Screenplay 4. Добившая_ся

– Завтра проснёшься, – пообещала я.

Он ещё подумал, перевернулся на бок, лицом ко мне.

– Не завтра, а через много лет.

– Просыпаешься, а я – старая, лежу рядом. Вся в морщинах, без зубов, бр-р-р. Надо оно тебе?

– А тебе? Ты бы хотела такое будущее?

– Это было бы прекрасное будущее, – мурчала я, прижимаясь щекой к его груди. – Но только в том случае, если у тебя тоже будут морщины. Ты же не собираешься всю жизнь оставаться таким глянцевым красавчиком?

– Появятся, будь уверена, – рассмеялся он.

– По-твоему, морщины это смешно? – вздохнула я.

– Конечно! Вот увидишь, мы будем вместе над ними смеяться.

– Это так здорово, что даже не верится.

– Я знаю, что люди начинают верить медленно, Лиз, так мы никуда и не спешим.

Действительно. Куда нам спешить? Неужели теперь можно остановить эту бессмысленную жестокую гонку за счастьем? Неужели теперь можно просто расслабиться возле такого родного и теплого…

– Ногти! – вдруг воскликнул Рональд и расхохотался. – Вот кто будет стричь мне ногти на ногах!

– Чего? – не поняла я.

Он уткнулся мне в плечо, голос его потеплел.

– Знаешь, какое моё самое яркое воспоминание о дедушке и бабушке? Они вместе так далеко шагнули в старость, что стригли друг другу ногти на ногах. Самостоятельно дотянуться они уже не могли, спины не гнулись, так что по очереди вооружались ножницами, по очереди садились на пол друг перед другом и… Идеально, тебе так не кажется?

Я долго представляла себе эту картину и чувствовала, как в груди становится очень тепло и щекотно. Сдержала улыбку, пробурчала:

– Ну и дела. Будущее с голливудской звездой я представляла себе совсем не так.

Лёгкая головная боль и усталость давили мне на виски, но я не обращала на них внимания, – вечер уж больно хорош. Мы долго молчали, слова были лишними. Мы учились разговаривать без них, зачем засорять эфир?

– А знаешь, кто всегда живёт прошлым? – спросил вдруг Рональд.

– Кто же?

– Астрономы.

Вот это поворот. Неужели в этом мире ещё кто-то кроме меня интересуется астрономией? Впрочем, о чём это я? Кому как не звезде думать о звёздах? Я решила не умничать и предоставила слово Рональду.

– И почему же?

– Звёзды слишком далеко, могут пройти миллионы лет, пока до нас дойдёт их свет. Представляешь, как странно? Мы ещё можем видеть какую-то звезду, а она уже погасла тысячи лет назад, и узнаем мы об этом только ещё через много тысяч лет.

– Или где-то зажглась новая, а мы ещё не в курсе, – мечтательно улыбнулась я.

– Да. Так и есть.

Мы ещё помолчали.

– Ты представляешь, какие это колоссальные расстояния? – снова заговорил Рональд, разглядывая бескрайнее небо своими бездонными глазами. – Только вообрази себе все эти громадные раскалённые шары. Наша Земля в сравнении с Солнцем, как маковое зёрнышко в сравнении с апельсином, а Солнце, по сравнению со многими другими звёздами, само как зёрнышко. И этих апельсинов во вселенной миллиарды миллиардов, их больше чем всех песчинок на всех пляжах нашей Земли. Я просто не знаю, как можно быть астрономом, как можно не свихнуться от этих колоссальных объёмов и расстояний.

– Скорее всего они изначально все психи, раз их это не пугает.

– Да, наверняка. Но вот, что самое удивительное – среди всей этой бесконечности наша Земля, эта невидимая крупинка пыли, населена жизнью. Можно считать, что ты, я, любое, даже опустившееся на самое дно человеческое существо, все звери, эти улитки, которых мы съели на ужин – всё это величайшее необъяснимое чудо. Ты должна, обязана чувствовать себя именно так, Лиз, ты – чудо. Не какая-то невидимая составляющая многомиллиардной толпы, ты одна на много миллиардов звёзд. Вершина мироздания, венец божественного творения. И каждый, кого ты видишь, каждый, с кем тебе приходится общаться – тоже чудо. Когда все люди наконец поймут это, общество станет таким, каким его и задумывал создатель.

– Это утопия.

– Нет. Когда-нибудь это обязательно произойдёт.

– Наш мир таким не задумывался. Он не для того, чтобы в нём все были счастливы.

– О чём ты?

– Просто моё видение. Не сейчас, может быть, позже я тебе расскажу.

Голова продолжала болеть и много говорить не хотелось.

– Расскажешь обязательно. А хочешь моё видение мира?

– Хочу конечно.

Слушать Рональда я могла бесконечно. И мне даже не важно было, о чём он говорит, важно было то, как он это делает. Его голос – самая желанная музыка для моих ушей, нежный тембр – бальзам для души.

– Любовь важнее всего, – сказал этот вкрадчивый голос.

Слова его иногда вообще… заставляют трепетать так, что от удовольствия отнимается всё, что ниже колен.

– Только это важно, Лиз, поверь. Я прошёл все стадии – был романтиком, потом циником, потом циничным романтиком, снова циником и снова романтиком. Я попробовал всё, поэтому знаю, о чём говорю. Любовь важнее всего. Только из-за неё мы все находимся там, где находимся. И эти слова, Лиз, я сейчас использую в самом широком смысле, какой только возможен.

только из-за любви мы находимся там, где находимся. Если бы ты только знал

– А всё остальное, всё, что нас окружает, – продолжал Рональд, – дома, мебель, автомобили, украшения, прикроватные коврики и даже наши тела, всё-всё-всё – это всего лишь отходы звёздной жизнедеятельности, химический мусор.

Вряд ли он расскажет мне что-то новое, но его голос… Я просто таю от его тембра и манеры излагать свои мысли.

– Как это? – спросила.

– А вот как. Все вещества, все элементы образовались в тот момент, когда самые первые древние звёзды взорвались под конец своей жизни. Именно так они и умирают – горят-горят, долго, миллиарды лет, а потом взрываются с колоссальным вселенским ба-бахом. И вот в этот момент образуются химические элементы, которые разлетаются во все стороны. Из них состоят все наши вещи, из них состоим и мы с тобой. Представляешь, сколько этого вещества во вселенной, если каждую секунду времени, дожив свой век, взрываются сотни, а может, и тысячи звёзд?

– Ну если так рассуждать, то конечно эти парни сильно продешевили. Всего какой-то мешочек с камешками за твою бесценную жизнь, – хихикнула я и вдруг вспомнила: – Представляешь, есть одна планета. Она в два раза тяжелее Земли и на треть состоит из алмазов. Учёные даже подсчитали её примерную стоимость: двадцать семь с тридцатью нолями, в долларах конечно же. Как тебе? И всё это богатство всего в сорока световых годах от нас. Ничто по космическим меркам, где расстояния измеряются миллионами и миллиардами световых лет.

Рональд пару секунд смотрел на меня удивлённо, потом спросил, нахмурившись:

– Не знаешь, почему я чувствую, будто зря выпендриваюсь, пытаясь произвести на тебя впечатление своими познаниями в астрономии?

– Не зря. Я действительно под впечатлением от того, что это ещё хоть кому-то интересно.

– Отлично, – он вновь откинулся на руку и продолжил: – А насчёт бриллиантовой планеты… Как только мы доберёмся до этих залежей алмазов, они сразу же обесценятся. По логике вещей наибольшую стоимость имеет то, чего мало. Вот бриллиантов у нас мало, на всех не напасёшься, поэтому они дорогие, так?

– Ну в общем да.

– Это в масштабах нашей планеты. А в масштабах целой бескрайней вселенной, где этого барахла просто завались? Мусор. А вот то, чего там действительно мало – так это жизни. Жизнь здесь, у нас, а там – пустота. Холодная чёрная пустота. Получается, в масштабах вселенной жизнь – самое ценное. Но и это ещё не все. Сколько форм жизни есть на земле? Миллионы? А скольким из этих форм знакомо понятие любви? То-то и оно. Лишь человеку. И то не каждому. Можно всю жизнь прожить и так и не испытать этого чувства. Или испытав, потерять его. Всё же, наверное, самое страшное, что может с человеком – потерять свою любовь, поэтому терзания эти самые мучительные во вселенной. Потеря единственно важного, редкой ценности…

Неожиданно для самих себя мы поняли, что лежим, вцепившись друг другу в куртки до белизны костяшек. Но никто не разжал хватку. Так мы и лежали под этим грандиозным небом, заблудившиеся, но найденные. Два вселенских чуда, две крохотные песчинки, силой притяжения носимые вокруг своей крохотной звезды и, благодаря ей же, нашедшие друг друга на самом краю бескрайнего мира.

Лежать обнявшись, смотреть на звёзды. В этот момент я чётко осознала, что жизнь прекрасна и только начинается. И если такие мелочи, самые простые её проявления, способны наполнять таким едва переносимым ощущением счастья, то чего же ждать от тех событий, которые ждут нас впереди?

Я продолжала сжимать Рональда в объятиях, раздумывая над его словами. Он почти научно обосновал что-то эфемерное, и я нашла это очень интересным. Он отпустил мою куртку и занялся своим любимым делом – начал гладить мои волосы. Наигравшись, поднял за подбородок моё лицо и начал нежно меня целовать. С каждой секундой его поцелуи становились всё более жадными, горячими, требовательными.

– Вся эта философия конечно прекрасна, – прошептал он, отрываясь от моих губ, – но предлагаю вспомнить и о своих животных инстинктах! Я соскучился!

У меня болела голова, но я не говорила об этом, не желая впускать ничего негативного в этот дивный вечер. Пришлось признаться в том, что чувствую себя разбитой. «Как банально, – думала я, – отказываюсь от близости с любимым мужчиной из-за какой-то головной боли. Как обычная женщина. Как от обычного мужчины…»

Рональд поцеловал меня в висок и осторожно сжал в объятиях.

– Может, пойдём в дом?

Шевелиться мне не хотелось и не хотелось никуда идти.

– Давай ещё немножко полежим.

– Ветер поднимается, Лиз.

– Разве это ветер? – зевнула я. – Вот представь себе бесконечный непрерывный ураган, длящийся уже миллионы, а может и миллиарды лет, в котором ветер дует со скоростью две тысячи километров в час. Это как никогда непрекращающаяся ударная волна от атомного взрыва. Представляешь, какая это мощь? Например, чтобы воспарить, как ястребам над пропастью, нам понадобится вертикальный ветер скоростью всего лишь двести километров в час. А теперь умножь силу этого ветра на десять, и ты получишь представление об атмосфере Нептуна.

– Намекаешь, что мне удастся затащить тебя в шалаш только тогда, когда ветер достигнет такой скорости?

– Вряд ли это нас спасёт. Шалаш не выстоит, да и мясо с костей сорвёт быстрее, чем мы до него доберемся, – я закрыла глаза, блаженно проваливаясь в сон.

– Хьюстон, у нас проблемы, – он снова выдернул меня из полузабытья.

– Какие?

– Кажется, дождь начинается.

Я прислушалась к шороху редких капель в листве.

– Разве это дождь… – начала, намекая на то, чтобы он оставил меня в покое и дал поспать.

– Только не нужно рассказывать мне про дожди из серной кислоты на Венере, – перебил меня Рональд.

– А про горизонтальный дождь из осколков стекла, летящих на скорости шесть тысяч километров в час?

– Разве такое бывает?

– Бывает ещё и не такое. Расскажу как-нибудь. Я так устала…

Он ещё крепче прижал меня к себе.

– Совсем замучил тебя своими разговорами?

Не было сил отвечать, не было сил кивать всей головой, и я кивнула бровью. Снова увидела какой-то ужасно приятный сон.

– Лиз… – отвлёк меня голос.

Я проснулась, увидела его лицо и наяву, расплылась в дурацкой улыбке.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Рональд.

– Ты мне приснился. А когда я открыла глаза, оказалось, что сон – это не сон. Ты и вправду существуешь. Это так хорошо.

Он ласково убрал волосы с моего лба, а я обиженно насупилась:

– Только вот зачем ты мне снишься, если ты у меня есть настоящий? Не снись мне больше, пожалуйста! Мне становится страшно, и я просыпаюсь.

– Почему, дурочка?

– Потому что когда я сплю, я знаю, что всё что вижу – это сон. И когда вижу там тебя, пугаюсь, что ты тоже всего лишь сон.

– Всё сон, Лиз.

– Да? – огорчилась я. – И это?

– Особенно это.

– Хочешь сказать, ты мне и сейчас снишься?

– Да. Я тебе, а ты мне.

– Значит, ты меня не до конца разбудил?

– Пока ещё нет.

– Почему?

– Потому что так мы можем быть вместе.

– Не хочу, чтобы ты мне снился, хочу тебя настоящего. Разбуди меня.

– Когда-нибудь обязательно.

– Тогда перестань мне сниться. Это не смешно.

– Ну уж нет. За твоё непослушание я буду являться тебе во снах. Может, всё таки пойдём в дом?

– Ага. Попозже.

– Хорошо, спи. Но это пока. Когда выберемся отсюда, ты от меня просто так не отвяжешься. Я люблю разговаривать. Нужно разговаривать, Лиз, чтобы лучше понимать друг друга. Чтобы любить кого-то, его необходимо понимать, и взаимопонимание – оно ведь важнее всего, важнее даже привязанности. Если твоя любовь – лишь желание обладать, то она не настоящая. Знаешь, что мы сделаем? Мы сбежим от всего мира, примерно так, как сейчас, с поправкой на полный холодильник, конечно, и будем много разговаривать. Есть у меня один остров на примете…

Слабость не дала мне дослушать его.

Через какое-то время Рональд поднял меня на руки, и я снова проснулась. Эти несколько шагов, что он прошёл до нашей хижины, бережно прижимая меня к себе, я чувствовала себя такой счастливой, что мне было страшно.