Жизнь такая, какой она была. Жизнеописание, рассказы

Котлеты из конины

Однажды, когда с мясом в магазинах было совсем плохо, приходилось покупать и «тощак», и просто кости, и говяжьи головы. Кстати, из последних можно было сделать прекрасный мясной рулет. Проблема была только в том, чтобы разделать их в домашних условиях так, чтобы поместить в кастрюлю. Однажды мама достала где-то хороший кусок конины. Перемололи его на мясорубке, добавили немного хлеба, лука, чуть-чуть молока и сделали котлеты с картофельным пюре на гарнир.

Дело было летом, готовили на веранде на примусе и понятно, что запахи пошли по всему двору.

Соседка Фая вышла вывешивать бельё и, почувствовав дурманящие запахи, окликнула маму:

– Оля, ты что там такое вкусное готовишь? Аж просто завидно стало.

– Да вот достала кусок мяса, решила сделать своим воскресный обед из котлет с картофельным пюре, – ответила мама и добавила, – заходи, попробуешь.

Фая не отказалась и уже через минуту ела котлеты и нахваливала, какие они сочные да вкусные.

Через неделю мы услышали громкие крики во дворе – ругались наша соседка Бибигуль и Фая. В основном слышно было Фаю:

– Что бы я конину стала есть? – громко возмущалась она. – Да ни за что на свете. Я лучше с голоду умру, а к конине не притронусь. Я её запах за версту чую. Меня просто тошнит от неё.

Она так яростно возмущалась, чертыхалась и ругалась, что мама решила её немного остудить:

– Ну, что ты, Фая, такое говоришь. Мясо как мясо и совсем не вонючее. Просто его надо правильно приготовить. Да ты и сама неделю назад ела у меня котлеты из конины и нахваливала их.

– Что-о-о? Ты кормила меня кони-и-и-ной?

Фая вся побледнела, глаза готовы были вылезти из орбит, и она аж присела, то ли собираясь упасть, то ли броситься с кулаками на маму. Мама поняла, что сказала немного лишнего, и решила исправить ситуацию:

– Да ладно, Фая. Что ты так близко всё к сердцу принимаешь? Неужели с тобой уже и пошутить нельзя?

Фая сглотнула слюну. Бледность постепенно сошла. Теперь лицо её покраснело от гнева, что с ней так пошутили, и она с новой силой стала ругать конину, уверяя, что никто и никогда её не обманет и не заставит есть это «вонючее» мясо. Мама с Бибигуль махнули на неё рукой и принялись за свои дела. А Фая ещё долго возмущалась, и голос её то стихал, когда она заходила к себе в квартиру, то раздавался с новой силой, когда она выходила во двор. Но мне кажется, что подозрение о том, будто её могли накормить кониной, всё же закралось ей в душу, потому что после этой истории она очень долго избегала встреч и разговоров с нашей мамой.

Келес

Рядом с нашим домом стоял ещё один большой дом, в котором проживала казахская семья с двумя подростками. Один из них был значительно старше нас, и мы его редко видели. Второй – Келес – был где-то ровесник моему брату. Дом был огорожен и наполовину скрыт от любопытных взоров высоким забором с массивными деревянными воротами и калиткой с тяжёлым железным кольцом. Дом охранялся злой цепной собакой с натруженным хриплым лаем. Каждое утро к дому подъезжал тарантас, запряжённый красивым гнедым конём с красивой упряжью и большими кожаными шорами по бокам головы на уровне глаз. Мы собирались стайкой около тарантаса, разглядывали и обсуждали его огромные колёса и изогнутые упругие рессоры. Невозмутимый кучер не обращал на нас никакого внимания. Но вот в доме хлопала входная дверь, раздавались тяжёлые шаги на ступеньках, радостно приветствуя хозяина, скулила собака, погромыхивая цепью, со скрипом отворялась массивная калитка, и на улицу выходил грузный мужчина в белом кителе и с чёрной папкой подмышкой. Он небрежно махал рукой, отгоняя нас от тарантаса, тяжело дыша, взгромождался на заднее сидение, клал рядом с собой папку, доставал папиросы, закуривал и, только выпустив первые клубы дыма, давал команду трогаться. Плавно покачиваясь на небольших ухабах, тарантас вёз директора первого хлебозавода на работу, а мы, поднимая пыль босыми ногами, ещё долго бежали вслед за ним, соревнуясь с гнедым в скорости.

Келес был заносчив и не дружил с нами. Напротив, при каждом удобном случае он со своими дружками задирался к нам, что нередко перерастало в простую уличную потасовку. Разбитые носы и синяки под глазами как с той, так и с другой стороны были нередким явлением. Но взрослые не вмешивались в наши отношения, предоставляя нам самим решать все спорные вопросы. И мы их решали различными доступными способами. Однажды, у нашей бабуськи гусыня рано снялась с насиженных яиц, и около шести – восьми яиц протухли, став болтунами. Бабуська хотела уже выбросить их, но мой брат забрал их себе и аккуратно сложив в мешочек, унёс домой. Спрятав их в укромном месте на крыше сарая, он дал им отлежаться на солнцепёке ещё дней пять, после чего позвал меня и сказал:

– Сегодня мы отомстим Келесу и всей его шайке. Надолго запомнят нас. Погуляй во дворе и смотри, как только они соберутся все вместе, дай мне знать.

Примерно через час Келес и его дружки стали подтягиваться к их излюбленному месту напротив нашего дома. Когда их собралось уже человек шесть, я сообщил брату и тот, внимательно рассмотрев их через щель в заборе, довольно потирая руки, сказал мне:

– Выйди на улицу и сядь вон на тот камень. Делай что хочешь. Можешь даже подразнить их. Главное, ничего не бойся. Я рядом.

Я взял привычные свои атрибуты – прутья для ловли бабочек, и вышел на улицу. Келес и его дружки оживились и стали обзывать меня конопатым и, посмеиваясь, бросать в меня маленькими камушками. Я невозмутимо сел на большой камень и сделал вид, что они мне совершенно безразличны. Это разозлило их и, поднявшись по команде Келеса: «А ну-ка пойдём и надерём ему уши», они направились в мою сторону. Внутри у меня всё напряглось от страха, но я целиком доверял моему старшему брату. Когда они перешли через улицу и оказались метрах в десяти от меня, на улицу неожиданно для них выскочил мой брат.

– Ах вы, гады, – закричал он. – Опять к мальцу пристаёте. Так вот вам, получайте…

И он меткими бросками закидал Келеса и его дружков тухлыми гусиными яйцами. Досталось всем. Вонь стояла такая, что ни у кого даже не мелькнула мысль дать отпор моему брату. Размазывая по телу вонючую липкую жидкость, подростки весь гнев обрушили на Келеса, из-за которого оказались в таком положении, и поспешили разойтись по домам. Дня три их не было видно на улице. Но на четвёртый день, возвращаясь из магазина с булкой хлеба, я снова увидел всю компанию на их привычном месте. На это раз они предпочли не покидать его. Дружки о чём-то перешёптывались, а Келес, выкрикивая обидные слова, грозился поймать меня и отомстить. Достав рогатку, он несколько раз выстрелил в мою сторону. Один из камней попал мне в щиколотку, прямо по косточке и я, прихрамывая, со слезами на глазах, под общий хохот обидчиков забежал в свой двор. Увидев меня, брат спросил: «Что, опять Келес? Ну, я ему сейчас дам». В руках у него был старый отцовский сапожный нож, которым он что-то строгал. В одних трусах он выскочил на улицу и, размахивая стальным обрубком, с криком «Убью гада» кинулся на обидчиков. Все бросились врассыпную. Келес, подпрыгнув чуть ли не на метр, кинулся бежать вдоль улицы в противоположную сторону от своего дома. Мой брат – за ним. Вскоре они оба скрылись за поворотом. Оббежав целый квартал, они снова появились из-за угла. Келес, добежав до своих ворот, попытался скрыться во дворе, но не сумел быстро открыть калитку и продолжил бег в том же направлении. Мой брат с криками «Убью, покромсаю, зарежу» продолжал преследовать его. То ли Келес с перепуга бежал очень быстро, то ли мой брат не так уж и стремился его догнать (ведь тогда надо было бы резать, кромсать), но расстояние между ними не сокращалось. Так они совершили ещё один виток вокруг квартала. На этот раз Келесу повезло, и он с первого раза прямо-таки влетел во двор, с шумом захлопнув за собой калитку. А брат, нанося по ней удары стальным обрубком, всё ещё продолжал кричать: «Всё равно поймаю и зарежу».

Через три дня Келес прислал нам своего парламентёра, предлагая мирной борьбой на поясах решить все наши разногласия. От нашей стороны мы делегировали Женю Шишкина – невысокого, но хорошо сложенного парнишку, которого Келес презрительно называл «жирный». В назначенное время обе группы подростков собрались в условленном месте, и минут десять обговаривали условия борьбы. Оба борца разделись до пояса. Келес, подпоясанный широким офицерским ремнём, важно похаживал, презрительно разглядывая Женину экипировку. Шаровары Жени Шишкина были подвязаны тонкой бельевой верёвкой. Келес ещё раз презрительно оглядел своего противника, усмехнулся, сплюнул в сторону сквозь зубы и, встав в угрожающую позу, произнёс, обращаясь к моему брату: «Командуй».

После условного сигнала подростки кинулись друг на друга, пытаясь покрепче ухватиться за пояс противника. Схватка длилась не более чем полминуты. Келес с силой рванул Женьку за пояс, пытаясь его приподнять и бросить через себя. Тонкая бельевая верёвка не выдержала и оборвалась. Широкие шаровары Женьки Шишкина под общий хохот сползли вниз и стали путаться между ног. Но это не смутило подростка. От резкого рывка руки Келеса с обрывками верёвки поднялись высоко вверх. Это позволило Женьке поудобнее перехватить пояс противника и резким рывком перебросить его через себя. Келес упал в широкий поливной арык, долго барахтался в его скользкой грязи, наконец, вылез из него и со словами: «Это нечестно», понуро поплёлся домой.

После этого эпизода нас навсегда оставили в покое. И Келес, и его дружки делали вид, что вообще не замечают нас. Много позже я узнал, что из Келеса вырос нормальный парень. Он закончил сельхоз институт, рано женился и по распределению уехал работать в другой город в Северо-Казахстанскую область.

Чеченский синдром

В 1950-х годах в Алма-Ате появилось много чеченских семей. Селились они в основном на северной окраине города и в пригородных посёлках. Они осваивали не пригодные для пахоты участки земли и строили дома. Дома строили из самана – блоки примерно 40х20х10 см, сделанные из смеси глины с соломой, высушенных на солнце. Строили дома, как сейчас принято говорить, под чёрный ключ, т.е. стены перекрытие, крыша, оконные и дверные проёмы. Затем продавали их. Цены просили по тем временам небольшие, и покупателей было достаточно. Женщины и дети тогда в городе почти не появлялись. Мужчины, одетые в национальные одежды, с папахою на голове даже в летнее время, кружились в основном в районе базаров. Их гордый и, возможно слегка высокомерный и независимы вид, внушали горожанам опасения и даже страх. По городу поползли нехорошие слухи о жестоких разбойных нападениях и всё это пытались связать именно с чеченцами. Нам, тогда ещё пацанам 10—15 лет, запретили ходить на Веригину гору (ныне Кок-Тюбе) – наше любимое место сбора цветов и ягод.

В 20-ти км на запад от города (для нас тогда почти на краю света) расположен посёлок Каскелен. В нём располагался вещевой рынок, названный с чьей-то лёгкой руки «Барахолкой». Что это за рынок, я думаю объяснять не надо. На нём можно было найти и купить буквально всё. Мой старший брат Геннадий – 15 лет, вместе с двоюродным братом Виктором – 13 лет решили на велосипедах съездить на «Барахолку» за запчастями к велосипедам. Дело было в начале апреля. День с утра выдался ясный и уже по-летнему тёплый. Выехали они с утра в лёгких футболках, захватив с собой в дорогу небольшие бутерброды, которые положили в небольшой рюкзак Геннадию. Туда же тайком он положил и дедовский кинжал – нашу семейную реликвию, на всякий случай, а вдруг…

В Каскелен они приехали часам к 12. Чтобы обойти весь рынок, нужно было потратить не менее 4 часов. Внезапно небо потемнело. Резко похолодало. Подул сильный порывистый ветер. С запада стремительно надвигалась огромная чёрная туча с белёсыми рваными краями – предвестник града или снегопада. Рынок начал быстро сворачиваться, а люди расходиться. Не прошло и получаса, как пошёл дождь, переходящий в мокрый снег. Братья, легко одетые, тут же промокли насквозь. А в впереди ещё 20 км до города и 5 до дома. И они выбрали вроде бы правильное решение – попроситься к кому-нибудь в дом, чтобы переждать непогоду. В Каскелене тогда были в основном частные дома. Снег с порывами ветра уже начинал слепить глаза, нос, рот. Они обошли около 10 домов. Выходили и мужчины, и женщины и все прогоняли их со словами: «Шляется тут всякая шантрапа». Начинало темнеть. Наконец из одного дома вышла женщина чеченка, и, увидя мокрых, озябших ребят, что-то залопотала по-своему, накинула на голову платок, подбежала к калитке и потащила детей в дом. Велосипеды остались у крыльца. В доме было тепло. На полу лежали какие-то одеяла и на них валялись четверо детей погодков. Братья в нерешительности остановились на пороге. Женщина что-то говорила и говорила на непонятном языке, затем повела ребят в дальний угол комнаты. Там она заставила их раздеться до трусов, каждому дала по полотенцу и по тёплой клетчатой байковой рубахе. Пока ребята обтирались и переодевались, она накрыла на стол. Братья огляделись. Кроме женщины и детей в доме никого не было. От еды и тепла ребят стало клонить ко сну. Женщина что-то крикнула своим детям, те вскочили с одеял. Она постелила братьям прямо на полу и жестами предложила лечь. Братья поблагодарили за еду и стали укладываться спать. Геннадий украдкой шепнул Виктору: «Держи ухо востро. Если что – буди меня сразу». Он тайком достал кинжал из рюкзака и положил его себе под подушку. Так, сжимая рукоять кинжала, он и заснул. Проснулись они утром. В окно светило яркое солнце. Все кроме них уже встали. По комнате ходил крупный мужчина с чёрной бородой. В полголоса он переговаривался с женщиной, которая хлопотала у печи. Геннадий сунул руку под подушку – кинжала там не было. Он вскочил и стал разбрасывать подушки и одеяла, но кинжала нигде не было.

– Ты, случайно, не это ищешь? – услышал он густой чуть с хрипотцой мужской голос.

Геннадий волчонком кинулся к мужчине, который был на голову выше его.

– Отдай. Это моё.

– Конечно, конечно. На, возьми, – усмехаясь в усы, сказал мужчина. – Ты ночью сильно метался во сне, и я взял его, чтобы ты случайно не поранился. Хороший кинжал, – сказал он, вкладывая кинжал в ножны и возвращая его Геннадию. – Чей он, отцовский?

– Нет, дедовский. Он был кавалеристом.

– Наверное, он был хорошим джигитом, если у него такой внук растёт. Только вот тебе мой совет. Рано тебе ещё его носить. Спрячь подальше, пока кто-нибудь не отнял его у тебя.

Он повернулся к женщине, что-то строго сказал ей, кивнув в сторону братьев, надел папаху и вышел из дома. Женщина поставила на стол нехитрую еду, пригласила братьев к столу и позвала своих детишек. Выйдя во двор, братья прищурились от яркого солнца. Было очень свежо, но снега не было, только большие лужи. Женщина проводила братьев на улицу. Когда они стали снимать рубашки, она категорически замотала головой и замахала руками. Братья поблагодарили её, сели на велосипеды и тронулись в обратный путь. На секунду они остановились и оглянулись. На крыльце стояли четверо смуглых черноволосых ребятишек, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели им в след. Братья помахали им рукой, но те не ответили. Братья налегли на педали и, рассекая лужи, помчались в обратный путь домой, где их ждала хорошая порка ремнём.

Райхан

У моих друзей Митяевых был высокий, изготовленный из толстых труб, и потому очень тяжёлый для нас велосипед. Иногда, когда родители были на работе, мы украдкой по очереди катались на нём. Росточка я был небольшого, с сиденья до педалей не доставал и мог кататься на велосипеде только из-под рамы, сильно кособочась и вихляя по улице из стороны в сторону. При этом иногда умудрялся даже катать соседских детишек на багажнике. Как это мне удавалось, сейчас уже и сам не понимаю. Асфальта в городе тогда ещё не было; так, кое-где, лежала брусчатка, и мы летом гоняли по пыльным улицам с утра до вечера, и возвращались домой чумазые и измождённые. Однажды в один из таких дней Максат упросил меня покатать его. Сделав довольно большой круг, мы уже возвращались назад. Небо внезапно потемнело, послышались раскаты грома. Приближалась гроза. Ещё издалека я увидел, что возле дома на пустыре, где играла Райхан, кружится пылевой вихрь. Тогда мы ещё ничего не слышали о торнадо, и небольшие такие вихри старшие ребята называли смерчем. Они уверяли, что если попасть ножичком (а тогда все пацаны носили их в своих карманах) в середину вихря, то в том месте, где воткнётся нож, на земле появится кровь дьявола. Те, что помладше, верили этому и ещё верили, что если прыгнуть в середину такого вихря, то он может поднять тебя на довольно большую высоту и даже унести далеко – далеко. Не думая о последствиях, мы все при случае, так или иначе, пытались проверить это. Но вихри-то у нас обычно были очень слабые. Так, высотой три-четыре метра. Однако этот вихрь был гораздо сильнее всех виденных мною раньше. Шириной он был метра полтора, а его верхняя часть поднялась намного выше крыши соседнего дома, и в нём кружился обычный уличный мусор и ветки деревьев. Вихрь быстро приближался к Райхан. Она стояла как заворожённая с приоткрытым ртом, глядя на вихрь вытаращенными глазами. Мне стало страшно за неё. Я изо всех сил нажал на педали и стал кричать: «Уходи, уходи», но она не слышала меня. Вихрь опередил нас всего на пару секунд. Я видел, как он приподнял Райхан почти на метр, задрав её платье выше головы, перевернул её и бросил на землю. В этот момент подоспели и мы. Но я не сумел вовремя затормозить, и мы на всей скорости переехали Райхан. Велосипед подбросило, Максат свалился на Райхан. Сверху посыпались ветки и уличный мусор из внезапно ослабевшего вихря. Я по инерции проехал ещё метров десять и упал вместе с велосипедом в высокие заросли полыни. Позади себя я услышал громкие вопли Райхан и её младшего брата. На их крики прибежали их родители и все соседи. Но на вопросы, что случилось, слышалось только одно: «Шайтан, шайтан», и громкий детский плачь. От вихря не осталось и следа. Я трусливо лежал, притаившись в кустах. Райхан так и не поняла до конца, что же с ней случилось на самом деле в этот летний день.

Спустя лет пятнадцать, когда я уже вернулся из армии, однажды на улице меня окликнула молодая и очень красивая девушка. Я остановился и удивлённо спросил:

– Мы разве знакомы?

Девушка мило улыбнулась, подошла поближе и почти шёпотом, чтобы случайные прохожие её не услышали, сказала:

– Я та, которую ты когда-то в детстве переехал на велосипеде.

– Райхан? Ты? – Я не верил своим глазам. – Как же ты повзрослела. И такая красивая стала. Но от кого ты узнала? Я ведь никому не рассказывал об этом.

– Когда Максат подрос, он рассказал обо всём за столом на одном из моих дней рождения. Все хохотали, а я убежала к себе в комнату и долго ревела. А когда все разошлись, я успокоилась и вдруг настолько живо представила всю эту картину, и сама так расхохоталась, что родители пришли меня успокаивать во второй раз.

Через полчаса мы сидели в их квартире. Ещё живая и довольно бодрая, апа снова угощала нас баурсаками, приготовленными всё также в казане, но теперь уже на газе, и мы наслаждались ими, предаваясь весёлым воспоминаниям детства.

– А помнишь, как Максат однажды попросил тебя поймать ему воробышка, а ты его спросил, что он с ним делать будет. Максат тогда ответил, что он будет кормить его пушеном, и мы все громко рассмеялись. Мы ещё с Раушан его обозвали дураком и поправили: «Не пушеном надо кормить, дурак, а пушеницей». А ты смеялся громче всех. Мы с сестрой и не подозревали тогда, что ты уже смеёшься над нами.

– А помнишь?..

– А помнишь?..

Как пройти сквозь стену

В детстве мы часто играли в войнушки: в фашистов и разведчиков, в королевских рыцарей и Робин Гуда, в шведов и Александра Невского и другие. Мы разбирали в округе ограды из штакетника, делали из них мечи и учились фехтовать. В один из таких уроков фехтования мой старший брат, парируя мой удар, нечаянно ткнул мечом мне в лицо, оставив здоровую ссадину прямо под глазом. Осмотрев рану и убедившись, что ничего страшного с глазом не произошло, он стал учить меня, что я должен отвечать отцу, если тот начнёт расспрашивать. Вечером, когда вся семья собралась за столом, отец, помешивая ложкой горячий борщ в тарелке, спросил меня:

– Ну, давай, рассказывай, где заработал синяк?

– Дак, это, мы бегали в догонялки, я на сук и напоролся, – соврал я.

Отец повернулся к старшему брату:

– А ты куда смотрел?

– Да что ж я за каждым шагом его следить должен, что ли?

Не успел он договорить, как отец врезал ему стальной ложкой по лбу, да так, что у брата на лбу, прямо на наших глазах, вздулась огромная шишка. Мать заголосила, но отец, оттолкнув её, вышел из-за стола, достал ремень и всыпал нам с братом по первое число, приговаривая:

– Хватит врать мне. Я же из окна всё видел, как ты ему своей палкой в глаз ткнул.

Но чаще всего мы играли в «Казаки – Разбойники». «Разбойники» прятались в потайных местах, расставляя указательные стрелки для подсказки, «Казаки» – искали. Иногда «Разбойники», чтобы запутать «Казаков», разбивались на несколько групп. Обнаружив одну из групп «Разбойников», «Казаки» начинали «пытать» их крапивой. Считалось делом чести вытерпеть эту порку и не сдать места нахождения своих друзей, хотя довольно часто мы и не знали, где они прячутся.

В один из таких дней, поздно вечером, притаившись в подвале одного из кирпичных домов, мы с другом стали невольными свидетелями того, как старшие соседские ребята таскали в один из сараев подвала какие-то ящики. Сложив их аккуратной стопкой, накрыв мешками и выключив свет, они удалились. А мы с другом, выждав несколько минут, проникли в этот сарай, в полной темноте нащупали ящики и стали рассовывать по карманам их содержимое, стараясь взять из каждого ящика не более одной-двух вещей, чтобы их отсутствие не бросалось в глаза.

На улице при свете фонарей мы стали рассматривать свою добычу и к своему удивлению увидели, что это были дорогие пряники, о которых мы только мечтали, под названием шакер-чурек и трёхслойный мармелад. Выходило так, что старшие пацаны украли где-то редкие сладости, а мы украли у них. Мы стали следить за этим сараем и потихоньку таскать из него дорогие лакомства. По-видимому, старшие ребята что-то заподозрили, и, уходя в один из вечеров из подвала, они навесили на входную дверь огромный замок, и мы с другом оказались в западне. Шуметь и кричать не имело смысла. Нас либо побили бы старшие ребята, либо взрослые обвинили бы нас в воровстве имущества из их сараев. С другой стороны, и ждать целые сутки мы не могли, так как наши родители подняли бы тревогу. Мы с другом стали осматривать сначала входную дверь подвала – она была довольно массивная и плотно сидела в косяке. Затем перешли к осмотру внешних стен. В одной из них мы обнаружили отдушину – отверстие для вентиляции, шириной примерно в пару кирпичей. Отверстие было слишком мало даже для меня. Найдя в одном из сараев небольшой топорик и ломик, мы стали осторожно расширять отверстие. Сначала мы отбили штукатурку, чтобы обнажить кирпичи, затем стали потихоньку крошить их в местах соединения. Мы старались, чтобы мусор не попадал наружу и не привлекал внимание случайных прохожих. После трёх часов кропотливой работы и нескольких примерок, мы расширили отверстие до размера, достаточного чтобы в него мог пролезть мой друг, который был крупнее меня. Но друг не собирался уходить с пустыми руками. Мы нашли какой-то мешок, запихали в него почти весь шакер-чурек и мармелад и решили, что пора уходить. Почему-то мы решили сначала высунуть мешок. Когда он полностью оказался снаружи, мы вдруг услышали приближающиеся голоса. Мы замерли. К нашей дыре подбежала собачонка, типа шпица. Она наполовину залезла в дыру, почти закрыв её своим телом, и стала громко лаять прямо в лицо моему другу. Тот совершенно рефлекторно ударил её кулаком по носу. В ответ собачонка отпрянула и разразилась ещё более громким лаем.