Грань света

А оказавшись, обнаружил себя в пёстрой компании – блатных, интеллектуалов и умудрённых жизнью ребят лет двадцати с хвостиком.

Кроме экзаменов, нас ждало собеседование. Два-три преподавателя пытались донести до нас, абитуриентов, всю тяжесть предстоящего пути.

– Вам предстоит учить два-три языка одновременно, – сказал профессор с седыми висками и в больших, но изящных очках. – У некоторых мозги плавятся.

Он посмотрел на нас поверх очков – долго, без улыбки. В аудитории стало тихо.

Тогда это прозвучало почти как фигура речи. Но уже к концу первого года один из ребят перестал появляться на занятиях. Говорили, что он сидит дома и не может заставить себя открыть учебник – текст расплывается перед глазами.

Из шестидесяти поступивших до выпускных экзаменов дотянуло едва ли больше половины. На этом фоне мы с завистью смотрели на калмыков, направленных из своих национальных республик на кафедру монголо-тибетской филологии. Все пять лет они изображали, как трудно им даётся почти родной язык.

Мне хотелось доказать, что я не просто шпана из подворотни, случайно оказавшаяся среди филологов. Вокруг были люди, которые с детства читали серьёзные книги, знали иностранные слова и чувствовали себя в аудиториях как дома.

Я пересел на первый ряд. Начал записывать всё подряд. Брал книги в библиотеке и сидел до закрытия.

В нашей группе африканистов нас было всего семеро. И среди них – Айгуль. Маленькая, чрезвычайно энергичная, с короткой стрижкой и внимательным, чуть хитрым взглядом. Она держалась просто, без манерности, всегда в джинсах и куртке, и при этом записывала лекции аккуратным, ровным почерком, который вызывал у меня почти благоговейное уважение.

Я почему-то всегда замечал, где она сидит.

И почему-то всегда садился так, чтобы её видеть.

Я никогда не умел нормально конспектировать. Мысли разбегались, записи превращались в хаос – стрелки, обрывки фраз, недописанные предложения. Перед экзаменами я неизменно шёл к ней в комнату в общежитии, чтобы готовиться вместе.

Комната была обычная – две кровати, стол у окна, кипятильник и книги, аккуратно выстроенные на подоконнике. Мы садились и часами разбирали её записи. Она обычно садилась на край кровати, поджав под себя одну ногу, а вторую опустив на пол. Наклонялась вперёд, внимательно следя за строками. Когда я начинал путаться, она сначала смотрела на меня долгим, серьёзным взглядом. Если я продолжал мямлить, следовал быстрый удар тапком по ноге – точный и без злости.

– Соберись, – говорила она спокойно.

Когда же всё шло как надо, она наливала чай и доставала печенье.

Иногда разговор неожиданно утихал, и мы на секунду отвлекались от конспектов.

Потом кто-то из нас первым возвращался к тексту – как будто ничего не произошло.

Так мы и прошли все пять лет – спокойно, поддерживая друг друга.

Большинство студентов на нашем курсе были филологами, поэтому главный упор на факультете делался на языки. Было также немного историков, но это не меняло сути. Я изучал один из западноафриканских языков – бамана – и французский. Вскоре я понял, что этих знаний недостаточно. Пойдя к проректору университета, я добился разрешения на изучение ещё и английского. Так я начал учить три совершенно новых для меня языка – ведь в школе я изучал только немецкий.

Я занимался английским с младшими курсами, приходилось пропускать занятия на своём курсе и быть сверхдинамичным, чтобы успевать везде.

– Как у него только голова не взорвётся? – с тревогой говорила Светлана Анатольевна, мой преподаватель французского.

– Да, удивительно, – сочувственно кивала Маргарита Викторовна, преподаватель английского.

Но голова не взорвалась.

По крайней мере, внешне.

Возможно, вот почему.

Как я уже упоминал, я жил в маленькой комнате старого дома середины XIX века. Толстые стены – почти метр – и окна в тёмный двор, затянутый зеленью, создавали ощущение уединения. Сначала я пытался зубрить. Ничего не держалось. Тогда я начал экспериментировать и со временем выработал собственную систему запоминания.

Однако вскоре произошло нечто странное.

После двадцати–тридцати минут сосредоточенной работы с новым материалом – текстом или словами – сначала как будто гас шум.

Потом исчезало ощущение комнаты.

Я оказывался в темноте, где существовали только я и лист бумаги передо мной.