Триггер нежности. Книга для любителей любить свои чувства

© Даниил Вячеславович Кусенков, 2026

ISBN 978-5-0069-4234-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ: ИНСТРУКЦИЯ ПО ПРИМЕНЕНИЮ БОЛИ

Если вы держите эту книгу в руках, вы уже совершили первую ошибку.

Вы решили, что чужой распад может быть интересен. Что чужая боль – это сюжет. Что трещина в чужом сознании – это дверь, в которую можно заглянуть, а потом спокойно закрыть и вернуться к своему чаю.

Забудьте.

Эта книга – не история. Это протокол вскрытия, проведённый тупым скальпелем. Здесь не будет красивых метафор о бабочках в животе. Здесь будет конкретика: как пахнет запекшаяся кровь на костяшках пальцев. Как скрипит на зубах кирпичная пыль. Как бьётся сердце, когда понимаешь, что твои собственные руки – чужие.

Город в этой книге – Бобруйск. Но это не тот Бобруйск, что в путеводителях. Это его близнец, вывернутый наизнанку. Город-паразит, который растёт в трещинах психики. Он реагирует не на погоду, а на уровень страха в крови. Его архитектура подчиняется не законам физики, а законам кошмара.

Героиня здесь не «несчастная девушка». Она – поле боя. Её сознание – это окоп, где воюют две армии: та, что хочет чувствовать, и та, что хочет выжить. Их война ведётся не словами, а молчанием, не поступками, а провалами. Её главный триггер – нежность. Её главное оружие – забытье.

Вы встретите здесь отца, который любит так, будто проводит саперные работы. И парня, который любит так, будто составляет музейный каталог. Их любовь – это разные формы насилия с хорошими намерениями.

Я не прошу вас сопереживать. Сопереживание здесь бесполезно. Это всё равно что пытаться утешить человека, у которого ампутируют ногу, рассказывая о красоте протезов.

Эта книга – зеркало с заводским браком. В нём вы не увидите своего целого отражения. Только осколки. Трещины. И где-то в глубине – чьи-то чужие, испуганные глаза, которые, возможно, принадлежат вам.

Вы можете закрыть книгу на любой странице. Ваша реальность останется неповреждённой. Кирпичная пыль не посыплется с её страниц вам на колени. Туман с Березины не поползёт по вашему полу.

Но если вы дочитаете до конца – а я сомневаюсь, что вы этого хотите, – вы усвоите единственный важный урок:

Иногда спасение выглядит точно так же, как окончательная гибель. И самый надежный способ перестать болеть – это перестать быть.

Добро пожаловать в Бобруйск. Не забудьте стряхнуть пыль с обуви на выходе.

Автор (или то, что от него осталось)

Глава 1: ДЫХАНИЕ КИРПИЧА

Просыпаться надо постепенно. Сначала веки. Потом сознание, тягучее, как смола. Потом память.

У Лили не было такой роскоши.

Сознание врубилось, как удар тока. Я есть. Мысль не словесная, а физическая – спазм в диафрагме.

Потом ощущения, неупорядоченные, сырые:

Холод. Влажный, впитывающийся в тазобедренную кость через тонкую ткань джинсов.

Тьма. Не ночная, а плотная, съедающая свет.

Запах. Сырость погреба, грибная плесень и что-то ещё. Сладковато-металлическое. Как монета, подержанная во рту.

Она повернула голову. Щека скользнула не по ткани подушки, а по шершавой, зернистой поверхности. Она приоткрыла глаза.

В сантиметре от её носа стена. Не обои, не штукатурка. Кирпич. Старый, неровный, цвета засохшей крови. Из швов сочился белый налёт – высолы, как морозные узоры на стекле.

Она не дышала.

Медленно, как робот с севшими батарейками, она оторвала щеку от камня и откатилась на спину. Над ней – низкий сводчатый потолок из того же кирпича. Он давил.

Где.

Вопрос не родился в голове. Он упал в желудок каменным грузом.

Она села. Костлявые колени уперлись в грудь. Она осмотрела себя руками – ритуал проверки. Джинсы, легкая кофта. На ногах – кеды, мокрые насквозь. Руки… Она подняла ладони перед лицом.

Они были грязные. Но не обычной грязью.

В морщинках кожи, под коротко остриженными ногтями, в каждой поров – была втерта красная пыль. Тончайшая, как тальк, но яркая, как пигмент. Она светилась в полутьме, будто её руки были легким, жутким неоновым знаком.

Лили сжала кулаки. Пыль хрустнула на зубах. Нет, не на зубах. Это звук был в самой кости.

Она потянула носом воздух. Тот самый металлический привкус был и в нём. Это был запах пыли. Запах этой стены.

И тогда стена пошевелилась.

Не сдвинулась с места. Нет. Она совершила едва уловимое, волнообразное движение – вдох-выдох. Ритмичное. Размеренное.

Лили замерла, прижав кулаки к груди. Её собственное дыхание сбилось, застучало где-то в горле.

Стена дышала в такт её панике.

Осознание пришло не как мысль, а как физический симптом: тошнота, подкатившая к самому горлу. Её вырвало. Скудной, кислой жидкостью прямо на пол. Она согнулась пополам, давясь спазмами.

Когда всё закончилось, она протерла рот тыльной стороной ладони. На кожу легла новая полоса красного.

Она знала, где она. Не зная, как попала сюда.

Казематы. Бобруйская крепость. Глубина.

Последняя память: вечер. Над Березиной – розовый закат. Она шла домой, считая трещины на асфальте. Десять, одиннадцать, двенадцать… А потом – провал. Белый шум в ушах. И ощущение падения в собственное тело, как в пустой колодец.

И вот – яма.

Она встала на ноги, пошатываясь. Голова закружилась. Она уперлась ладонью в холодную стену, чтобы не упасть. Кирпич под пальцами был теплее, чем должен был быть. В нём чувствовалась тупая, медленная пульсация, как в крупной артерии.

Отдернув руку, она увидела на стене чёткий, красный отпечаток своей ладони. Пыль с её кожи перешла на камень, завершив цикл.

Она была не в месте. Она была в органе. И этот орган чувствовал её.

Первый луч сознательного ужаса, холодный и острый, пронзил туман отчаяния. Это было не сон. Это не было игрой воображения.

Это было доказательство.

Доказательство того, что трещина прошла не через её память, а через саму реальность. И теперь она, Лиля, проваливалась в эту трещину. С головой. С руками, полными чужой, красной пыли.

Она сделала шаг. Потом другой. Её кеды шлёпали по мокрому каменному полу. Где-то впереди, в конце коридора, виднелся бледный квадрат – выход в сумерки.

Она пошла на свет, оставляя на стенах кровавые следы своих пальцев. Она не плакала. Слёзы были бы роскошью. Слёзы предполагали, что есть кто-то, кто может их увидеть и пожалеть.

Здесь же был только кирпич. И его ровное, неумолимое дыхание.

Глава 2: ВСТРЕЧА В РУИНАХ

Свет оказался не выходом, а изменением качества тьмы.

Лиля вышла не на улицу, а в полуразрушенный внутренний двор крепости. Высокие стены с пустыми глазницами бойниц смыкались над головой, оставляя лоскут свинцового неба. Воздух был немного свежее, но тот же запах – сырость, гниль и металл – висел повсюду, как туман.

Она стояла, прислонившись к холодному камню, и дрожала. Мелкой, неконтролируемой дрожью, будто ток проходил через костяной каркас. Руки она спрятала в карманы, но пыль сквозь ткань жгла кожу, напоминая о себе.

Нужно было двигаться. Идти домой. Но понятие «дом» расползлось в сознании, как чернильное пятно. Оно означало отца. Его вопрошающий взгляд. Его молчаливые, методичные проверки. И неизбежный вопрос: «Где ты была?» На который у неё не было ответа. Только эти предательские, красные ладони.

Она сделала шаг, и гравий под ногой хрустнул с неестественной громкостью.

– Тише, – прошептал кто-то. – Ты спугнёшь тишину.

Голос был мужской, молодой, беззвучный на слух, но отчётливый в пространстве. Он шёл не из-за стены, а будто из самой воздушной влаги.

Лиля замерла, не поворачивая головы. Из-за груды обломков кирпича, поросшей колючей крапивой, поднялась фигура.

Он был в чёрном. Чёрная куртка, чёрные по колено шорты, чёрные, грязные ботинки на толстой подошве. На шее – не одна, а три камеры на ремнях: две плёночные «мыльницы», одна – старая зеркалка. Его лицо было бледным, узким, с тёмными глазами, которые смотрели не на неё, а сквозь неё, как будто оценивая композицию кадра.

– Марк, – выдавила она. Имя всплыло из каких-то глубин памяти, не связанное с эмоциями, просто ярлык.

Он медленно кивнул, не отводя взгляда. Его пальцы сами собой нашли одну из камер, подняли её к глазам.

– Не двигайся, – сказал он, и в его голосе прозвучала не просьба, а профессиональная констатация. – Свет сейчас… он идеальный. Ты видишь? Он не падает, он стелется. Как тяжёлое масло.

Щелчок затвора был негромким, влажным звуком. Но для Лили он прозвучал громче выстрела. Она вздрогнула.

– Что ты делаешь? – её собственный голос показался ей сиплым, чужим.

– Фиксирую, – ответил Марк, опуская камеру и тут же поднимая другую. Он сменил ракурс, присел на корточки. – Это же очевидно. Ты здесь. В этом месте. В этот момент. Это больше не повторится. Всё течёт. Всё разрушается. Только это… – он снова щёлкнул, – только это останется.

Он говорил не с ней. Он говорил с самим собой или с неким невидимым зрителем своих будущих выставок.

– Я… мне нужно домой, – сказала Лиля, и это прозвучало жалко и глупо, как у потерявшегося ребёнка.

Марк наконец перевёл на неё взгляд. Его глаза стали внимательными, изучающими.

– Домой? – он сделал паузу, будто обдумывая абстрактное понятие. – Ты же уже дома. Смотри.

Он жестом, широким и театральным, обвёл двор: обвалившиеся своды, крапиву, пробивающуюся сквозь трещины, мокрый камень.

– Это и есть самый честный дом. Дом, который не притворяется. Он показывает свои швы. Свои раны. Свою… структуру. – Он подошёл ближе, шагая бесшумно, как хищник. Его взгляд упал на её руки, торчащие из карманов. – Покажи.

Это не было вопросом. Это была констатация следующего этапа.

Лиля нерешительно вынула правую руку. Ладонь вверх. Как у попрошайки. Или у преступника, демонстрирующего улику.

Марк замер. В его глазах вспыхнул не интерес, не жалость, а чистый, незамутнённый восторг. Он медленно, почти благоговейно, вытащил из кармана маленький фонарик, включил его и направил узкий луч на её кожу.

Пыль в свете луча заиграла. Она была не однородной, а состояла из миллиарда мельчайших осколков, отражающих свет под разными углами. Она выглядела не как грязь, а как дорогая, странная косметика. Или как инфекция неземного происхождения.

– Боже, – выдохнул Марк. – Смотри. Это же… это же текстура памяти. Памяти этого места. Ты её носишь на себе. Как священный пепел.

Он снова поднял камеру. Щелчок. Крупный план ладони.

– Не смывай её, – сказал он страстно. – Ни в коем случае. Это твой диалог. Ты слышишь? Ты ведешь диалог с камнем. И он тебе отвечает. Он оставляет на тебе свой след.

Его слова врезались в сознание Лили не смыслом, а интонацией. Он не спрашивал, как она себя чувствует. Не спрашивал, как попала сюда. Он легитимизировал. Он превращал её провал, её страх, её грязь – в нечто осмысленное. В искусство. В диалог.

И в этот момент, сквозь леденящий ужас, к ней подкралось другое чувство. Слабое, ядовитое, но реальное. Облегчение.

Потому что если это – диалог, то она не просто сумасшедшая. Она – медиум. И её безумие имеет глубину, историю, эстетику. Оно лучше, чем просто быть сломанной вещью в отцовской лаборатории.

Марк опустил камеру и посмотрел на неё прямо. Впервые за весь разговор он увидел её лицо, а не объект.

– Ты замерзла, – констатировал он. Снял свою черную куртку и накинул ей на плечи. Куртка была тяжелой, пахла сыростью, дымом и чем-то химическим – проявителем.

Его прикосновение, когда он поправлял воротник, было быстрым, безличным. Как у музейного работника, поправляющего драпировку на экспонате.

– Пойдем, – сказал он. – Я провожу тебя до выхода. Но запомни маршрут. Это важно. Ты должна знать дорогу обратно.

Он повернулся и пошел к полуразрушенной арке, ведущей к внешнему миру. Лиля, закутанная в его куртку, с ладонью, полной «священного пепла», поплелась за ним.

Она не оглянулась на каземат, из которого вышла. Но чувствовала на своей спине его взгляд. Тяжелый, влажный, пульсирующий в такт её шагам.

Марк шёл впереди, уже доставая блокнот и что-то записывая. Он нашёл не девушку. Он нашёл феномен.

А Лиля шла за ним, и в кармане его куртки её окровавленные, запыленные пальцы нащупали что-то холодное и гладкое. Запасная кассета с плёнкой.

Она сжала её в кулаке. Пластик треснул.

Это была первая, едва уловимая трещина в его идеальном, выверенном мире эстетики. Но он этого не заметил. Он был слишком занят созданием легенды.

Глава 3: МЕХАНИЧЕСКОЕ ЗАЗЕМЛЕНИЕ

Дорога домой была стиранием.

С каждым шагом по обычному асфальту, мимо обычных панельных пятиэтажек, мир Марка – мир «диалога с камнем» – тускнел, как плёнка при ярком свете. Куртка на её плечах стала тяжёлым, неудобным грузом, пахнущим чужой навязчивой поэзией. В кармане её собственных джинсов лежала скомканная кассета с треснувшим корпусом. Она не выбросила её. Это была заложница.

Дом был не крепостью, а объектом. Чёткой геометрией из силикатного кирпича и пластиковых стеклопакетов. В нём не было швов. Не было ран. Была идеальная, бездушная целостность, которая давила сильнее любых сводов.

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком – звук, отточенный годами. В прихожей пахло хлоркой и лимонным полиролем. Стерильно. Мёртво.

Отец стоял на кухне, спиной к входу. Он мыл чашку. Не просто ополаскивал, а обрабатывал – тщательными круговыми движениями щётки по внутренней поверхности, потом по внешней, потом по донышку. Каждое движение – выверенное, экономичное. Растрата энергии была преступлением.

Он услышал её, но не обернулся сразу. Закончил цикл. Поставил чашку на сушилку. Вытер руки насухо полотенцем, висевшим на строго определённом крючке. Потом повернулся.

Его взгляд был не вопрошающим. Он был сканирующим.

Он прошёлся по ней сверху вниз: взъерошенные волосы, чужая куртка, мокрые кеды, оставившие грязные следы на линолеуме. Взгляд задержался на её руках, засунутых в карманы куртки Марка.

– Сними это, – сказал он. Голос ровный, без модуляций. Инструкция по технике безопасности.

Лиля сбросила куртку. Она упала на пол комом чёрной ткани.

– Руки, – скомандовал отец.

Она медленно вынула их. Пыль под ногтями уже успела смешаться с потом и грязью, превратившись в бурую, засохшую пасту. Но красный оттенок был всё ещё ярок, как предупреждающий сигнал.

Лицо отца не дрогнуло. Ни тени отвращения, ни всплеска гнева. Только сужение зрачков – признак того, что информация принята и обрабатывается.

– Крепость, – констатировал он. Не вопрос. Заключение следователя.

– Я…

– Не сейчас, – он перебил её, подняв ладонь. «Стоп-сигнал». – Первичная обработка. Иди.

Он повернулся и пошел в ванную. Она поплелась за ним, как осуждённая. Её носки скользили по холодному полу.

В ванной пахло ещё сильнее. Антисептиком. Отец уже приготовил всё. На краю раковины лежали: жёсткая щётка для ногтей, хозяйственное мыло в серой бумажке, банная мочалка из грубой ткани и резиновые перчатки.

– Сними одежду. Всю. Сложи здесь, – он указал на целлофановый пакет для мусора, уже разложенный на крышке стиральной машины.

Это было не раздевание. Это было деконтаминирование. Лиля, не глядя на него, стянула с себя мокрую, грязную одежду. Встала в центре кафельного пола, скрестив руки на груди. Ей было холодно. Мурашки побежали по коже.

Отец натянул перчатки. Звук резины, растягивающейся по коже, был отвратительно интимным.

– Руки на раковину, – сказал он.

Она повиновалась. Уперлась ладонями в холодную белую эмаль. Контраст с теплым, пульсирующим камнем крепости был абсолютным.

Он включил воду – не тёплую, а ледяную. Взял мыло и начал.

Это не было мытьём. Это был процесс.

Сначала он взял её правую кисть и щёткой, под струё́й воды, начал выскребать пыль из-под ногтей. Каждое движение – с определённым давлением, под определённым углом. Щетина вгрызалась в кожу, сдирая не только грязь, но и верхний слой эпидермиса. Боль была острой, точной.

– Тепло отвлекает, – монотонно пояснил он, наблюдая, как красная вода стекает в слив. – Холод фокусирует на тактильных ощущениях. Возвращает связь с телом. Это заземление.

Он промыл щётку, намылил её снова и принялся за ладонь, проходя каждую линию, каждую складку. Затем – тыльную сторону. Каждый сантиметр.

Лиля смотрела, как её кожа из красной становится ярко-розовой, почти сырой. Дышала ртом, стараясь не всхлипывать. Слёзы были бы сбоем в программе. Свидетельством неэффективности метода.

Правая рука. Левая рука. Та же процедура. Он молчал, сосредоточенный на задаче. Его дыхание было ровным, как у хирурга.

Затем он взял мочалку. Намылил её до густой, едкой пены.

– Повернись.

Он начал мыть её спину. Грубые круговые движения. Сначала лопатки, потом позвоночник, потом поясница. Кожа горела.

– Цель – сенсорная нагрузка, – голос отца звучал как закадровый текст в учебном фильме. – Когда мозг перегружен тактильными сигналами, у него не остается ресурсов на генерацию диссоциативных состояний. Он вынужден присутствовать «здесь и сейчас».

«Здесь и сейчас» было больно. Унизительно. Бесчеловечно.

Он мыл её плечи, руки, грудь, живот. Без стыда, без смущения. Как моют машину после внедорожной гонки. Снимая слой грязи и асфальтовой пыли. Только вместо асфальта был кирпич. Вместо грязи – её собственный страх, материализовавшийся в пигменте.

Когда он добрался до ног, до щиколоток, испачканных той же пылью, Лиля уже не дрожала. Она оцепенела. Её сознание, та самая хрупкая «Лиля», отступило куда-то далеко, наблюдая за процедурой через толстое, звуконепроницаемое стекло. Это была её защита. То, что отец пытался искоренить.

Наконец, он выключил воду. Взял большое, жёсткое полотенце.

– Вытирайся. Активно. Разгони кровь.

Она механически стала вытираться. Кожа горела, как после ожога крапивой.

Отец снял перчатки, выбросил их в пакет с её одеждой. Его взгляд упал на её чистые, почти стерильные руки. На ногти, из-под которых было выскоблено всё, даже естественная грязь.

– Теперь аудиостимуляция, – объявил он. – Для закрепления.

Он повёл её в гостиную. На столе уже стоял старый, но мощный кассетный магнитофон «Электроника». Рядом лежала самопальная кассета с надписью на стикере: «Протокол №3. Заземление».

Отец вставил кассету, нажал play.

Звук, который хлынул из динамиков, не был музыкой. Это был контролируемый хаос. Наложение нескольких треков: ритмичный промышленный гул (запись работы станка с завода), поверх – белый шум, поверх – отрывки радиопереговоров на искажённой частоте, поверх – монотонный счет на непонятном языке. Громкость была такой, что вибрировали стёкла в серванте.

Звук вдавливал её в кресло. Он заполнял череп, не оставляя места ни одной мысли. Только паническая, животная реакция ствола мозга: БЕГИ! Но бежать было некуда.

Отец сел напротив, следил за её лицом. Он смотрел на показания прибора – её реакцию.

– Двадцать минут, – сказал он, поднимая голос, чтобы перекрыть шум. – Фокусируйся на отдельных слоях. Выдели гул из шипения. Это тренировка концентрации.

Лиля стиснула зубы. Её пальцы впились в подлокотники кресла. Она пыталась «выделить гул», как он велел, но звуковая стена была монолитной. Она ломалась о неё снова и снова.

И в этом аду, среди вибраций и белого шума, её взгляд упал на высокий книжный шкаф. На одну из полок, где среди технических справочников стояла небольшая, неприметная рамка.

В рамке была фотография. Ей лет пять. Она сидит на плечах у отца и смеётся, а он, молодой, без седины у висков, тоже смеётся, придерживая её за голые, смуглые ноги. Солнце. Искренние, нестерилизованные эмоции.

Этот образ, всплывший из-под толщи лет и боли, ударил сильнее любого шума. Потому что он был невозможен. Он не встраивался ни в логику заботы-контроля, ни в логику диалога с камнем. Он был артефактом другой вселенной, которая когда-то существовала и была безвозвратно потеряна.

Слёзы, которых она так старалась избежать, хлынули сами. Бесшумно, потому что их никто не услышал бы. Они текли по её лицу, смешиваясь с остатками влаги после душа.

Отец увидел это. Его взгляд на секунду дрогнул. В его глазах, за стеклом холодной рациональности, мелькнуло что-то живое. Растерянность? Отчаяние? Но он тут же подавил это. Сдвинул челюсть. Усилил контроль.

– Это нормальная реакция на перегрузку, – прокомментировал он, как бы для протокола. – Психоэмоциональная разрядка. Продолжай слушать.

Магнитофон гудел. Стекло в серванте дребезжало. А Лиля плакала, глядя на фотографию, которая была теперь просто непонятным аномальным объектом в правильно настроенной системе её отца.

Её чистая, почти стерильная кожа горела. В ушах стоял вой. А где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда не доставали ни щётка, ни звуковые волны, тихо осыпалась новая порция красной, невидимой пыли. И оседала на фундаменте того, что когда-то было её душой.

Заземление не удалось. Оно лишь доказало, что почва, на которую её пытались вернуть, сама была зыбкой и ненадёжной. Лабораторные условия жизни оказались самой изощрённой формой падения.

А двадцать минут ещё не прошло.

Глава 4: СЛЕД

Утро началось не со света, а с отсутствия звука.

Тишина после вчерашнего ада была не пустотой, а густой, вязкой субстанцией, давившей на барабанные перепонки. Лиля лежала на спине и смотрела в потолок. Глаза горели. Тело ныло единой, сплошной мышцей, покрытой невидимыми синяками от грубой мочалки и щётки. Чистота кожи была обманчивой; под ней пульсировала память о насилии, закамуфлированном под заботу.

Она повернула голову на подушку. Рядом, на тумбочке, аккуратным прямоугольником лежала её одежда – выстиранная, выглаженная. Без единой морщинки. Отец выполнил цикл до конца. Уничтожение улик и восстановление порядка.

Она села. Пол под босыми ногами был ледяным. В доме работал кондиционер, выстуживая воздух до температуры, которую отец называл «оптимальной для когнитивных процессов». Ей было холодно. Всегда.

Встав, она подошла к зеркалу над комодом. Лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами – фиолетовые тени, как следы от тупых ударов. Губы потрескались. Она была похожа на пациентку после сложной операции, о которой никто не говорит.

Но это было не главное. Она подняла руки, развернула ладони. Ногти были коротко и ровно острижены, кутикула сдвинута, кожа между пальцами – розовая, почти младенческая. Отец поработал на совесть. Ни одной частицы. Ни намёка.

Тогда почему она всё ещё чувствовала зуд?

Он был не на коже, а под ней. Глубоко, в районе костяшек пальцев и запястий. Ощущение, будто в микротрещины, оставленные щёткой, проникла не вода, а что-то другое. Что-то сухое, мелкодисперсное. И теперь это что-то перемещается с током крови, оседает в суставах, тихо скрипит при движении.

Она сжала кулаки, разжала. Прислушалась. Ничего. Только пульсация в висках.

На кухне пахло овсянкой без соли и сахара – частью «сбалансированного утреннего протокола». Отец уже сидел за столом, поглощал свою порцию одинаковыми, размеренными ложками. Перед ним лежал раскрытый планшет – он изучал графики. Возможно, биржевые. Возможно, её вчерашние показатели пульса, если он успел их зафиксировать.

Мать молча двигалась между холодильником и плитой. Её присутствие было почти призрачным – тихие шаги, отсутствующий взгляд. Она была частью интерьера, тенью, утверждённой системой отца. Она не подняла глаз на дочь.

Лиля села на свой стул. Перед ней уже стояла тарелка с той же безвкусной массой. И стакан воды комнатной температуры – ни на градус холоднее, чтобы не вызвать спазм сосудов.

Они ели в тишине, нарушаемой только щелчком планшета отца, скрежетом его ложки о фарфор и тиканьем настенных часов с маятником. Каждый звук был громким, ранящим.

– После завтрака – сенсорная интеграция, – сказал отец, не отрываясь от экрана. – Пятнадцать минут с тактильным мешком.

Тактильный мешок – это холщовый мешок, наполненный предметами разной фактуры: гладкие камни, колючие шишки, шершавая наждачная бумага, холодные металлические шарики. Нужно было, не глядя, нащупывать предметы и называть их. Тренировка для мозга. Упражнение для сломанной собаки.

Лиля кивнула, протолкнув в себя очередную безвкусную ложку. Сопротивляться было бесполезно. Это лишь продлило бы процедуру.

Завтрак закончился. Отец ушёл в кабинет – «на удалёнку», как он называл свою непонятную работу с графиками и цифрами. Мать принялась мыть посуду. Её движения были такими же выверенными, как у отца, но бездушными, автоматными.