Бессмертные пороки

– Ужас, какой ужас. Эта нищета доведет меня до греха. Я голодаю уже четвертый день. Господи, помоги и спаси душу мою, – Капотько глубоко вздохнул: – Я шел сюда преподавать, потому хоть дети внемлют пусть словам моим.

Константин присел на табуретку и обхватил голову руками. Взгляд его пробежался по местами продырявленным половицам и внезапно наткнулся на слегка помятый лист бумаги, который, судя по всему, Капотько обронил еще с утра во время спешных сборов на совещание в гимназию. Не сразу он припомнил, что это последнее написанное им письмо, адресованное единственной родной сестре. Они старались не терять связь друг с другом, нередко обмениваясь новостями из жизни, несмотря на долгую разлуку:

«Дорогой Костя,

Пишет тебе твоя сестра Наташа. Письмо получила и была очень и очень рада. Я ужасно скучаю по тебе и долго ждала, когда ты вернёшься с каторги. Когда узнала, что ты пойдешь работать в местную гимназию, была в восторге! С твоих малых лет я знала тебя как в крайней степени смышленого мальчика. Я помню, как теплыми вечерами, при свете луны, я читала тебе книги из семейной библиотеки, пока отец спит. Я помню, как ты всегда сидел рядом со мной, когда ко мне приходили учителя и обучался грамоте вместе со мной. И вот, теперь ты сам учитель. Я не сомневаюсь в том, что ты будешь прекрасным педагогом. Вот видишь – все налаживается, глядишь, и богатым станешь, и переедешь ты в Петербург, и все у тебя будет хорошо. Я это обещаю тебе, ведь ты чудный парень, которому уготована удивительная судьба.

У меня всё как обычно: муж пропадает целыми днями на работе, пока я по дому хлопотаю. Детей все никак завести не можем. К кому он нас только не водил: и к знахарке, и ко врачам – все бестолку. А это потому, что не по любви я за него вышла. Вот как оно бывает – сделаешь зло, оно и воротиться тебе.

Скоро буду поминать погибшую бабушку нашу с тобой. Помню, как она приходила к нам, как гладила меня по белокурым волосами, как целовала тебя в румяные щеки. Помню, как она рассказывала, как она во время обороны Севастополя в госпитале больных перевязывала, и как они ее любили и радовались, когда та приходила к ним. Помню, что однажды, поссорившись с нашим отцом, она пришла ко мне и шепнула, что ничего отцу она в наследство не даст, а получишь все это ты, Кость, как человек, по ее мнению, достойный этого. Перед смертью она все нажитое передала другу своему, чтобы он схоронил, а как ты к нему придёшь и попросишь свое наследство, так отдаст он его тебе. И много иных историй я от нее помню, хотя и навещала она нас крайне редко.

Напиши, как гимназия? Как люди? Как там в городе-то живётся? А то я все в селе, да в селе.

Целую тебя,

Твоя любимая сестра Наташа.»

«Вот чудеса бывают! Вот он! Вот он мой путь к счастью! Авдотья Петровна, неужто ли это Вы! Неужто ли в стенах гимназии преподавала моя бабушка. Неужто ли она оставила мне все свои пожитки! Ах, надо будет завтра же в гимназии разузнать о ней всё! Эх, моя бабушка из Севастополя, мой свет!» – Думал Константин, сияя от счастья. Он взял кусочек грифеля, который всегда носил с собой, и, сев за стол, понял, что ему не на чем писать. Тогда взглянул на письмо Наташи и небольшой кусочек чистой бумаги, на котором и решил оставить ответ.

«Любимая Наташа!

Пишу тебе уже как учитель гимназии! У меня все чудно, особенно поднялось настроение после прочтения твоего письма. Сегодня было заседание педагогов, и к нам наведывался ревизор.

Мне жаль, что так кратко, но писать, увы, больше не на чем. В гимназии заметил я портрет старушки, которую именуют Авдотьей Петровной Капотько, которая была важной персоной в этом заведении. Хотел бы узнать, не наша ли это бабушка может быть? Имя я ее, к глубочайшему стыду, запамятовал.

Прошу скорее тебя написать ответ. Уж разрывает меня нетерпение.

Твой дорогой брат».

Капотько закончил свое письмо и убрал грифель обратно. Глядя на исписанный оборот письма, Константин задумался о деньгах, необходимых на отправку. Он сунул руку в старую шинель, что все еще была на нем, но вместо того, чтобы обнаружить какой-нибудь случайно затерявшийся грош, только порвал очередную заплатку. Раздосадованный, но не отчаявшийся он полез обыскивать продырявленную молью скатерть, стол, каждую щелку между досками – быть может там затерялась какая монетка. Но, увы, ничего найти так и не удалось. Константин лишь почесал затылок: «Беда, большая беда! Даже лишних копеек на отправку письма нет. В гимназии бы у кого в долг найти… А чем же отдавать потом? Вот, как озолочусь, так и долг верну, так еще и сверху добавлю! Ах, перееду в Петербург! Обеды, ужины и танцы, квартира с видом на океан, а не на ту грязную лужу, что могу узреть я из окна ныне, а целый океан! Господь воздаст мне за страдания!». Капотько забылся настолько, что даже вечно гнетущее его чувство голода полностью пропало. По крайней мере, стало ощущаться не слишком уж сильно. В раздумьях уже мелькали балы и беседы о власти и поэзии с дворянами. Чувства и эмоции стали литься из краев, заставляя имитировать вальс в пределах своей крохотной каморки под аккомпанемент скрипящих половиц. Пытаясь не задеть стены, танцевал Константин в такт быстрой музыке, которую как-то случайно он услыхал и отложил в памяти именно для таких моментов. Дыхание сбилось, вынуждая окончить воображаемый бал. Переведя дух, Капотько свернулся калачиком на простыне в своей кровати и попытался уснуть, но яркий свет иллюзий дворца постоянно мешал ему. А вскоре голод дал о себе знать. Погружаясь в сладкую дремоту, обычно ему сразу же приходили будто живые видения теплого дома и большого кухонного стола, полного яств, к которому он постоянно тянулся, но каждый раз осознавал иллюзию и резко подскакивал на кровати. После пробуждения Константин долго бродил по своей комнатушке, порой смотря в окно, отгоняя навязчивые мысли. Иногда для этого заводил тихую песню, ибо если петь громко, то придут озлобленные соседи и, как говорят: «набьют морду этому соловью». В этот раз ему снились дворцы, дорогие одежи, прекрасные дамы, с которыми он проводил бессонные ночи в беседах о литературе, а после и об их красоте уже нежным шепотом…

Утро Константин встретил с огнем в глазах, который имеется лишь у вольных орлов, стремящихся поймать свою добычу. Он встал, накинул шинель, убрал в ещё не порванный карман письмо в конверте и стремительно вышел из дома. Спускаясь по лестнице, он мельком провел пальцами по старенькой древесине поручней и пренебрежительно кинул взгляд на них. Однако настроение снова быстро поднялось. Константин искренне и широко улыбался, смотря на яркое солнце. Брызги грязи пачкали его повидавшие многое штаны, но это было такой неважной мелочью сейчас, ведь он уже был окрылен идеей найти того, кто расскажет и подтвердит догадки об Авдотье Петровне. Хоть бегать истощавшему от голода телу было трудно, вынуждая делать частые остановки для передышки, Капотько все равно быстро продвигался к гимназии. Проложив свой путь через через рынок, вопреки всем обещаниям, он представлял себя непризнанным барином, потому как не всякая чернь может позволить себе насладиться запахом. Однако он пожалел о таком решении и надолго здесь не задержался, ибо смотреть на то, что не сможешь съесть, уже даже физически становилось больно. В голове отложились самые аппетитные куски вяленой рыбы и жареного ягненка, которые он обязательно купит, получив наследство. Зайдя в лес, Капотько сбавил шаг, наслаждаясь осенним, сосновым бором, свежим воздухом, наполняющим его забитые угольной пылью и табачным дымом улиц легкие. Сам Константин, к слову, не курил. Ему было просто не по карману покупать папироски. Даже на простые спички ему не хватало денег. Более того, он не хотел становится подобным тем краснолицым от пьянства мужикам, что в кабаках, развалившись на деревянных лавках, затянут папироску и начнут обсуждать всякий вздор, а после пропустят по рюмке и вновь закурят, и так по кругу идти и будет. «А жить-то когда, коли всю жизнь пьешь, да закуриваешь? На эти деньги же сытно поесть можно, а так всё до гроша на папиросы, да на водку… Скукота» – думал Костя, идя по вытоптанной сотнями маленьких ног учеников, бегущих в гимназию каждый день, дороге. Вот и замаячила зелёная стена фасада здания, казавшаяся бледнее в ярком свете солнца. Жухлая листва и хвоя хрустели и мялись под ботинками, а свежая начинала распускать нежнейший аромат, кой был похож на тот, что свойственен императорским садам или хотя бы богатым поместьям, где за деревьями тщательно ухаживают, обрезая их ветки, придавая им причудливые формы, наполняя двор свежестью хвойного бора. Вдруг откуда-то взявшаяся ребятня снова закружила вокруг Константина и начала его расспрашивать: кто он и что здесь будет делать. Любые незнакомые лица были в городке крайней редкостью, и порой даже учителя обращали внимание на Капотько, что неудивительно – он хоть и мелькнул пред ними всего пару раз за вчерашний день, но уже оброс горой самых различных слухов, начиная от того, что он тайный ревизор из Петербурга, заканчивая тем, что он ссыльный, что вернулся с каторги, ибо как подметил Игорь Степаныч после вчерашнего заседания пред иными учителями: «уж больно этот мальчонка похож на народника какого-нибудь!». У Константина ничего не спрашивали, ибо узнав ответ на интересующие учителей вопросы, у них не останется хоть сколько-то интересной темы для обсуждения.

Юные гимназисты дергали Константина за рукава шинели:

– Дядя, а Вы кто? – спрашивал испачканный пылью после игры в догонялки мальчик.

– Ваш новый учитель великорусского языка, – Константин достал оторванную заплатку шинели и, присев, протер лицо ученика.

– А что с Ириной Игнатьевной случилось?

– Уж старенькая стала, ушла она… В монастырь. – В словах его была неоспоримая правда, только ушла она туда ненадолго. Как отпели ее, так и вынесли, положили в землю сырую и прикопали. Товарищи по работе поднесли цветы, всплакнули, да и пошли за упокой пить. А там уже и кости ей перемыли, плюнув на ее могилу не раз за то, что старушка померла не в июле, а под сентябрь, из-за чего пришлось быстро замену ей искать. Больше и сильнее всех возмущался Ежов, ибо это его работенка. По правде говоря, ничего удивительного – дело святое для некоторых: сначала помянуть, а после и судить!

– Дай бог Вам здоровья! – сказал мальчонка и побежал дальше в гимназию, оставив Константина далеко позади. А Капотько торопиться и не хотелось. Словно домой идет после кутежа длинной июньской ночью к озлобленной супруге – тебя вроде и ждут, но идешь долго и не с большим желанием. Смотря на высокие кроны вечнозеленых деревьев, в коих желтогрудые синицы щебечут из своих аккуратно сплетенных гнезд, оглашая всему лесу приход осени, Костя задумался о похоронах. «Все люди – судьи, да каждому закон свой дан. И горе тому, кто будет против этой правды идти. Ежели человек простой, то судейство его бессмысленно и бессильно пред тобой, а вот будет человек важный какой-то – буть ты хоть трижды прав, а все равно осужденным и наказанным окажешься. И ведь когда послушаешь за что, то там не то что разжалованием, там казнью обойтись будет милосердно». Капотько был склонен часто погружался в свои мысли. Временами мог часами ходить по городу, задумавшись о чем-то, что простому прохожему покажется пустяком, а для него имевшим немалое значение.

Прибыв в гимназию и взбежав по каменным ступеням внутрь, он устремился в кабинет Марии Петровны. Дорогу ему преградили ученики, толпящиеся в и без того узеньких коридорах. Под их ногами поднимался такой стозвон от половиц, что без умолку скрипели и гудели под ногами учеников. Больший гам поднимали только сами дети со своими многоголосными разговорами, пытаясь перекричать друг друга, да так, что всего пару минут нахождения в этом чудовищном шуме, заставили голову Константина, привыкшего из шума только к пьяным вскрикам его соседей, раскалываться, словно его череп был ударником в церковном колоколе, и каждый очередной восклик был словно новый звон, что подбивал молодого учителя шустро выбираться из этого ужаса звуков в кабинет. Капотько пригрозил ученикам, чтобы те не заходили до звонка, и запер дверь. С облегчением выдохнув, Константин прошел внутрь, повесил шинель на учительский стул и принялся осматривать кабинет. Прискорбное, однако, зрелище: пожелтевшие от старости стекла, что кое-как стояли в прогнившей древесине и могли выпасть при одном неловком толчке, отчего детям строго-настрого воспрещалось приближаться к ним под угрозой исключения; покосившиеся парты; половицы, как и везде – старенькие, а одной в конце кабинета и не было вовсе, но это было не столь видно, ибо была она спрятана под большим шкафом с отваливающейся дверкой. В оном лежали книги, на многих из которых обложки были почти оторваны или испачканы чернилами. Открыв и пролистав старенькие учебники, Константин обнаружил преогромное количество «заметок», оставленных учениками: начиная от простых клякс, заканчивая разнообразными рисунками грифелем.

– Таким усам даже сам император может позавидовать! Несчастный Пифагор… – бубнил под нос Константин, листая страницы. Сколько поколений держали учебник в руках, можно понять по именам на полях: Костя, Петя, Вася, Федя, Ваня. Каждый считал своим долгом обозначиться на строчке под ненавистным уравнением и дописать, что он делал в этот момент. Иногда попадались переписки, в которых строчки отделялись уникальным почерком, что свидетельствовало о разных участниках этакой беседы:

«Привет как дела?»

«Харашо что делаешь?»

«Сижу, на птиц смотрю»

«Што за птицы?»

«Какие птицы, ирод, зима на улицэ!» – читал про себя Константин, но все-таки отложив занимательное чтиво обратно в шкафчик, подошел к учительскому столу.

– Да уж, вот ведь межпоколенные беседы… – Константин посмотрел на часы: – С минуты на минуту звонок будет.

Капотько пролистал журнал, стараясь запомнить фамилии учеников. На оценки он не смотрел – и желания не было, и времени. И вот, из коридора послышался звон большого колокольчика директора, объявляющий перемену и уроки каждый день. Размахивал колоколом Ежов с такой силой, что слышно было на всех этажах и в каждом коридоре. Дети гурьбой забежали в класс и расселись за парты: а тут уже наблюдалась закономерность. Высокие дети со злобной мордой, как у голодной дворовой собаки, будто ее еще нарочно раззадорили костью какого-нибудь теленка, сели за хорошие парты в конце кабинета. Не прошло и минуты со звонка, а они начали выдергивать гвозди своими руками, грубыми грязными от опилок и чернил ногтями. Мальчики, что были поспокойнее или послабее, садились за шаткие парты и стулья с отваливающейся спинкой. А совсем кроткие и хилые садились вперед, за покосившиеся, точно старый клён, парты, некоторые из которых придерживались поленом или, как говорят в гимназии – «Божьим словом и волей». Очень много чего на этой фразе держалось в этом заведении. Невольно даже еретик, завидев бы это, поверил в Творца, ибо без помощи свыше всё давно бы рухнуло.

Константин осмотрел вошедших ребят и, открыв учебник, обратился к мальчику, что сидел пред ним:

– Чему вас обучали?

– Уравнения, неизвестное… – Очень робко пробормотал невысокий мальчик с пухлыми щеками и растрепанными волосами.

– Ну, давайте решать уравнения. – Константин взял мел и начал писать на плохо вымытой доске несложную задачку для учеников. Закончив, положил маленький белый мел на стол и пролистал пожелтевшие от времени листы журнала. Подперев подбородок рукой, Константин устремил взгляд на середину списка и, выцепив первое попавшееся имя, поднял голову.

– Николай тут? – спокойной сказал Капотько.

– Какой? – Тут резко с места поднялись и хором спросили три парня. Константин немного опешил от неожиданности, но не стал всматриваться в каждого ученика и выбрал самого дальнего. Это был мальчишка, лицо которого было грязным от пыли и чернил, что поразительно, ибо чернил тут не видели, по крайней мере, уже месяц. Его растрепанные, короткие, каштановые волосы стояли дыбом, а на лбу красовалась большая ссадина.

– Давайте Вы, – Константин указал карандашом на этот мальчика.

– «Вы»!? – вскинул брови ученик, – я Вам что, милостивый государь?