс – любитель парусного спорта; кажется, у них дом на Гавайях; очень загорелый, невысокого роста, широкий и мускулистый, рано начал лысеть. Жена – пышная блондинка с очень длинными волосами, сварливая, говорит с заметным британским акцентом.

4. Кэсс – то ли имя, то ли фамилия, то ли прозвище. Похоже, был знаком с Макгрудерами раньше. Ему лет 30; темноволосый, интересный мужчина, очень силен физически. Веселый. Возможно, художник. Друг Сонни.

5. Сонни – чуть моложе Кэсса, худощавый, с холодным взглядом, производит впечатление жестокого. Неразговорчив. Чем занимается – неизвестно, привез с собой Уиппи.

6. Уиппи – лет 19; каштановые локоны, веснушки; работает то ли официанткой, то ли секретаршей, боится Сонни.

7. Два студента, откуда-то с востока, путешествовали; очевидно, присоединились к этой компании в баре, где Абель повстречал Нэнси Эббот. Ребятам лет по 20 – 21. Харви – крупный веселый блондин, Ричи – темноволосый пижон, ростом чуть поменьше. Кажется, они из Корнелл-колледжа.

Отобрав снимки, наиболее отчетливо запечатлевшего каждого, я пронумеровал их в соответствии с записями. Когда я вложил фотографии обратно в конверт, то явственно ощутил, какое облегчение испытала Ли.

– Кто все это заварил? – спросил я.

– Что вы имеете в виду? – снова напряглась она.

– Вряд ли фотограф действовал наугад. Кто-то должен был разместить вас перед объективом. А может, на самом деле жертвой был кто-то иной, а вы просто оказались подарком судьбы.

– Это было так давно... К тому же я была все время под градусом.

– И все-таки расскажите, что помните, – как все это началось.

Она медленно поднялась, подошла к окну и, опершись ладонями на подоконник, выглянула на улицу; копна рыжих волос мягко рассылалась по плечам. Я облокотился плечом о стену рядом с окном. Она негромко заговорила. За волосами я почти не видел ее профиль. Круглый лоб, чуть вздернутый кончик носа. И все. Я не торопил ее. Пусть подбирает нужные слова не спеша. Скоро я понял, что в ее памяти сохранилось гораздо больше несущественных деталей, чем относящихся к сути дела. Шестеро мужчин и четыре девушки. В их распоряжении было четыре месяца – две спальни, длинная кушетка в гостиной, надувные подушки на террасе. Традиционные игры с преследованиями, причем все, кроме Карла, в первую очередь добивались благосклонности Лайзы Дин. Тусклый свет... Наконец все как-то распределялись, но, если кто-то из партнеров засыпал, снова происходили перестановки.

Вспоминая фразы, обрывки фраз, описывая какие-либо эпизоды и сопровождая свой рассказ театральными вздохами и тщательно расставленными паузами, она постаралась воспроизвести атмосферу, царившую на душной террасе в первый день. Графины с «Кровавой Мэри», море водки, солнечный свет, бьющий в прищуренные глаза, возбуждающие ритмы музыки из портативного радиоприемника, аромат масляного лосьона для загара, шутки и пьяный смех. Игра в фанты, по правилам которой проигравшего раздевают.

В конце концов игра всем надоела. Полусонная, подвыпившая и разомлевшая Лайза отбивалась от настойчивых притязаний Кэсса, раздраженно покрикивая на него, когда он уж слишком наглел. С трудом поднявшись, чтобы еще выпить, она огляделась по сторонам: кое-кто спал, остальные занимались любовью. Сделав шаг, она поняла, что до бутылки ей не добраться. Тогда, крепко зажмурив глаза, чтобы создать иллюзию уединения, она перестала сопротивляться Кэссу...

Лайза вдруг повернулась ко мне и спрятала лицо у меня на груди, но спустя мгновение продолжила:

– А потом я впала в полную прострацию. Не знаю даже, как это объяснить... Как будто отключилась часть мозга. Все в одной лодке, и все безразлично. Абсолютно все... – Она снова вздохнула. В холодном мягком свете трогательно белел пробор в медной копне ее волос. – Я не знаю, кто это затеял. Помню, что Пэтти держалась очень властно. Некоторые вели себя как сумасшедшие. Уиппи иногда вскрикивала. Кэсс вдруг сшиб Карла с ног – почему, не знаю. Одного из студентиков – того, который повыше, – все время рвало. Он совсем не мог пить. Все было как в тумане... Пока под кайфом наблюдаешь за этим со стороны, все кажется глупым и скучным, а приходишь в себя – или принимаешь в этом участие, или придумываешь что-нибудь новенькое. Иногда, конечно, надо было освежиться под душем, или сделать себе сандвич, или смешать еще коктейль. И полное безразличие...

Ли обняла меня за талию маленькими руками и крепко прижалась щекой к моей груди. Я провел рукой по ее волосам. Она глубоко вздохнула и воскликнула:

– Трев, я понимаю, как важно вспомнить все подробности, но эти воспоминания для меня как яд... от влияния которого никогда не избавишься, хотя с виду этого и не заподозришь. Впору ножом их вырезать из головы, те четверо суток. Я даже уважать себя стала меньше. И знаешь, с тех пор меня преследует один и тот же ужасный сон. Как будто я свалилась в пустой белый плавательный бассейн с такими высокими стенками, что невозможно выбраться. В нем включена подсветка и светло, как на сцене. А на дне, на кафельной плитке, шесть безобразных одинаковых змей, и они все ползут ко мне. Я убегаю и пытаюсь спрятаться от них, а они стараются меня окружить. Я кричу, зову на помощь и вдруг вижу, что стенки бассейна начинают приближаться ко мне, он становится все меньше и меньше. И я понимаю, что сейчас змеи меня настигнут. Бассейн все сужается, а змеи все растут... Я с визгом просыпаюсь, дрожащая и вся в холодном поту. Обними меня, Трев, покрепче. Прошу тебя.

Ее била дрожь. Интересно, подумал я, искренна она сейчас или опять играет. Несколько минут спустя она успокоилась и, отстранившись от меня, откинула рукой волосы со лба и с застенчивой полуулыбкой спросила:

– А ты ведь меня не хочешь, правда? Я это почувствовала. Твои руки... Ты обнимал меня так нежно... прямо по-отечески и как-то отстраненно. Господи, конечно, кто же хочет такую потаскуху!

– Не в этом дело.

– А в чем же? Милый мой, ты совсем не похож на других.

– Ну, если уж начистоту, пожалуй, фотографии здесь тоже сыграли какую-то роль. Мужчине нужна иллюзия безраздельного обладания, хотя бы и временного. Так мне кажется. Ну, а по большому счету скажем так – я не охотник за призами.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Как бы тебе понятнее объяснить... Каждый лихой американский мальчишка гоняет на велосипеде, выпустив руль из рук, вовсю старается превзойти в чем-нибудь своих сверстников и получает всякие значки за свои достижения и ложится спать с мечтами о какой-либо знаменитости. И некоторые так и не взрослеют, вот и все. Мое время увлечения знаменитостями прошло. Из своего велосипеда я тоже вырос. Ли. Ты и сейчас чувствуешь себя в свете юпитеров. Декорации – огромная гостеприимная кровать и прелестная героиня в брючках в обтяжку. А мне предназначена коротенькая роль героя-любовника. Так что, я думаю, идти на поводу у своего влечения мне не стоит. Это все равно что учиться танцевать у своей старшей сестры. Она все время руководит, раздраженно бросая мелкие замечания, вслух считает и портит этим музыку. А потом покровительственно шлепнет и скажет, что ты вел себя хорошо.

Видно, я попал в яблочко, потому что на какое-то мгновение кроткое трогательное существо превратилось в разъяренного демона. Однако, быстро справившись с собой, фурия снова стала ангелом с обезоруживающей улыбкой, столь знакомой мне по кинофильмам.

– Господи ты Боже мой, Макги, а вы и правда странный тип! Значит, не хотите меня в качестве награды, да?

– Нет, если это не станет для нас чем-то большим. Ли.

– Имеете в виду настоящую любовь?

– Я имею в виду взаимопонимание, привязанность и уважение друг к другу. Можете над этим поиронизировать, если вам угодно. Отправиться в постель – самое примитивное, что могут сделать двое, и это даже потраченного времени не стоит. Я не видел выражения ее лица после этой моей тирады, потому что она отвернулась и, пройдясь по комнате, села в большое кресло, подтянув колени к подбородку. Задумчиво оглядев меня, она приложила пальчик к своему маленькому носику.

– Мистер Макги, не могли бы мы с вами в следующий раз встретиться в Дейтоне лет этак пятнадцать назад?

– Сейчас, только запишу, мисс Дин.

– А то за это время жизнь меня слишком уж потрепала.

– Это не столь важно.

– Сами же говорили об уважении.

– Знаете, когда вы порой вдруг выходите из роли и перестаете шпарить репликами из старых фильмов, тогда личность, которая проглядывает из-за снятой на миг маски, может вызвать уважение.

– Было бы забавно, если бы мы подружились. У меня совсем нет подруг и всего два друга. Я нежно их люблю. Им обоим слегка за шестьдесят. А мужчины вашего возраста не годятся для дружбы.

– Может быть, мы когда-нибудь и станем друзьями, Ли, а сейчас лучше заняться делом. Эти снимки придется забрать с собой. – Но как только я взял их со стола, она тут же выпрыгнула из кресла, метнулась ко мне и схватила конверт. Я позволил ей вырвать его у меня из рук и спокойно сказал: – Или вы во всем будете доверять мне. Ли, или я прямо сейчас брошу это дело. Снимки помогут мне получить нужную информацию.

Она долго смотрела на меня, напряженно и испытующе, потом выпустила конверт из рук.

– Никогда бы не подумала, что позволю кому-либо смотреть на них. Трев, вы будете предельно осторожны?

– Да.

– Завтра я пришлю с Дэной деньги на расходы.

– Прекрасно.

– Еще раз прошу вас, будьте осторожны! Если снимки попадут кому-либо в руки, моей карьере конец. А это единственное, что у меня есть.

На ее глазах заблестели слезы, одна слезинка медленно скатилась по щеке. Какая-то она была ненатуральная, словно гример подскочил на съемочную площадку и закапал ей пипеткой глицерин в глаза. Может, они и вправду ненастоящие? Наверняка она научилась вызывать у себя слезы при первом желании и плакать так, чтобы не портить свою милую мордашку.

– Будьте и вы осторожны. Ли. Тон этой записки создает впечатление, что сексуально озабоченный тип решил стать мечом Господним и покарать грешницу. Позаботьтесь о надежной защите на этой неделе в Майами.

Подойдя со мной к двери, она вцепилась в мою руку и быстро поцеловала меня, нежно и доверчиво, словно дитя, потом прошла со мной по коридору, отыскала Дэну Хольтцер, которая печатала на машинке в маленькой комнатке, и перепоручила меня ее заботам. Дэна поднялась из-за стола, мы вместе с ней спустились по лестнице и вышли на улицу к ожидавшему там лимузину. Я заметил, что она бросила быстрый и настороженный взгляд на конверт в моих руках, и уловил выражение осуждения на ее лице.

Шофера звали Мартин. Она велела ему отвезти туда, куда я пожелаю. Было начало шестого. Попросив шофера остановиться у ближайшего телефона, я позвонил Гейбу Марчману в Лодердейл и сказал, что у меня проблема. Он живо ответил, что можно приехать со своей проблемой прямо сейчас.

Повинуясь одному из тех предчувствий, которые порой спасают нам жизнь, хотя доказать это никак нельзя, я попросил Мартина высадить меня в деловой части города, вошел в большую аптеку с одного входа, вышел из другого и взял такси.

Гейб Марчман был великим военным фотографом. Его имя можно встретить на мастерских снимках, сделанных в Корее. Разорвавшейся миной ему начисто оторвало обе ноги. Поправляясь на Гавайях, он познакомился с очень богатой и очень красивой девушкой китайско-гавайского происхождения по имени Дорис и женился на ней. Гейб похож на подпиленного Авраама Линкольна. Ходит на костылях. У них шестеро детей. Лишенный прежней подвижности, он занялся другим аспектом фотографии. Его одна из самых полно оснащенных частных лабораторий на Юге занимает флигель, по размерам почти не уступающий его жилому дому. Он экспериментирует, а также выполняет разные сложные заказы за крупные вознаграждения. Угрюмый человечек, которого тем не менее обожают все, кто с ним знаком.

Дорис, округлившаяся в ожидании очередного ребенка, отправила меня в лабораторию. При моем появлении Гейб что-то проворчал в знак приветствия. Я сказал, что хочу как можно больше узнать об имеющихся у меня фотографиях. Включив поярче свет, Гейб переместил свое тело на табуретку и разложил на рабочем столе в ряд все двенадцать снимков. По его реакции, а вернее, по ее отсутствию, можно было подумать, что я принес ему фотографии щенят или садовых цветов.

– Что ты знаешь о них? – спросил он. – Чисто технически.

– Они были сделаны полтора года назад в Калифорнии на 35-миллиметровой пленке. Заинтересованное лицо считает, что единственное место, откуда их можно было сделать, располагалось ярдах в ста, но это только прикидки. Моя клиентка видела другой комплект фотографий чуть больше года назад, кадры были те же, но эти снимки вроде бы более серые и нечеткие.

Ворча, Гейб достал большое увеличительное стекло и принялся тщательно изучать фотографии, одну за другой. Я добавил:

– Да, и еще, негативы уже уничтожены. На них было изображено больше, чем на многих из этих снимков.

Он продолжал внимательно рассматривать снимки. Наконец повернулся ко мне.

– О'кей, насчет расстояния в сто ярдов можно согласиться. Пожалуй, это был «Плюс-икс» с отличным телевиком, тысячемиллиметровым. Может, «Никкор» с относительным отверстием 6,3 и двухзеркальным отражателем. Он вот такой длины и весит фунта три-четыре. Стоял на треноге или на какой-нибудь другой основательной подставке. С 35-миллиметровкой такой объектив даст тебе увеличение раз в двадцать, значит, на расстоянии в сто ярдов – это все равно что снимать с обычным объективом с расстояния пятнадцать футов от объекта. Только на этих трех фотографиях кадры отпечатаны полностью. Если на позитиве – только половина кадра, это равносильно расстоянию в семь-восемь футов от снимаемого объекта. Большая часть снимков так и отпечатана. Только вот этот крупный план был сделан с четверти, а может, и меньшей части негатива. За счет этого женщина видна так, как если бы ее снимали с расстояния около трех футов, ну, конечно, менее четко. Поэтому и фон здесь такой глубокий. В общем, я согласен насчет ста ярдов. Пока все о'кей?

– Да.

– Если предположить, что парень, который фотографировал, сам же и печатал первоначальные снимки, тогда он, конечно, знаток своего дела. Прекрасная экспозиция, хорошая резкость.

Чувствуется, что и негативы, и первоначальные отпечатки были прекрасного качества. В чувстве композиции ему тоже не откажешь. Пожалуй, он отснял чертову кучу кадров – может, несколько сотен, а потом выбрал лучшие – четкие, яркие – и сделал глянцевые фотографии. Работал определенно профессионал – это мое твердое убеждение. А потом какой-то недоумок раздобыл у него пачку этих снимков и сделал с них новый комплект негативов, причем напортил как мог. Посмотри, засвечено здесь, и вот здесь, и тут тоже. А с освещением как напортачил! Новые фотографии отпечатаны на поганой бумаге, к тому же он напутал с растворами проявителя и закрепителя и со временем выдержки, но исходные отпечатки были настолько высокого качества, что в целом вышло не так уж плохо. У парня, сделавшего первоначальные снимки, не получилось бы так топорно, даже если бы он работал в привокзальном сортире. Ты должен знать, что, располагая негативами второго поколения, этот прохвост может сделать сколько угодно таких плохоньких снимков. Поэтому то, что твоя подопечная уничтожила оригинальные негативы, никакого значения не имеет. Ее безошибочно можно узнать на любом из этих снимков. Как я догадываюсь, на нее-то ты и пашешь.

– Да. А теперь скажи: нельзя ли кое-что сделать с этими фотографиями?

– Смотря что.

– Можешь сделать с них новые негативы и более четкие снимки?

– Слушай, Макги, из дерьма конфетку не сделаешь. Восстановить первоначальное качество я не могу. Попытаюсь сделать их более контрастными и подправить слегка эти засветки, но, если фокус был плохо установлен, четкости не прибавишь.

Он достал фотоаппарат и хорошую пленку. Принявшись за дело с видимой неохотой, он постепенно втянулся. Я с удовольствием наблюдал за ним. Всегда приятно следить за работой мастера. Когда он проявил негативы, Дорис пригласила нас поужинать. Гейб развесил негативы сушиться, и мы отправились в дом. Няня как раз укладывала детей спать. Старшие, едва державшиеся на ногах от усталости, заглянули к нам, чтобы как благовоспитанные дети пожелать доброй ночи. Дорис подала к столу традиционные блюда китайско-гавайской кухни собственного приготовления – бифштексы, печеную картошку и салат. Сидя перед большим камином, в котором неярко горел огонь, мы покритиковали Государственный департамент, обсудили необходимость упрощения системы налогообложения, прикинули, что неплохо бы снести половину построек во Флориде и застроить ее заново, с большим вкусом.

После ужина мы вернулись к работе. Гейб помещал каждый негатив по очереди в увеличитель и фокусировал его на основе, а потом выполнял мои указания: вырезал кусочек маскировочной бумаги, чтобы закрыть лицо Лайзы Дин, затем, манипулируя выдержкой, позволявшей ему что-то затенить, а что-то, наоборот, сделать ярче, он выделял лица других. И вот наконец в руках у меня оказались четырнадцать прекрасных снимков на плотной бумаге. Некоторые групповые фотографии пришлось продублировать с незначительными изменениями, по очереди выделяя каждого из изображенных.

Надо сказать, что в процессе работы над снимками я перестал воспринимать их как нечто похабное. Они превратились для меня просто в рабочий материал. Гейб поместил отпечатки в свой скоростной сушильный аппарат, потом под пресс, и наконец я смог рассмотреть их при ярком свете. Вместо лица Лайзы Дин белели пятна. Точный во всем, Гейб отдал мне негативы и неудавшиеся пробные снимки. Поспорив о цене, причем я старался ее повысить, мы сошлись на ста долларах.

Дорис уже легла спать. Гейб проковылял на костылях со мной до двери, и мы вышли в прохладу ветреной ночи.

– Придется тебе побегать, так я понял? – произнес он.

– Ага.

– Это, конечно, не мое дело. Но, пожалуй, кое у кого слишком разыгрался аппетит, а?

– Это уж как обычно.

– Побереги себя, Трев. Эта малышка, если вдруг найдет другой выход из положения, подставит тебя не задумываясь. У нее интересная мордашка, но ничего хорошего она не сулит.

Проезжавшее мимо такси замедлило ход, в свете фар мелькнул номер. Гейб вернулся на аллею. Оглянувшись, я увидел, что он все еще стоит там.