34 Мгновения

Мгновение 7.

Мужских слёз никто не видит.

Не потому, что мужчины не плачут, а потому что слёзы их текут не из глаз — они сочатся из сердца. Хрустальные капли на щеках практически невозможно увидеть у мужчины, перешагнувшего двадцатилетний рубеж. Думаю, именно в этом возрасте слёзные железы, привыкшие к внешнему миру, атрофируются и переселяются глубоко внутрь, в самое сердце. Настоящий мужчина никогда не покажет, как ему больно. Больно от поступков, свершаемых близкими, дорогими людьми, а тем более теми, кого он любит. Он не станет кричать или искать сочувствия. Достаточно просто спрятать эту боль в дальние углы души, не подавая виду, что она терзает сильнее любой зубной боли. Женщина от обиды сразу даст выход эмоциям, выплеснет их в слезах, но мужчина... мужчина скупо пожмёт плечами или промолчит, проглатывая горе вместе с густым дымом сигарет.

Никогда не понимал, как можно о своих чувствах писать. Как можно объяснить в сухом письме то, что человек должен услышать, глядя в глаза напротив, чувствуя дыхание и интонацию говорящего? Конечно, на бумаге можно подготовиться основательно: придумать сотню логичных причин, выстроить изящные речевые обороты, сделать правильные выводы за другого, аккуратно подтолкнув его в нужном направлении... Но почему нельзя просто поговорить об этом глядя в лицо? Разве не понятно, что холодное письмо убьёт любую, даже самую слабую надежду? Если и в живом общении оставались недомолвки, то бумага отрубит всё на корню. И после этого ещё сметь говорить о любви! О какой любви? Где же она, эта хвалёная любовь, если ты просто трусишь рассказать о ней словами? ГДЕ? А что делать, если письмо не попало адресату? Или, что ещё хуже, попало не вовремя? Что остаётся тогда от чувств, которые ты так старательно пытался облечь в слова, превращая живую боль в мёртвые буквы?

Ничего не надо. Поздно. Всё закончилось, всё прошло. Прощай.

Мгновение 8.

Дорогой ресторан жил своей размеренной, приглушённой жизнью. За огромными панорамными окнами завывал пронзительный холодный ветер, гоняя колючий, косой снег между рядами припаркованных элитных иномарок. ОНА, как всегда, сидела у самого стекла. Шикарная, высокая, жгучая брюнетка — из тех женщин, на которых невольно оборачиваются. Окружающие мужчины лениво скользили по ней плотоядными взглядами, даже не догадываясь, какой запредельный градус напряжения скрывался за этим столиком. Мы могли целоваться с ней так неистово, так исступлённо и страстно, будто никак не могли дождаться постели, но парадокс заключался в том, что, между нами, за эти два года никогда и ничего не было в физическом плане. И это тоже являлось частью нашей изощрённой, мучительной игры.

Я приехал намного позже назначенного времени — вечный, отработанный до автоматизма приём, моя молчаливая проверка её терпения на излом. Неспешно, подчёркнуто вальяжно я опустился на мягкий диван рядом с ней, сев почти вплотную. Для нас обоих всегда был жизненно важен этот постоянный, скрытый от чужих глаз тактильный контакт — способ заземлиться, удержать ускользающую реальность. Я привычно накрыл её тонкую ладонь своей, переплетая пальцы, и поймал её пылающий, возмущённый взгляд. Она не отстранилась, не убрала руку, но в голосе звенело явное, накипевшее раздражение:

— Ну ты и задница! Знаешь ведь! Мы с тобой договорились строго на 19:00, а сейчас на часах уже 20:13! Я тут чаем зелёным по уши опилась, официанты на меня уже косятся, как на сумасшедшую!

Я лениво откинулся на спинку дивана, чувствуя приятную тяжесть её пальцев. Большим пальцем я принялся медленно, размеренно поглаживать её нежную кожу на запястье, прямо там, где испуганной птицей бился пульс. Извиняться я, разумеется, и не думал.