Кот ушел, а улыбка осталась
- -
- 100%
- +
Тель-Авив, несмотря на военный конфликт Израиля с соседями, по своей ауре был мирным городом. В Москве в то время выходишь на улицу и как-то не по себе. Атмосфера страха. А в Тель-Авиве по ночам, когда не спалось, я гулял по улицам, и, встретив кого-то, мне совсем не хотелось перейти на другую сторону.
Через несколько дней, рано утром, на маленькой машинке «Ибица» (Саша Кляйн за рулем) мы выехали осматривать Землю Обетованную. И думаю, в Израиле не было мест, в которых мы не побывали. Что запомнилось.
Ехали по пустыне, выкинул окурок в окно. Саша Кляйн затормозил, задним ходом доехал до моего окурка, подобрал, затушил в пепельнице и сообщил:
– 500 шекелей штраф, Георгий Николаевич.
В Израиле больше окурки в окно я не выкидывал.
Пустыня. Шоссе. Девушка и парень целуются, оба в военной форме. Обнимают друг друга левыми руками, а в правых автоматы «Узи».
Хáйфа, из окна машины видим: открылась дверь ангара, оттуда вышел человек в тулупе, валенках и ушанке. Достал из кармана сигареты и спички, закурил.
– Это Павел Липман, – сказал Саша Кляйн, – сибиряк, командир партизанского отряда, подполковник.
В Эйлате нас пригласила на обед супружеская чета. Там был и их дед. Когда дед узнал, что мы приехали из Советского Союза снимать фильм, он спросил:
– Давно приехали?
– Недавно.
– Идемте, я что-то вам покажу, – провел нас на кухню, открыл дверцу холодильника, подозвал меня и сказал:
– Засунь руку. – Я послушался, пожилой человек, неудобно отказывать.
– Чувствуешь? Холодно? – спросил дед.
– Холодно.
– Потрогай. Лед?
– Лед.
– Думаешь, лед мы положили, потому холодно? Нет, мы воду налили, а электрический ток сам лед сделал, потому и холодно. Называется – холодильник. Нравится? Твоя жена хочет такой? Вот когда вы свою любимую-непобедимую советскую власть прогоните, сразу у всех такие будут. Тут в каждой семье есть.
Дед был одним из первых переселенцев. Уехал из Союза в 1947 году. И в то время в его имеретинской деревне не только холодильников, но даже и электричества не было.
Когда вернулись из поездки, в гостинице вместе с ключом мне дали записку: «Звонил из Москвы Доброхотов». Заказал Москву. Соединили. Юрий Доброхотов, начальник иностранного отдела «Мосфильма», спросил:
– Георгий Николаевич, на каком основании вы заявили, что будете снимать совместную картину?
– Где, когда?
– В Тель-Авиве. На пресс-конференции. Уже из Министерства иностранных дел звонили. Арабские страны протест объявили, что Советский Союз сотрудничает с Израилем.
– Я сказал только, что, возможно, это будет совместная картина.
– Георгий Николаевич, что возможно, а что невозможно – не нам решать. Вы свободные художники, вас пригласил американский продюсер. Государство не имеет к этому никакого отношения. Договорились?
– Договорились.
Вор сказал: Вай! Вай!
На третий день после возвращения из поездки Ицек Колл устроил нам встречу с президентом Израиля Герцогом. На эту встречу я второй раз надел бондарчуковские часы.
– Это будет совместная картина? – спросил Герцог.
– Нет, – ответили мы, – нас пригласил американский продюсер Менахем Голан.
Президент сказал, что видел советский фильм «Война и мир». Фильм ему понравился, и он пожелал нам успеха.
В гостинице, в холле, Резо ждал израильский писатель Давид Маркиш (они вместе учились в Москве на Высших курсах сценаристов). Резо и Давид пошли пить кофе и вспоминать былое, а я решил прогуляться по набережной. Было довольно-таки жарко, и мне захотелось искупаться в Средиземном море. Народу было мало. Разделся, бондарчуковские часы спрятал в носок, а носок в ботинок. Когда вернулся, увидел, что ботинок на месте, а носка с часами нет! Вернулся в гостиницу, позвонил Саше Кляйну. Через двадцать минут он был у меня.
– Пишите заявление в полицию.
– Найдут?..
Саша пожал плечами.
– Сколько они могут стоить?
– Дорого. Тысяч десять долларов, а то и больше.
– Кошмар! Это чужие часы!
– Георгий Николаевич, можно купить китайскую реплику, долларов двести-триста. Точная копия ваших часов, кроме специалиста, никто не отличит.
– Нет, это мне не годится. …
На следующее утро мы с Резо у меня в номере работали над сюжетом. Настроение тусклое – ничего толкового придумать не можем. Стук в дверь. В номер вошел Морис и, не здороваясь, спросил:
– Николаич, у тебя какой размер ноги?
– Сороковой, – сказал Резо.
– Тридцать девятый, – поправил я.
– Значит, размер он угадал, – Морис извлек из целлофанового пакета пару носков.
– Кто – он? – спросил Резо.
– Вор.
– Поймали? – спросил я.
– Нет. Побеседовали. Саша сказал, что у тебя вчера еще что-то украли.
– Часы. «Патек Филипп», – сказал Резо.
– Эти? – Морис извлек из кармана золотые часы.
– Эти! – сказал Резо.
– Ну, держи. На руке носи! – отдал мне часы.
– А где ты их взял?
– Саша рассказал мне, я рассказал деловым людям, деловые люди нашли вора, вор сказал: «Вай, вай, вай, я не знал, что это ваш друг!» А носок не отдал, этот чатлах мамой клянется, что выкинул! Пришлось покупать. С тебя 2 шекеля, Николаич.
– Подожди, а это, случайно, не китайская реплика? Для меня это очень важно!
– Нет, стопроцентно фирменные. Мы проверяли.
– Тогда возьми, – Резо протянул ему два шекеля.
– Пешкеш! Подарок! – Морис денег не взял.
Когда Морис ушел, Резо сказал:
– Я уверен, что ребята скинулись и купили эти часы.
– Нет, Резо, давай считать, что вор сказал: «Вай, вай, вай…»
До конца поездки я хранил часы в сейфе, а в Москве сразу же вернул их Бондарчуку.
Вода из Иордана
В Назарете на улице с сувенирными лавками я купил для Юры Роста крестик, камушек и пробирку с водой из Иордана.
– Хотите везти в Союз? – спросил Саша Кляйн.
– Хочу.
– Отнимут на границе.
– Почему?
– Религиозная пропаганда.
– Крестик на себя надену. Камушек – просто камушек. А вода – просто вода.
– Не пройдет, Георгий Николаевич, на ней написано, что это вода из Иордана.
– Сниму этикетку.
– А вас спросят: а это за жидкость?
– Скажу, вода.
– Они спросят, зачем вы везете воду?
– Скажу, что в Израиле нет воды, поэтому она ценится.
– Но вы же не в Израиль ее везете!
Саша Кляйн, президент Израиля Хаим Герцог, Резо Габриадзе и я
– Слушай, отстань…
Когда мы улетали из Израиля, на таможне в аэропорту нас долго расспрашивали, что мы везем и нет ли у нас в багаже чужих вещей. А когда прошли пограничный контроль, там оказалось немало наших новых знакомых, грузинских евреев, которые хотели передать с нами посылки родным (в основном видеокассеты со свадьбами и бар-мицвами). Отказать было неудобно. (Как они прошли сквозь кордоны, до сих пор не знаю.) Кроме их посылок я и сам вез много материалов: книги, журналы, видеокассеты. В Москве на таможню прислали письмо от директора «Мосфильма», что я везу материалы для работы над фильмом и киностудия просит их пропустить. Таможенник журналы перелистал – пропустил, видео выборочно посмотрел – пропустил, а когда увидел пробирку с водой из Иордана, напрягся:
– Это что?
– Вода.
– Просто вода?
– Да.
– И зачем вы ее везете?
– Потому что в Израиле нет воды, и она ценится.
– Но вы, же не в Израиль, а сюда ее привезли. А у нас с водой проблем нет!
– Если честно, это вода из реки Иордан. Я ее в сувенирном ларьке купил – мне нужно для фильма.
– Товарищ Данелия, извините, на слово не имею права верить, работа такая. Хотя бы этикетка была, что это сувенир. А так придется задержать. Проверим, если простая вода, вернем. Через месяц позвоните.
Звонить я не стал. Росту подарил камушек из Иордана и крестик. Юра Рост был доволен.
Не угодили!
После поездки по стране мы с Резо жили две недели в кибуце вместе с узниками фашистских лагерей (очень славные старички). Там написали синопсис (развернутый сюжет). Саша Кляйн перевел его на английский и отправил Голану в Венгрию.
Ответ от Голана получили уже в Москве. Голан писал, что синопсис его не устраивает. Он примет окончательное решение только после того, как у него на столе будет готовый сценарий (сто страниц). Резо сказал, что это надолго, а у него в Тбилиси театр. Посоветовал мне пригласить еще кого-то в соавторы и улетел. А я обратился к своему другу Грише Горину. Гриша отказался. Сказал мне, что я человек сомневающийся, все бесконечно переделываю, и он такой же. И если мы начнем работать вместе, то не закончим сценарий никогда. Гриша познакомил меня с Аркадием Хайтом, писателем с юмором. Синопсис Аркадию понравился, и мы начали писать сценарий. Работали плотно и за три месяца написали сценарий, перевели и отправили Голану. Ответа не было. Позвонили в Израиль Саше Кляйну, он сказал, что прошел слух, что Менахем Голан разорился (так оно и было).
Между прочим. Позвали меня на телевидение поговорить о фильме. Начал рассказывать. Меня остановили и сказали, что слово «еврей» не надо говорить. Надо говорить «лица еврейской национальности». Тогда я спросил, как мне рассказывать сюжет фильма? Говорить, что у грузина две жены. Одна грузинка, а другая «лицо еврейской национальности»?
Мужичок в матерчатых тапочках
Побывав в Израиле, я понял, что снять там несколько общих планов, а остальное в Туркмении, как планировал раньше, ущербно. Не будет достоверности. То, что происходит в Израиле, надо снимать в Израиле! Но валюты у Госкино нет!
В то время уже начиналась перестройка и иностранные продюсеры стали появляться в Москве. Нам помогал Александр Суриков (председатель «Совинфильма»). Он давал читать сценарий американским продюсерам. Продюсеры говорили, что им это интересно, но героя должен играть американский актер, а язык должен быть английским. Меня это не устраивало. Героя должен играть Буба Кикабидзе, а язык тот, на котором говорят персонажи: грузинский, русский, иврит, английский, турецкий. Но это не устраивало продюсеров. И тогда Суриков устроил мне поездку в Канны, на фестиваль.
– Там будут все продюсеры, и мы найдем кого-нибудь сговорчивого.
Там были все, но условия не менялись. Актер должен быть американский, а язык – английский. В Канне Муза Туриничева, моя старая московская приятельница, познакомила меня с французским продюсером Константином Александровым. В отличие от других Александров был согласен снимать фильм, как я и хотел, на разных языках. Но насчет героя был непоколебим – только известный американский актер.
– Георгий Николаевич, озвучишь грузинским актером, и будет на экране грузин, – уговаривал Саша Суриков.
Но я видел в этой роли только Бубу. И все-таки на западного актера я согласился. Случилось это так. Утром после завтрака пошел гулять по набережной Круазет. Когда проходил мимо гостиницы «Маджестик», увидел у входа толпу репортеров. Они явно кого-то ждали. Остановился посмотреть. Подъехал лимузин, из него вышли два загорелых красавца в белых смокингах, а за ними мужичок в мятой серой майке и тряпочных тапочках. Корреспонденты кинулись их фотографировать. Красавцы широко улыбались, а из-за них выглядывал мужичок. Сзади меня кто-то хлопнул по плечу. Оглянулся – Константин Александров.
– Нравится?
– Нет. Если бы вот этот в тапочках был актер, его бы я взял.
– В тапочках – это Бен Кингсли, а эти двое – его охрана, – сказал Александров. – Значит, на Кингсли ты согласен? Я с ним поговорю.
Между прочим. Бен Кингсли уже сыграл Махатму Ганди и получил за эту роль «Оскар».
Вечером Константин сообщил:
– Кингсли сниматься согласен, но сейчас он занят. Освободится только через два года.
– Жалко.
– Стоп! Давай разберемся. Значит, снимать американского актера ты согласен! Надо только, чтобы он тебе нравился. Так?
– Ну, так.
– Давай искать!
И Александров предложил такой план: он в Париже подбирает кассеты с кандидатами на роль Мераба, а я приезжаю и смотрю. Приглашение он пришлет.
Между прочим. Со мной Константин говорил по-английски. Говорил медленно, хотел, чтобы я его понял. И я с ним говорил по-английски медленно, потому что в институте изучал другой язык (немецкий).
Мравалжамиер (многие лета)
В Париж я прилетел с Аркадием Хайтом. Александров встретил нас на белом кабриолете «Бентли», отвез в отель «Георг 5»[2] (один из самых дорогих отелей мира), поселил в роскошном номере и повез ужинать в очень дорогой ресторанчик в центре Парижа. За ужином мы спросили, когда он нам выплатит суточные. Александров сказал, что будет выплачивать суточные, когда «Совинфильм» подпишет с ним договор. Мы с Аркадием переглянулись. В Госкино нам суточных не дали, сказали: «Вы едете по приглашению продюсера, он и должен вам платить».
На следующее утро Константин заехал за нами и повез к себе домой смотреть кассеты (он жил в центре, рядом с Эйфелевой башней). Я попросил его по дороге остановиться у какого-нибудь банка и там помочь нам поменять деньги. В зале банка «Дженераль» нас встретил представительный господин в черном костюме.
– Мы хотим поменять деньги, – сказал Константин.
Господин почтительно кивнул и проводил нас к одному из окошек.
– Давай деньги, – сказал мне Константин.
Я достал из кармана бумажный пакет с логотипом отеля «Георг 5» и протянул Александрову. Он открыл пакет, заглянул в него. Посмотрел на меня и спросил:
– Месье Данелия, все будете менять или частично?
– Все, – твердо сказал я. – Грузины – народ широкий.
За окошком сидела строгая банковская дама в круглых очках. Константин протянул ей пакет. Дама почтительно взяла пакет, раскрыла, заглянула, вынула две купюры достоинством в один и пять долларов и замерла. Потом посмотрела на шикарного плейбоя Александрова, на белый кабриолет «Бентли» у входа, на нас. Вздохнула и высыпала на стол монетки всех стран мира: шиллинги, песо, шекели, марки, йены, центы, пенсы (остатки от прошлых поездок, все, что нам с Аркадием удалось наскрести).
Дама, поджав губы, стала аккуратно сортировать монеты: цент к центу, песо к песо. Все подсчитала и выдала франки. Александров аккуратно пересчитал деньги и вручил их мне:
– Пересчитай. Здесь 72 франка. Если бы вы меня предупредили, я бы повез вас в банк с более выгодным курсом.
Мы с Аркадием наивно полагали, что Константину станет стыдно и он выплатит нам суточные. Но он вел машину и что-то напевал. Я сказал нарочито громко:
– Аркадий, у нас 72 франка (это примерно 15 долларов), как ты думаешь, хватит нам шесть дней?
– Франки надо было в Москве купить, – сказал Александров.
– У нас валюта не продается.
– Продается! Возле гостиницы «Интурист». Сколько хочешь. Доллар десять рублей. Франк – два.
– За это сажают.
– Не знаю, я много раз менял, меня никто не посадил.
А далее. Утром мы роскошно завтракали в отеле «Георг 5», ужином нас угощал Александров в дорогущих ресторанчиках, а днем мы покупали в бистро бутерброды с сыром и ели их на улице (есть в бистро сидя было намного дороже). На метро не ездили, на Монмартр ходили пешком. И так целую неделю. Но один раз я и днем поел сидя!
Утром телефонный звонок:
– Гия, это Манана Мегрелидзе. Я в Париже. Благодаря тебе. Спасибо.
Родители Мананы Мегрелидзе были друзьями моих родителей. Ее отца в 37-м году расстреляли, а мать посадили на двадцать лет. Манану воспитала младшая сестра матери Нуну Кавтарадзе. В 53-м году мать выпустили, отца реабилитировали посмертно, в конце восьмидесятых его философские сказки перевели и опубликовали во Франции. Манане от издательства пришло приглашение в Париж, но ее не выпускали. Я попросил помочь Манане брата моего друга Вахтанга Абрамашвили Нодара Майсурадзе, он был заместителем председателя КГБ Грузии.
И вот Манана в Париже. Она пригласила меня и Аркадия на обед. Аркадий сказал:
– Гия, если уж мы сегодня не работаем, можно я, никуда не торопясь, погуляю по Лувру?
Манана заехала за мной в отель с пожилым грузином. Мы встретились в холле.
– Виктор Хомерики, – представился пожилой.
О Викторе Хомерики, главе грузинской диаспоры во Франции, была статья в газете «Правда». Писали, что он американский агент, который во Франции работает против Советского Союза.
Хомерики приехал на старом видавшем виды «Форде». «Форд» долго не заводился, наконец, завелся, но заглох по дороге.
– Карбюратор, – сказал Хомерики. – Ваши все время пишут, что я агент ЦРУ, а из-за этой старой клячи никто не верит, что я американский шпион. Вернешься, скажи, если хотят, чтобы их брехня выглядела правдоподобней, пусть купят мне новую машину.
Мы приехали в грузинский ресторанчик «Золотое руно». Перед тем как войти в зал, Манана попросила меня закрыть глаза, взяла под руку и провела в зал.
– А теперь открой.
В маленьком зале ресторанчика (всего несколько столиков) сидели мои друзья Нодар Мгалоблишвили и Гия Бадридзе, причем в Париж они приехали не сговариваясь, каждый по своим делам. Гия Бадридзе случайно встретил Манану, а Манана нас всех объединила. Принимали нас хозяева ресторанчика, два симпатичных старичка Ванечка Асатиани и Баграт Цуладзе. Еда была простая, но изумительно вкусная. Я пил лимонад «Лагидзе». Остальные «Кахетинское № 8» тбилисского разлива. Мои друзья, когда узнали, что я не пью, очень огорчились. Гия Бадридзе объяснил Виктору Хомерики, что пьяный Данелия и трезвый Данелия – это два разных человека. Трезвый Данелия – это скучнейший зануда, вот он перед вами, сами можете убедиться. А пьяный – нормальный человек, пока не напьется до чертиков.
– Слушай, оставь его в покое, – сказала Манана. – Трезвый мне он больше нравится.
Было грузинское застолье. Поднимали тосты, спели «Мравалжамиер» (долгие лета). Запевал приятным тенором Виктор Хомерики. Старички и Гия Бадридзе вторили. После обеда гуляли по Парижу, а вечером пили чай в грузинской семье. Хотя это были дети и внуки эмигрантов и родились во Франции, грузинский язык они хорошо знали. После чая на трех машинах поехали в маленький кинотеатр смотреть фильм «Не горюй!». Мы ехали с Виктором Хомерики, по дороге машина два раза глохла, и он ругался. Поэтому в кинотеатр мы приехали, когда фильм уже давно начался. Копия была с французскими субтитрами, выцветшая, поцарапанная, трудно было разобрать реплики. Но зрители реагировали, смеялись и даже аплодировали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Patek Philippe.
2
George V.