Входящий в Свет. Роман-лабиринт

Глава 17

– Писать заявление? – недоумевающая физиономия моего бывшего соучастника пиршеств невообразимо вытянулась и застыла наподобие тех африканских масок, что с любовью изготавливаются аборигенами для всевозможного первобытного колдовства.

Я немного посвятил Гриню в свои ближайшие планы, за что вот уже битых полтора часа расплачивался тщетными разъяснениями «зачем» мне всё это.

– Слушай, друг мой Григорий! – наставительно, в который уже раз, пытался донести я своё послание. – Мы обязательно останемся друзьями, но при всём при том я безумно нуждаюсь в переменах, брат.

– Ничего не вразумлю, Иваныч… Нешто ты работу и дом порешил на бомжество сменить?! – странная манера Грини истолковывать события да и многие другие «завихрения» только теперь явились передо мной, как по заказу, во всей своей нестерпимой дикости. Я замер, пытаясь осмыслить услышанное, хотя не скрою, озадачен я был не меньше Шайкина…

– Ладно, Петрович, открою тебе великую тайну… – Я авторитетно помолчал и продолжил. –Мне поручили секретную миссию, о которой никому знать не обязательно. Понял? Я должен отправиться на поиски одного важного для нашего ЖЭКа учреждения в Москве.

– Зачем это, ты што? – напрягся Григорий. – А я?!

– А тебе нужно остаться здесь и стеречь мою комнату от незваных гостей, которые могут понаехать, разузнав, что я на секретном задании… – Я с интересом смотрел на Шайкина и ждал.

– Так ты брата кинуть хочешь, ты … – Григорий не нашёл нового аргумента и просто присел на любимый свой табурет в моей комнатёнке. Вид у него был настолько потерянный и разочарованный, что мне в первую секунду даже захотелось обнять своего товарища и потрепать по отвисшей челюсти.

– Ты не серчай, Гриша! Я скоро, – одна нога здесь, другая там… – пришлось сделать мне ещё одну скромную попытку образумить бугая…

– Да где ж… – неопределённо махнул он своей ручищей великана. – Ладно, поохраняю…

– Ну, вот и славно, – обрадовался я согласию Грини на мою нелепую отговорку. – Я никогда не забуду, Петрович, наши «боевые» деньки, нашу коммуналку, тётю Глашу, тётю Рину, столярку и… в общем, занимай территорию и жди моего возвращения, Гринёк.

– А зачем «не забуду», Ваньша… Ты думаешь, они тебя уже не дождут, чё ли? Или чё-ё-ё?! – Григорий вглядывался в моё спокойное улыбающееся лицо, но, не высмотрев ничего впечатляющего для себя, смиренно кивнул патлатой башкой, всхлипнул и сказал, – Я тебя сёравно не брошу в беде, хоть тресни… Надо будет – из-под земли достану, а помогу!.. – обнадёживающе покивал он мне, потрепал по плечу и продолжил, – Пойду завтра к Узюму, скажу: я из-за вас брата потерял, а? Пусть ево соисть замучит, правда, Ваньша? – Гриня Шайкин заискивающе смотрел в мои печально-приветливые глаза, в которых затаилась предательская слезинка.

Совершенно точно знал я, как будет качать головой Узюмов Николай Николаевич, как будет злиться Петрович на «скрываемую» от него «командировку» лучшего друга и братана, как пойдёт и накачает себя пол-литровой «Столичной» (и не одной) с горя, как будет тщетно выискивать меня после того по всем закоулкам нашей «дружной» коммуналки и вопить во всё дюжее горло про «хрень и преданку нашенской жизни».

А быстрый «скорый» тем временем понесёт меня по просторам Родины в неизвестность и таинственную пустоту мерцающих звёзд и ночи, в далёкую, блистающую многочисленными возможностями столицу, которая совсем ничего не ждёт ни от жизни, ни от своих горожан, ни от приезжих, – словом вообще ничего не ждёт… Ей, ведь и так хорошо, а?.. Она ведь и так, столица… Третий Рим, а?!

Тем более не собирается она привечать мчащегося навстречу ей очередного искателя счастья для всех людей, безродного и нежданного посланника иных миров, несущих свою благую весть через него о том, что может быть услышано и повлиять на судьбы миллионов и миллионов других искателей счастья.

Москва

Глава 18

Москва в начале лета 1998 года представляла собой прекрасное и незабываемое зрелище.

Даже так: перед тем как обрушиться августовскому кризису на её зелёные липовые, кленовые и тополиные парки и аллеи, величавые главы красавиц-церквей, «Красную» от крови многочисленных исторических казней и «козней» площадь, перед тем как переполнить ему своим потоком обесцененных жизней и рублей древнюю, разбуженную «грохотом» перестройки и в очередной раз околпаченную Россию, – я запомнил её в свой первый приезд, прекрасной и незабываемой…

Августовский кризис имел не только экономическую подоплёку… За многими и многими коммерческими, политическими, социально – культурными феноменами стояли бесконечной вереницей нелёгкие судьбы тех, кто вместе со страной совершили головокружительный прыжок в абсолютно несвойственный «русской душе» мир капиталистических соблазнов из уютного «застоя» социалистических «нельзя!». Их чаяния, надежды, моления и уже имеющие место победы и достижения повисли на волоске очередного пируэта экспериментов власть имущих над собственной «паствой».

А сейчас, за два месяца до этого сногсшибательного события, государыня-столица нежилась в лучах пронзительного утреннего солнца, блаженно жмурясь миллионами окон навстречу спешащему в её лоно поездами, самолётами и многочисленным автотранспортом народу.

Среди многоуважаемых прибывающих в город-герой был и я, с тихим восторгом и самыми благими намерениями притащивший на верхней полке многострадальной плацкарты своё нехитрое имущество и неизвестную никому личность.

– Ну, ты, лох недоделанный, посторонись… А-то, смотри, по рогам достанется да мы ещё добавим… – два бугая под стать Грине, тащили мимо меня здоровенного бычка, хитроумно обёрнутого в старый линялый ковёр, со всех сторон схваченный крепкими объятиями толстых верёвок. Бычок мычал и бодро сопротивлялся. Но тугая «обёртка» верёвок и дружные усилия бугаёв не оставляли ему шансов на побег…

До сих пор, не без усмешки, вспоминая тот давний случай, так и не возьму в толк, как этим «предпринимателям» удалось притаранить с далёких окраин столь экзотичный живой груз, минуя неприветливость соседей по вагону, «издержки» перемещения животного, а в особенности, неприступную несговорчивость проводников и начальника поезда?..

Я медленно шёл, с глубоким интересом всматриваясь в архитектуру зданий вблизи Садового кольца недалеко от Комсомольской площади…

Светломудр после просмотра памятных обучающих сеансов в зеркальном «кинотеатре», обстоятельно и настойчиво пояснял мне тонкости вдумчивого отношения ко всему, что нас окружает. Много и подробно останавливался на важности наблюдательности, на значимости вглядывания и вслушивания, «вживания» во все ситуации жизни, каковыми бы на первый взгляд они ни казались. И я с превеликим удовольствием пользовался величайшим шансом применить наработанные навыки и умения на практике, прямо сейчас, гуляя по главному городу России.

Дома вокруг, словно стражи минувшего, открывали моему внутреннему взору свои удивительные секреты. Не доходя Курского вокзала со стороны метро «Красные ворота», я с радостью созерцал почти «венецианские» очертания декоративных портиков верхних этажей величественных старомосковских зданий.

В первый раз увиденные троллейбусы были очень похожи на увеличенные в размерах копии жужжальников из Светлозарии, когда они переносили грузы с одной крышеподобной кроны папортов на другую.

Самолёты в небе напомнили мне собственные воздушные сновидческие путешествия по облачным зарослям волшебной страны моей второй «реальности». Я наверняка выглядел слишком простовато и потешно, так что многие прохожие по пути невольно улыбались, глядя на мои круглые от восхищения глаза и приоткрытый в немом восторге рот.

Особенно мне нравилось, как улыбались девушки, которых в Москве по моему разумению было так много, что запросто можно было собирать из них живые гирлянды для совместных шествий по городу. Они, в летней одежде и босоножках, являли цветник жизни, который представлялся мне центром истинных богатств этого замечательного мегаполиса.

Вечерело. Воздух Москвы упоительно дышал ароматами открытых ресторанов, запахами цветов на клумбах и пышных прядей цветущей сирени, томными дуновениями сладковатой свежести приближающихся сумерек, и непонятно откуда взявшихся летучих воспоминаний из детства…

Я чуть подустал от постоянных перемещений по городу и слегка проголодался. Купил пирожок и бутылку воды в киоске, нашёл удобную скамейку в закатной тени от черёмухи на одной из скамеек ближайшего двора вблизи Дворца молодёжи, и очень смачно перекусил, используя, как уже привык, технику полного погружения в запах пищи и ощущения её первичных составляющих, а также места, откуда она произошла. В данном случае, «родиной» моей кулебяки с капустой были поля под Новороссийском и капуста Рязани. Ясное и чёткое представление труда стольких заботливых рук и участия стольких людей ради насыщения моего голодного желудка наполняли меня ещё большим ощущением довольства от пищи и тёплой человеческой благодарностью за всю произведённую вкусность этой кулебяки. Прохладная вода из холодильника в киоске, привезённая из Подмосковья, окончательно ввела меня в блаженно-мечтательное настроение, в котором я ещё раз пожелал добра и здоровья всем «накормившим» меня работникам.

Я долго и медитативно смаковал состояние нахлынувшей сытости вкупе с непревзойдённым запахом капустного пирога, который десятикратно усилился и напитал меня благодаря уже прилично натренированному умению наслаждаться любыми удовольствиями жизни, легко и быстро добавляя в них особую, неведомую простым смертным, яркость и остроту вкусов.

– Эй, мужчина, закурить не найдётся?! – подходил ко мне улыбчивый и приветливый молодой человек, невольно выводя меня из моего пиршественного настроя.

– Извините, не курю, – ответно улыбаясь, встал я из вежливости, как учил Светломудр, навстречу такому славному и любезному собеседнику. Только сейчас я заметил группу молодых ребят, которые дружной гурьбой обступили прилично одетого средних лет гражданина неподалёку.

– Чего уставился, не видел разборок, залётный? – меняя тон на неожиданно-саркастический, поднял на меня брови этот непонятно-переменчивый человек. Я не переставал искренне улыбаться, хотя краем глаза видел, что группа людей вокруг «гражданина» оживилась и он, почему-то, стал вдруг заваливаться то на одного, то на другого из своих собеседников, а те, в свою очередь, как мне показалось, пытались его всё время поставить в первоначальное положение.

– Они, что, извините, его бьют? – озарило меня свыше, отчего на душе сразу стало жутко нехорошо, и я даже на мгновенье забыл от этого и о том, каким я сам опасным оружием владею и, конечно же, о прекрасном состоянии благости всего со мной до этой минуты происходившего.

Мой собеседник, между тем, вместо ответа, резко развернулся, выбрасывая в меня что-то похожее на стилет… «Стилет» воткнулся в пустоту, где прежде находился я, и в следующее мгновение полетел в сторону от моего резкого толчка в руку парня.

– Ёрои доси! – сказал я отчётливо.

– Что? – переспросил мой «оппонент», видимо, окончательно дезориентировавшись от всего произошедшего с ним в ближайшие секунды.

– Протыкатель доспехов, 12 век, – чётко отрапортовал я, кивнув на стилет, и потом, уже на бегу, «выключил» молодого человека.

Мне оставались считанные мгновения, чтобы добежать на выручку к интеллигентному гражданину…

Глава 19

Мы отрывались с Наташей по полной программе. После обоюдного выяснения отношений, мы поняли, что уже давно, очень давно неравнодушны друг к другу: она со школы, а я – с тех самых пор, как увидел и «признал» её в лифте… Ни наличие мужа и детей, ни правила так называемой светской морали оказались не сильны перед ураганом чувств.

Мы вместе «потеряли голову», вместе выдумывали весомые «доказательства» для близких и друзей в пользу её длительных поездок то к недавно обретённым бывшим школьным подругам или дальним родственникам, неожиданно вспомнившим о своей прекрасной «внучатной племяннице-троюродной сестре», ну или же просто о «седьмой воде на киселе».

Сами же мы гоняли по Москве от «Праги» до «Арагви» и гужбанили, гужбанили, гужбанили, как безумные, как одержимые срывали цветы страсти с плодоносящего древа желаний…

Наташа была непревзойдённой любовницей и потрясающим другом. В ней как по волшебству сошлись черты лучших архетипов мира: стройная Артемида-охотница с успехом дополняла Афину-воительницу. Нежность и материнская мудрость Деметры сочеталась в ней с умением Гестии поддержать тёплую и душевную атмосферу «очага» взаимоотношений со своим возлюбленным…

А величавая осанка Геры органично и легко дополняла игривость и беспечность Персефоны (Прозерпины).

Между прочим, великим удовольствием в общении с Наташей для меня было использование моих именно гуманитарных «навыков», так что и давнее довольно приличное знакомство с мифологией Древней Греции сыграло в этом благом деле не последнюю роль…

Поскольку даже высококлассная фигура моей «богини» могла быть по-настоящему оценена только с позиций идеалов культуры этой «золотой поры» человечества.

Моя Афродита олицетворяла для меня ту совершенную грацию живой души и «страстью трепещущую» Вечную Женственность, ради которой почти все герои мира совершали свои подвиги, а служители высокой поэзии исповедовались векам с неистовой и душераздирающей искренностью.

Я поклонялся ей и осыпал каждую пядь «земли обетованной» её божественного тела «тысячами тысяч» поцелуев и «миллионами» восхвалений. Я в первый раз в жизни ощутил неизбывную тоску по вечному соитию губ, рук и криков на безысходном пространстве подлинного взаимопроникновения чувств. Я парил на высотах Страсти, я погибал в безднах многочисленных Оргазмов и снова возрождался каким-то чудом в новых водоворотах и потрясениях разбуженного гигантского вулкана Любви. И Наташа… отвечала мне полнейшей взаимностью…

Но чудеса недолговечны. А жизнь продолжается независимо от наших призывов к бессмертию. Мне «заказали» Игоря Самуиловича Плешака, известного государственного деятеля и… её мужа.

Мы сидели, обнявшись, в одном приятном местечке в районе Китай-города и курили кальян, потягивая сладковато-терпкий дым восточного «зелья». Разговаривать не хотелось, было неимоверно хорошо прижиматься друг к другу и согреваться дыханием винного пара, исходившего из мундштука трубки, змеевидно протянувшейся от прозрачной кальянной колбы…

Я давно уже поделился тайной своего ремесла с моей избранницей и рассказал о своей новой «цели». Наташа приняла сообщение мужественно и мудро, лишь слегка покачав красивой головой с кудряшками рыжих длинных шёлковых волос. Нам нечего было обсуждать и некуда торопиться.

Я знал, что выбор, на самом деле, был небогат: либо трагедия в доме Наташи, либо бесконечное противостояние боевикам вездесущей политической мафии мирового капитала.

И вот я сижу, лаская одной рукой Наташины пальчики, а другой едва придерживая жерло кальянной трубки после затяжки, с грустью думая о непоправимом результате этой тупиковой проблемы. Тут я всё больше и больше понимаю, что выбор сделан так давно и бесповоротно, так естественно и невозвратимо, и так целесообразно, что начинаю глупо посмеиваться, а потом разражаюсь неуместным громоподобным хохотом. Наташа смотрит на мой гогочущий рот, а по её щекам текут тихие и жгучие слёзы, припухшие губки её кривятся в непонимании детской, наивной и бессмысленной улыбкой, едва различимой и беззащитной…

Я говорю ей шёпотом, продолжая поглаживать пальчики-ледышки:

– Всё будет хорошо, милая… Верь мне!

Глава 20

– Привет, Застра! Я так скучаю без Вас: без тебя и Светломудра и всей Светлозарии!.. – невольно вырвалось у меня в первый же момент. Застра, по обыкновению, мелодично и заразительно расхохоталась.

– Что, путешественник, намаялся там со своими спасёнными? – продолжала она, одновременно смеясь и говоря.

– А вы и это уже знаете? – искренне поражаясь всеведению Застры, спросил я.

– А как же? Неужели ты совсем забыл про наши возможности, которые и для тебя давно не секрет? – подмигнула мне маленькая фея. – К тому же, кто как не ты теперь, владея такой информацией, какая недоступна большинству землян, способен сделать им настоящий подарок мудрости и поддержки? Мы все в Светлозарии желаем тебе удачи! Светломудр очень хорошо постарался, когда на общем совете старейшин последнего круга выбрал тебя из всех жителей голубого сапфира межпланетного пространства, а потом обучил нашим премудростям… – ответила Застра.

– Какого-такого голубого сапфира? – не понял я.

– Видишь ли, всем планетам звёздного мира солнечной системы присвоены на нашем языке имена драгоценных камней вашей планеты людей. По этой классификации, Земля – редкий голубой сапфир, который по духу соответствует творческому самораскрытию и целомудренности души человеческих существ, – потешаясь над моей всегдашней наивностью, которая так и норовила «выпрыгнуть» из моего распахнутого в изумлении рта, вновь заговорила она, приводя меня всё больше и больше в состояние немого восхищения от её познаний.

И тут же продолжила:

– Понимаешь, Барашкин, в твоём далёком и красивом мире, многие вещи для жителей планеты остаются в скрытом виде… Но потенциал планеты способен для людей стать творческой мастерской в овладении тайнами мироздания. Универсум велик и до конца непознаваем, он хранит в себе невидимые возможности новых и новых реальностей. Ты, – один из тех, кто способен рассказать людям о чуде настоящего взлёта к вершинам общего процветания.

– Но, Застра, разве мне… разве одному человеку под силу повлиять на судьбы целой планеты? – недоумевая, осторожно задал я вопрос.

Мы опять сидели на широченном листе папорта и слегка покачивались под струями тёплых дуновений эльфов-ветрогонов. В крохотных «пряничных» домиках светлозарцев едва хватило бы места для одной из моих частей тела, а тем более для меня самого со всем весом, высотой, шириной и длиной… Поэтому мне всегда приходилось общаться в полный рост либо на широких папортовых «спинах», либо в уютных расщелинах «плотных» вибраций скал, либо прямо на воздушных скоплениях так называемых нижних облаков Светлозарии (ведь земли в нашем понимании здесь просто не существовало).

– Успокойся, Барашкин, у каждого из нас своя работа и «отдуваться» за всех никому не придётся. Просто тебе нужно сосредоточиться на той задаче, что ты согласился выполнять, помогая нам и всему Универсуму…

Мой волшебный «сеанс» со Светлозарией прервался так же внезапно, как и начался…

Я полулежал на кожаном белом диване в каком-то помещении, зашторенном тяжёлыми портьерами, отсвечивающими таинственной белизной луны, которая безраздельно и властно царила в просторах московской ночи.

Оглядевшись, я заметил и внушительных размеров дубовый письменный стол посреди комнаты, и матово поблёскивающие высокие элегантные шкафы с книгами, и уютно раскинувшиеся под ногами ковры с каким-то замысловатым восточным узором во весь пол, и, наконец, старинные напольные часы с маятником, одиноко стоящие наподобие трюмо у самой двери…

Как раз в тот момент, когда я пристально всматривался в незнакомое мне помещение, они мерно и шумно пропели своим музыкальным нутром ровно три раза. Их звучное эхо «ознаменовало» середину ночи, наступившей вслед за днём освобождения мною из «цепких лап» местных бандитов высокопоставленного чиновника Игоря Самуиловича Плешака и его маленькой славной дочурки, которую в начале конфликта он успел втолкнуть в ближайший подъезд…

Спаситель

Глава 21

– Зови меня просто Игорь! – говорил мне спасённый мной «гражданин», улыбаясь восторженной улыбкой человека, которому объявили о том, что у него появилась новая возможность начать жизнь с белой страницы…

– До сих пор не пойму, откуда тебя взял Господь на мою бедную голову, – продолжал, подшучивая над собой, Игорь, глядя во все глаза на меня, своего новообретённого «спасителя». – Ты и с виду-то особо на супермена не тянешь, а вот смотри ж, как легко разобрался с местной шантрапой…

Я улыбнулся в ответ, но деликатно промолчал, поскольку Светломудр своим баском, помнится, неоднократно говаривал мне: «Скромность и умеренная скрытность – два ключа к настоящим сокровищам мага».

Игорь стоял с двумя рюмочками коньяка в руках, предварительно налитых им из красивой пузатой бутыли на манер средневековых алхимических реторт.

– Значится, отметим сейчас чудесное избавление Игоря Самуиловича Плешака из рук бандитского отребья могучим провидением в лице, как там тебя по батюшке, Барашкин?.. – обернулся ко мне спасённый.

– Да, Иваныч, – буркнул я, смущаясь больше от того, что придётся сейчас, нарушая гостеприимство момента, отказываться от «выпивона», который вызывал у меня после всех волшебных превращений в Светлозарии исключительно рвотный резонанс.

– Вот та-а-к, – неутомимый Игорь Самуилович бодро протянул мне «предательскую» рюмку и подмигнул большим коричневым глазом.

– Гм! – неопределённо пробурчал я опять.

– Ты чего, родной! Ваня! – удивлённо взирал на меня Плешак, вновь недвусмысленно указывая подбородком на «безапелляционно» поблёскивающую жидкость, которая тоже, по всей видимости, не собиралась возвращаться на «родину», в пузатую бутыль.

– Ну, за спасение… Барашкин, ну… Ведь положено, сам понимаешь, такое дело обмыть! А? – заботливый хозяин изо всех сил гипнотизировал меня и рюмку, неминуемо сводя к логическому тандему всю щекотливость ситуации.