Слуга Государев 2. Наставник
- -
- 100%
- +
– Давай, стрелец… полковник стрелецкий, коли не брехал нам, письмо твоё от Григория Григорьевича Ромодановского, – ко мне вышел облачённый в доспехи, в шлеме-ерихонке мужик.
И волком смотрит – вот-вот махнёт назад, и те шмальнут.
– Ты кто таков будешь? – сказал я, жестом показывая своим стрельцам не делать лишних движений.
С десятниками мы ранее договорились, что поднятая вверх ладонь означает – стоять и не двигаться. Если сейчас кто-нибудь из стрельцов выжмет спусковой крючок и произведёт выстрел… ну, что ж, пожил чутка в следующей жизни, и хватит. Ибо из меня картечь в один миг сделает решето.
– Я – голова сотни боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый, Матвея сын, – горделиво представился сотник.
Ага, немного ситуация прояснилась. Пока у каждого богатого помещика есть своя маленькая армия, в зависимости от количества сох [мера площади земли], помещики должны выставлять на войну определённое количество воинов. Если не хватает таких воинов, то помещик со своими сыновьями является на службу сам.
Судя по всему, у Юрия Ивановича, старшего Ромодановского, хватало земли и ресурсов. Причём не только для того, чтобы собрать боевых холопов, но и чтобы оснастить их современным убойным оружием. Сильны Ромодановские! Тут упомянули какую-то ссору между ветвями этой фамилии. А если бы не ссора, то ещё неизвестно, кто у руля русской державы стал бы.
Мы одновременно с головой боевой сотни князя посмотрели в сторону выезжающей из усадьбы Языкова телеги. А потом ещё одной… причём, вторая была явно не наша.
– Грабить прибыли? – зло и недоверчиво спросил Алексей, Матвеев сын.
– Читай! – указал я на бумагу, которую в руках уже держал Дробатый.
– Кхе! Кхе! – закашлялся вояка. – Тарас, ходь сюда! Ты ж школу братскую в Киеве осилил, тебе и читать.
Я сдержал свою усмешку. На вид грозный воитель – не умеет читать! Впрочем, из истории я не помню, чтобы к концу XVII века в России была поголовная грамотность. Вон, даже Пётр Великий – и тот писал с такими грамматическими ошибками, что приличная учительница русского языка рассудка лишилась бы, диктанты проверяя царские.
– Я, князь Григорий Григорьевич Ромодановский, волей своей… – громогласно, чтобы, наверное, слышало большинство защитников усадьбы, читал Тарас.
Вроде бы, всё указывало, что человек этот из казаков будет. Я попутно ожидал увидеть этакого запорожца. Рослого, поджарого бойца. Еще с чубом до плечь.
Но Тарас был низенький, пухленький. Как есть – колобок. Тот сказочный персонаж был хитрым, он от бабушки убежал, дедушку обманул, некоторых зверей облапошил. Так и этот пухлый, с залысиной и с некоторыми азиатскими чертами лица мужичок оказался хитрым и изворотливым. Впрочем, если мне не изменяет память, колобок-то в той сказке плохо кончил. Нашлось зверьё похитрее хлебобулочного изделия.
– … На сём печать свою прилагаю, – закончил читать Тарас.
– М-да… – многозначительно сказал вояка, снял шлем и почесал затылок.
– Нескладное положение выходит, – произнёс Тарас, разглаживая свою чернявую бороду. – Мы жа случаем попали в усадьбу Григория Григорьевича. Батюшка наш в Казань шёл, оттуда на Южные рубежи. Вот и боевых людишек с собой вёл. Да решил наведаться до своего родственника, дабы споры земельные порешать. А тут колокола… Смута стрелецкая. Вот так и оказались мы в усадьбе Григория Григорьевича.
Наконец, у меня в голове всё сложилось. Если два родственника разных ветвей Ромодановских между собой местничали, то, значит, спор их практически перерос уже в военные действия. На Руси местничество долгое время было даже полезно тем, что споры между родовитыми боярами решались судом. Чаще – царским.
Если местнический спор начинался, значит, между собой бояре готовы были передраться. И сколько было бы междуусобных войн, и смогла ли бы Россия в таких условиях выжить – вопрос спорный. В некотором роде институт местничества помогал.
Но это означает, что между Григорием Григорьевичем и Юрием Ивановичем Ромодановскими вражда должна быть такой, как, наверное, сейчас между Григорием Григорьевичем и Иваном Хованским.
– Сильно, что ли, побили людишек-то Григория Григорьевича? – взяв немного времени на размышления, спрашивал я.
Из соседней усадьбы Языкова уже вышла седьмая телега. Дядька Никанор повёл стрельцов в соседнюю усадьбу, чтобы посмотреть, что там творится, и, что есть, оттуда вынести. Здесь же все еще решались вопросы.
– Ну же! Быстрее отвечайте. Неровен час, бунтовщики придут. И они пушками обзавелись. Крови прольётся немало. А вам здесь, в усадьбе, всё едино не переждать смуту, – повышая тон, требовал я решений.
Ещё не хватало, чтобы я ушёл несолоно хлебавши от усадьбы Григория Григорьевича Ромодановского. О каком моём авторитете может идти тогда речь, если я не выполнил то задание, на которое напрашивался сам!
– Да не-е, не шибко мы их и побили. Плетьми приказчика отходили, ружья забрали, даже девок и жёнок не помяли. И добра с усадьбы никто не брал, – отвечал Тарас, стараясь всё же говорить коротко и по делу.
– Тогда так… – решительно сказал я. – Мы с вами говорим о том, что вы, когда ваш батюшка Юрий Иванович ранение получил, решили оборонять усадьбу родственника боярина вашего. Вот пущай Григорий Григорьевич и благодарит вас за это! Ну а уж вы часть благодарности – мне…
Установилась небольшая пауза, а потом глаза Тараса просияли. Алексей же Матвеевич всё ещё находился в недоумении, и приказчик Юрия Ивановича Ромодановского, снова почесав бороду, склонился поближе и стал ему объяснять на пальцах, что именно я имею в виду.
Я же в это время уже давал знак своим стрельцам, чтобы они подходили с телегами. Конкретно я, получается, в этой операции сработал не очень. Стремянные, судя по всему, уже полностью обчистили усадьбу Языкова. Из подворья были вывезены девять телег. Уверен, что часть ещё стояла внутри усадьбы.
– За батюшку нашего слово скажешь? – спросил Алексей Матвеевич.
– А он, батюшка ваш, крестоцелование государю не преступил. За верность свою пострадал. Рубился с именем царя на устах… Такого славного боярина кто же в чём упрекнёт? Да еще и со сродственником своим замится, – сказал я и тут же продолжил: – Людей своих вы теперь отправляйте помогать моим стрельцам. Забираем из усадьбы всё ценное. Людишек также не оставляем.
Наконец-то делом займёмся.
– Полковник! – ко мне подбежал запыхавшийся Прошка. – Смутьяны и воры собираются у той дороги. Шибко много их уже.
Мой порученец указал в сторону одной из двух дорог, которые мы перекрыли.
– Алексей Михайлович, – тут же я обратился к голове боевых холопов. – Заряд в пушках есть? Али так, пужать хотели?
– Есть заряд. Добрым дробом со свежим воском забиты пушки. И палят они зело добро. У нас ружья такие добрыя, яко ни у кого иного не сыскать! – бахвалился Алексей Михайлович.
Что ж, вот теперь это нам на руку.
– Прохор! – обратился я к своему порученцу. – Беги до Глебова и накажи ему от моего имени, кабы отвлёкся и сюда пришёл да сотников своих взял.
Прошка вновь умчался, а я стал распоряжаться процессами разорения усадьбы. Но мы ведь не грабители? Мы ведь доброе дело делаем! За добрую свою долю. Это разорение легальное.
Алексей Дробатый уже со своими людьми отошёл в сторону дороги, где против нас собирались бунтовщики. Туда же широкоплечие холопы потащили и две пушки. А я старался примерно представить себе, сколько можно взять с боярина Григория Григорьевича Ромодановского за вот эти вот все восемнадцать подвод, гружёных доверху.
Да тут только серебряной утвари на две полных подводы было. Да сундучки со всякой разной… шёлк и бархат, одежды золотом шитые. Ходи меж них, как на базаре, нет конца ряду. И всё абсолютно утащить нам не удаётся. Ведь только ковров и красных дорожек, которыми были устланы все помещения в большом тереме, было столько, что ещё пять-шесть телег понадобилось бы. А столько мы не нашли.
А какими же красавцами были у Ромодановского кони! Я не специалист по лошадям. Но если они красивые и мощные, поневоле оценишь и залюбуешься. Да это и хорошо, что я о них знаю – нужно сразу думать о большом конном заводе с кем-нибудь на паях. России срочно нужны боевые лошади.
Но это тогда, когда мы вырвемся из западни и скарб увезём, чтобы и мы целы, и Ромодановский доволен.
Вот только, обозревая с крыши высокого терема собиравшихся для прорыва бунтовщиков, я сильно сомневался, что это мы в западне. Скорее, мыши собираются у норы, не догадываясь, что в норе-то и проживает лютый зверь.
Глава 4
Москва
13 мая 1682 год
Полчаса, не меньше, понадобилось, чтобы выстроить колонну. Поезд из уймы телег, двух пушек, усадебных людей и множества бойцов получался большим и длинным, особенно если идти по не самым широким улицам Москвы.
Впрочем, этих улочек нам предстояло пройти немного – с версту, не больше. А дальше либо широкое пространство, либо очень широкое, как сама Красная площадь.
Самое сложное в пути – это не столько узкие улочки, здесь бунтовщики вряд ли додумались бы устроить засаду. Сложнее нам будет выходить как раз на открытое пространство. Стрельцы не приспособлены ставить баррикады.
Не знаю, почему. Может, всё дело в том, что не имеют опыта боев в городских условиях. Или руки пачкать не хотят. Хотя на улицах и редко увидишь хоть что-то, что можно было использовать для баррикад. Народ практичный, каждую досточку в дом отнесет. Ну не из лошадиного же навоза выстраивать крепости!
– Что тут? – спросил я, когда подошёл к блокпосту, где ещё недавно звучали выстрелы.
Вопрос был задан, скорее, для проформы. Только что я изучал диспозицию с высоты. Считал противника, определял наши шансы. Из-за этого чуть было не сломал себе ногу. Когда слезал с крыши терема, задел бок. Уже было и забыл, что он у меня ранен. Из-за резкой боли чуть было не упал. Реакция не подвела.
– Тут все недобре. Зело много воров собралось. Да вот, еще бирючи нашлись… Кричат о том, что это мы наряд державный нарушаем. А будто бы – они суть есть оплот державный, – сотник Собакин, а именно он был назначен мной ответственным за этот участок, ухмылялся.
Я прекрасно понимал: ему хочется поговорить, ещё раз услышать все доводы в пользу того, что именно мы – закон, а не бунтовщики.Вообще в этом времени, имея крайне ограниченный инструментарий для общения, люди большие любители поговорить. Вот только времени, чтобы разводить демагогию, теперь точно нет.
Любой, видя происходящее, разок послушав мои доводы, уже понял бы и проникся, выбрал бы правильную сторону. Ну а если у существа разума нет даже в базовой комплектации – то такие дурни мне и вовсе не нужны. Рассчитываю, что под мою руку встали люди, а не существа без разума. Логично, что если они со мной, а я уверен в своей правоте, то дураков вокруг меня не много.
– Готово, полковник! – сказал сотник боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый.
– Подкатывай пушки. А я выйду и слово своё скажу, – сказал я и, не дожидаясь того, что меня отговорят от безрассудного дела, прошёл метров на пять вперёд, где пространство расширялось, превращаясь в немаленькую площадь.
Хотя в чем это безрассудство? Да, опасно. Но разговаривать нужно, доводить свою правду, необходимо. И когда есть сила, помноженная на правду, то нет ничего, что эту синергию одолеет.
– Слово дадите ли сказать, али воевать начнём сразу? – выкрикнул я.
Вроде бы как, выражение «молчание – знак согласия» должно появиться куда как позже, к концу следующего века. Но и теперь уже всё выглядело именно так.
На меня были направлены стволы пищалей. Нашлись среди бунтовщиков стрельцы, которые недрогнувшею рукой наводили свои ружья в сторону выхода с узкой дороги.
– Живы и царь, и царевич! Будет вам смуту чинить! Пришлите своих людей выборных – дюжину, много – две. Вот пущай и увидят всё своими глазами, – вещал я.
Цепочка заколыхалась, некоторые стволы дрогнули и пошли вниз. Между тем я старался охватить своим взглядом тех бунтовщиков, которые всё ещё направляли на меня свои ружья. Не так-то быстро произвести залп, тем более когда явно нужна команда. Ну, а по этой команде и я успею сигануть вбок и спрятаться за теми щитами, которые выставили мои стрельцы.
– Более того, скажу вам, стрельцы: можно ведь и двух царей иметь на престоле. Империя не оскудеет от этого. Пущай разумник Пётр Алексеевич царём будет, а Иван Алексеевич – вторым царём при нем. И так согласие между всеми настанет. А кто иное скажет вам – тот смутьян и вор! – сказал я и тут же выполнил манёвр тактического отступления.
Стрельцы ещё слушали меня с разинутыми ртами, словно те малые дети, крутили головами, будто бы в поисках родителей, чтобы подсказали им, что хорошо, что плохо. А вот поспешивший выдвинуться вперёд линии бунтовщиков всадник уже давно проявлял намерение ничего более не ждать и выстрелить в меня из пистолета.
– Бах! – прозвучал выстрел.
Поздно. Я не только скрылся за щитом, но и успел сделать вдох-выдох.
Наверняка стрелявший и сам понимал, что убить он меня не сможет, ведь я прекрасно видел этот маневр, и стрелял так, для острастки.
– Пали, братцы-стрельцы! Выжигай сучье нарышкино племя! – надрывно заорал всадник.
– Всем сесть и приготовиться! – не слишком громко, чтобы не слышал противник, отдал приказ я.
Стрельцов учили стрелять в грудь. Если даже присесть на корточки, то пуля, если и пробьёт щит, почти наверняка пролетит мимо, над головою.
Я уже надеялся, что меня услышали, что посеял своими словами сомнения в умах бунтовщиков, как…
– Бах-бах-бах! – прогремел залп в нашу сторону.
– Бум-бум! – свинцовые шарики били в наспех сколоченные щиты.
Несколько пуль действительно преодолели препятствие. Эти уже были на излёте, встретившись с препятствием, но если последует ещё один залп, то щиты наши развалятся. Потому действовать нужно быстрее. Но не так уж и быстро готовятся пушки к выстрелу. Может придется еще поговорить с бунтовщиками. Но только из-за щитов.
– Пушки готовь! – прокричал я, погромче – насколько хватало голоса.
Это был ещё один посыл для бунтовщиков. Может, убоятся артиллерии да разбегутся. Не хотел я проливать кровь людей незлых, сомневающихся, а проще говоря – обманутых. Ну а будут упертыми, так… Не пожарить яичницу, не разбив яйцо.
И ведь сейчас передо мной стоят пусть и с замутнёнными умами, но выученные русские бойцы. Разве же у России на всех её огромных границах избыток воинов? Или нам не нужно продолжать освоение Сибири и Дальнего Востока? Туда бы я этих смутьянов и заслал, мелкими партиями в разные места – для перевоспитания. Или на Аляску. Ах, да! Она же еще не открыта!
– Эй, самозванный полковник! – послышался издевательский мужской голос. – Возрадуйся, что я снизошёл до тебя и говорю с тобой. Я – боярин Хованский! С чего сховался-то от меня?
– Я сховался? А не ты ли, Хованский, привык ховаться? – отвечал я, показывая тем временем Прошке на большой нарезной мушкет.
Тот самый, которым я уже пользовался и прицельность стрельбы из которого оценил. Убить Хованского…, а ведь это бы во многом решило проблемы.
– Я уды твои гагренные подрежу, пёсий сын! – взъярился Хованский.
– А ты не лайся! В чём слово своё даёшь, коли мы под твою руку пойдём? – резко сменил я тон разговора.
На меня с удивлением уставились все те, чьи взгляды я мог рассмотреть. Уверен, что и другие стрельцы, как и боевые холопы Юрия Ивановича Ромодановского, после таких моих слов оказались в замешательстве.
– Время! Время выгадываю нам! – прошипел я товарищам, понимая, что они меня сейчас своими руками заставят замолчать.
Лица союзников разгладились, и они уже стали с ухмылками и с азартом вслушиваться в то, что там обещает Хованский. А этот Тараруй пел соловьём:
– Подле меня останешься. И людишек твоих привечать стану паче иных. Мудрые стрельцы нам зело потребны. Серебра насыплю, не сомневайся…
Мне даже показалось, что если бы я сейчас спросил Хованского, не предложит ли он мне на часок свою жену, так Иван Андреевич и на это пошёл бы. Нет, не отдать жену мне во временное пользование, а лишь пообещать. Только бы я сдался.
Ясно было, для чего мне нужна была эта беседа с одним из главных зачинщиков бунта. Нельзя было допустить ещё одного залпа стрельцов по нам. А теперь, когда уже пушки готовы к выстрелам и все ждут только моей отмашки, чтобы лишь на миг приоткрыть наши щиты…
– Пали! – приказал я.
– Бах-ба-ах! – оглушительно прогремели орудия.
Я успел открыть рот пошире, закрыть глаза и, насколько только возможно, уши. Но это не так чтобы помогло. Стреляли мы хоть и в самом конце улицы, а всё ж между стенами, так что звук отразился и рикошетом ударил по бойцам. Были и те, что, схватившись за голову, упали. Но если кто и получил контузию, то вряд ли тяжёлой степени. А в Кремле подлечим: чем-нибудь опоим да спать уложим.
Ближняя картечь вырвалась в сторону бунтовщиков. Первый ряд приготовившихся к стрельбе мятежных стрельцов выкосило – попадало как бы не больше половины бунтавщиков. Досталось и тем, кто был за их спинами. Железные шарики прошивали человеческую плоть, устремляясь к другой жертве. Расстояние было невелико, а заряд у пушек немалый, так что такой снаряд мог прошить сразу два тела и остановиться только внутри третьего бунтовщика. И третьему тоже было бы несладко.
– Первая линия, стройся! – выкрикнул я, первым выходя с узкого участка дороги на площадь.
Наверное, эффектно получалось. Грозный я, вышел из облака дыма наперевес с огромным ружьем. Голливуд, чтобы он сгорел до тла, какой-то, да и только.
У меня в руках был тот самый мушкет. И в этот момент я даже и не думал, какие для меня лично могут быть последствия при выстреле. Стрелять с такого оружия, держа его в руках, может, и возможно при определённой сноровке и недюжинной силе, но это был всего только второй мой выстрел.
Вот он. Точно – это Хованский. Иных конных я не наблюдал. А этот богатый, сразу видно. И конь… Такой должен стоить, как обмундирование трех десятков стрельцов.
Один из зачинщиков бунта спрятался за спинами своих стрельцов, и его не задела картечь. Или же Провидение оставляет этого гуся для моей пули? Вот и проверим.
– Бах! – как мог прицелившись, я выжал спусковой крючок.
Карамультук так лягнул мне в плечо, что я не удержался на ногах и плюхнулся на пятую точку. Мы с мушкетом оказались разделены: он улетел в одну сторону, я – в другую.
В дыму от сожжённого пороха не сразу удалось рассмотреть, что же из моей вылазки вышло.
– Твою же мать! – выругался я, когда понял, что попал не во всадника, а в его коня.
И теперь Хованский, необычайно ловко для немалого своего возраста, спрыгнул и удалялся прочь, обгоняя некоторых бегущих стрельцов. Жахнуть из пушки – это ведь не только получить непосредственный поражающий эффект. Это ещё и психология.
– Пали! – командовал сотник Собакин.
Всё правильно. Если стрельцы уже выстроились, нужно отягощать для бунтовщиков последствия.
– Бах-бах-бах! – прозвучали выстрелы моих стрельцов.
Тут уже и Глебов подоспел. Он, впереди вырывавшихся на волю конных стрельцов, сжимал шпагу и нёсся за убегающими мятежниками. Стремянные кололи бунтовщиков, сбивали их с ног, топтали конями.
– Всем на выход! – прокричал я, давая ход колонне.
Теперь стремянные погонят стрельцов, расчищая для нас площадь. Дальше ещё одна довольно узкая дорога – и уже Красная площадь.
Пушки, конечно, перегородили путь и телегам, и людям которых мы спасли в усадьбах, и самим моим стрельцам. Понадобилось некоторое время, чтобы подвести коней и хотя бы наскоро закрепить пушки.
И понадобилось ещё минут пятнадцать, пока вернулись со своей охоты стремянные стрельцы, чтобы, наконец, организованно двинуться в сторону Красной площади.
– Стрелы зажжённые – пускай! – скомандовал я, когда мы уже протиснулись на узкой дороге.
Это был сигнал. Теперь со стен Кремля должно стрелять всё, что способно к выстрелу. Остатки стремянных и моих стрельцов должны были пойти на вылазку у Боровицких ворот. С двух сторон бить бунтовщиков станем.
– Бах-бах-бах! – менее чем в версте раздались выстрелы.
Значит, всё правильно, значит, не подвели! И теперь, сколько бы мятежных стрельцов ни находилось у ворот, мы должны их одолеть и рассеять.
На руку нам играло и то, что другие бунтовщики, которым удалось спастись от скоротечного боя рядом с усадьбами, будут теперь сеять панику. То, что мы уже используем артиллерию в условиях городского боя, уничтожит почти всякую надежду на спасение у бунтовщиков.
– Первая линия, готовься! Вторая линия, готовься! – командовал я, когда мы собирались выйти на просторы у восточной части Кремля.
Тут противник не мог держать большое скопление своих сил. У Боровицких ворот с двух сторон были высажены достаточно густые палисады, и пространство здесь было не столь и широко.
Безусловно, если бы использовался рассыпной строй, а противник был вооружён если не автоматами, то хоть бы пистолетами, палисад с его деревьями и кустами превратился бы как раз в отличную позицию. Но бунтовщики никогда не видели такого способа противостоять противнику.
Приказав стрельцам выйти из узкого дефиле, я даже не стал дожидаться, когда все бойцы изготовятся к стрельбе.
– Пали! – скомандовал я.
И лишь половина стрельцов выжала спусковые крючки. Другая половина просто-напросто растерялась, не успела сообразить. Но и они достаточно быстро взяли себя в руки и уже вразнобой разряжали свои мушкеты.
Возможно, и нужно было дождаться, когда линия изготовится к бою. Но я упирал даже не столько на необходимость поразить живую силу противника, сколько на психологический эффект.
Вылетели конные стрельцы. Причём как со стороны ворот, так и глебовские. Стремянные расчищали для нас пространство, не увлекаясь, как и было договорено, боем.
А вереницы повозок всё шли и шли. И вот уже первая скрылась за вратами.
Казалось, всё идёт относительно гладко, хотя я видел, что были потери среди аерных нам стремянных. Выстрелы звучали не так часто, но и бунтовщики отстреливались. Вот только проблемы выходили с пушками – грозной артиллерии пока не было видно. Явно Алексей Дробатый отставал.
И тут два варианта развития: или усилить охрану пушек и иметь дополнительные потери, так как бунтовщиков всё равно много, и напасть на отстающих они могут; или же нарочно испортить пушки, чтобы они не достались врагу, и всем устремиться под защиту кремлевских стен.
Нет, пушки нам нужны!
– Дядька Никанор, бери свою сотню и отправляйся на помощь боевым холопам! – скомандовал я.
Десятник, которого я всё-таки поставил на сотню, посмотрел на меня печальными глазами, но пошёл выполнять приказ. Мне даже показалось, будто бы он со мной прощался.
– Бах-бах-бах! – прозвучали выстрелы со стороны бунтовщиков.
Сразу с десяток стремянных вместе со своими конями завалились на брусчатку Красной площади. Бунтовщики стреляли издали, потому и залп у них вышел не особо слаженный, и ряд пуль пошёл в молоко. Но теперь-то конные должны достать тех, кто в них стрелял.
– Сотня, стройся в линию! – командовал я, разворачивая стрельцов в нужную сторону, пока по фронту к обидчикам стременных.
Удивительно, но не все стрельцы знали право-лево. Не говоря уже о том, что я велел им построиться по фронту на запад.
И тут я увидел: когда пушки уже были в метрах двухстах от ворот, к ним устремились два отряда бунтовщиков. Сотни три, не меньше.
Почему-то перед глазами стоял тот прощальный взгляд Никанора, словно он угадал такой поворот. Нет, с этим дядькой я прощаться не хочу! Он мне поддержка, да и мудрый. И отец он мой крёстный.
Не дам погибнуть, не допущу!
– За мной! – прокричал я, направляясь на усиление к пушкам.
В правой руке шпага, в левой – пистолет. Я бежал, опережая свою сотню.
Стрельцы, что шли наперерез пушкам, даже не пробовали выстраиваться для стрельбы. Злые бородатые мужики с огромными топорами наперевес. Бердыши выглядели устрашающе.
– Бах! – стреляю я в толпу бунтовщиков.
– Бах-бах-бах! – разряжают свои пистолеты боевые холопы князя Ромодановского.
– Вперёд, братцы! – кричит дядька Никанор и с саблей над головой устремляется вперёд, на мятежных стрельцов.
Меня же будто бы не замечают. Так что я подбегаю к первому бунтовщику и колю его шпагой в голову. Лезвие встречает небольшое сопротивление, а после клинок входит, будто в пустоту. Резко выдёргиваю шпагу и тут же колю другого противника, уже в грудь.
– Вжух! – летит прямо мне в голову бердыш.
Лезвие грозного оружия отражает луч солнца и чуть было не ослепляет. С трудом я успеваю сделать шаг назад.
– Вжух! – этот же стрелец делает новую попытку достать меня.