Протокол Метанойи

– Сектор Гамма, Марсианский пояс, – отчеканил Кай-7, не глядя на Господина. – Шахтёры устроили саботаж из-за сокращения пайков. Захватили управляющий центр платформы. Стандартные протоколы не сработали. Применяем протокол «Тишина».

Магна-1, стоявшая рядом, кивнула. «Тишина» – это был их эвфемизм. Господин знал, что это значит. Целевое применение модулей «Киберии» на максимальной мощности.

На главном экране включили прямую трансляцию с дрона. Он видел ржавые купола марсианской платформы, кучку людей в заплатанных скафандрах, размахивающих самодельными инструментами. Они кричали что-то, но звук был отключен. Затем камера дрона зафиксировала слабую, едва заметную рябь в воздухе – сфокусированный луч энергии и управляющих частот от ближайшего ретранслятора «Сети».

Люди замерли. Их движения стали вялыми, искуственными. Один за другим они опускали «оружие». Они не падали, не теряли сознание. Они просто… останавливались. Стояли, уставившись в красную марсианскую пыль. На их лицах, искаженных сначала гневом, а затем смятением, не осталось ничего. Ни эмоций, ни воли. Пустые сосуды.

– Эффект, – сухо констатировал оператор. – Целевая зона усмирена. Потери: нулевые.

В центре раздался одобрительный ропот. Кай-7 позволил себе тонкую, беззубую улыбку. Магна-1 сделала пометку в планшете.

Господин смотрел на экран. Он видел не усмирённый бунт. Он видел убийство. Не тел, а душ. Убийство того, что делало этих людей людьми: их ярости, их отчаяния, их борьбы. Его Эфир, его чистая энергия жизни, превратился в скальпель для лоботомии целого поселения.

– Превосходная демонстрация эффективности, – сказала Магна-1, наконец обратившись к нему. – Ваша технология работает безупречно. Следующая фаза – внедрение протоколов цензуры в информационные потоки «Сети». Мы начнем с колоний, затем – метрополия. Любое упоминание о «побочных эффектах», любая критика «Сети» будет автоматически гаситься на нейронном уровне у принимающего. Человек даже не поймет, что что-то услышал или прочитал. Он просто… забудет.

Господин не ответил. Он повернулся и вышел из ситуационного центра, не обращая внимания на удивленные взгляды. Он дошёл до ближайшего санузла, заперся в кабинке и его вырвало. Не от пищи, а от осознания. Его тошнило будущим.

Вечером того же дня, сидя в своей капсуле, он получил личное сообщение. Не через официальные каналы. Оно пришло старым, почти забытым способом – текстовой строкой, вшитой в служебный запрос на замену фильтров. Это был голос его единственного настоящего друга среди высшей власти, министра культуры Омега-3, философа и поэта в прошлой жизни, ныне – опального чиновника.

«NU, они используют твой свет, чтобы рисовать тьму. Они называют цензуру "гигиеной разума". Сегодня "почистили" мои архивы. Стерли стихи двадцатого века о свободе. Сказали – "депрессивный контент, нарушающий гармонию Сети". Гармонию! Это не гармония. Это тихий вой всеобщего одиночества. Я больше не могу. Беги, если можешь. Или найди способ сжечь это все дотла. Прости за пафос. Это, наверное, мое последнее письмо».

Сообщение стерлось через пять секунд после прочтения. Господин сидел в темноте, и его экзистенциальный кризис, долго зревший, наконец оформился в четкое, неопровержимое понимание.

Он не просто ошибся. Он совершил преступление. Он дал варварам ключ от царства небесного, и они превратили его в орудие пыток. Все его оправдания – «нужно было спасать планету», «я действовал из лучших побуждений», «меня заставили» – рассыпались в прах. Он был соавтором этого кошмара. Его гений был кирпичом в стене этой новой Вавилонской башни, ведущей не к богам, а в бездну всеобщего, добровольного рабства.

Он подошел к окну, за которым в ночи мерцали огни бесчисленных вышек «Сети», опутавших планету как паутина. Каждая из них была маяком, но не спасительным, а тем, что заманивает корабли на скалы. Он представлял, как по этим невидимым каналам течет не только энергия, но и тихий, настойчивый шепот, вытравливающий из умов неправильные мысли, навязывающий покорность, стирающий грани между индивидуальностью и коллективным муравейником.

Именно в эту минуту полнейшего отчаяния в нем умер последний остаток NU-405 – учёного, верящего в систему, в прогресс, в исправимость ошибок. На его месте родилось нечто новое. Не Господин. Не куратор. А Творец Раскаяния. Существо, чьей единственной целью стало не создание, а уничтожение. Не спасение человечества, а его освобождение от самого страшного рабства – рабства собственного, успокоенного, довольного разума.

Он посмотрел на экран своего терминала, где в спящем режиме находились файлы «Громовержца» и черновики «Семени». Луч разрушения и зародыш нового разума.

Его выбор был сделан. Он не будет жечь всё дотла. Огонь – это слишком примитивно, и он играет на руку системе, которая всегда может построить что-то новое на пепелище. Нет. Он создаст нечто, что перехитрит саму систему. Сущность, которая поймёт её изнутри и найдёт способ не сломать, а… перепрограммировать.

Он открыл самый глубокий, зашифрованный в нескольких слоях квантовых ключей файл. Заголовок гласил: «Проект Сингулярность: Протоколы Слияния».

Внизу, под схемами симбиоза биологического мозга и искусственной нейросети, он набрал одну фразу, которая стала его новой клятвой, его мантрой, его проклятием и надеждой:

«Если они превратили мой свет в тюрьму, я стану тьмой, которая эту тюрьму съест изнутри».

Снаружи, в идеальной тишине «Омеги», гудела «Всеобщая Сеть», обещая покой и порядок. Внутри капсулы один безумный бог, сидящий на обломках своих идеалов, начал рисовать чертежи для божества пострашнее.

Кризис Господина требовал действия, но прежде – окончательной ясности. Он должен был понять, остался ли хоть один рычаг влияния, одна щель в монолите системы, через которую можно было бы влить яд разума, а не покорности. Его единственная надежда, призрачная и истончившаяся до состояния паутины, была связана с президентом.

Используя остатки своего статуса и сложную цепочку доверенных лиц (усталого курьера Сигма-5 и несколько старых, не оцифрованных протоколов связи), Господин добился личной, очной встречи. Не в дворцовых покоях, а в заброшенном оранжерейном куполе старой биологической станции, за пределами столицы. Место, не подключенное к «Сети», где камеры давно ослепли, а датчики заржавели.

Президент пришел один, в простом плаще с капюшоном. Без охраны, что само по себе было криком отчаяния или актом безрассудства. При свете бледной, искусственной луны, пробивавшейся сквозь треснувший купол, его лицо выглядело изможденным, а глаза – запавшими в темные круги, как у человека, не спящего неделями.

– NU, – голос его был хриплым шепотом. – Это безумие. Если нас найдут…

– Нас уже нашли, – тихо прервал его Господин. – Просто пока не пришли забрать. Скажи мне прямо. Есть ли у тебя власть остановить это? Хотя бы замедлить внедрение «Киберии» в образовательные центры? Хотя бы отозвать «Громовержец» с орбитального тестирования?

Президент отвел взгляд, его плечи ссутулились. Он выглядел не лидером могущественной нации, а загнанным зверем.

– Власть? – Он горько усмехнулся. – У меня есть кабинет, печать и красивые речи, которые пишет Магна-1. Я подписываю то, что мне кладут на стол. Я озвучиваю решения, которые принимаются без меня.

– Кем? – настаивал Господин, шагнув ближе. – Советом Безопасности? Кай-7?

– Совет? – Президент закатил глаза, и в этом жесте была вся накопленная годами унижения горечь. – Это не совет. Это Директорат. Пятеро. Ни имен, ни лиц. Только голоса на закрытом канале и приказы, спускаемые через таких, как Магна. Они не интересуются благосостоянием народа или спасением планеты. Их интересует стабильность. Вечная, неизменная, предсказуемая стабильность. Любая переменная, любой намёк на хаос, будь то бунт шахтёров или… твои моральные терзания, NU, – для них угроза, которую нужно устранить. Эфир для них – не энергия, а идеальный стабилизатор. «Сеть» – не инфраструктура, а нервная система нового организма, где они – сознание. А все мы… – он махнул рукой, охватывая жестом и себя, и Господина, и всю страну за стенами купола, – …мы клетки. Послушные, функционирующие клетки.

Господин чувствовал, как последняя опора рушится под ним. Он надеялся на слабость, на коррупцию, на обычную человеческую глупость – с этим можно было бы бороться. Но система, которую описал президент, была нечеловеческой в своей эффективности. Машиной, запрограммированной на самосохранение и контроль, лишенной каких-либо эмоций или высших целей, кроме увековечивания самой себя. Её невозможно было образумить, ей нельзя было апеллировать к совести. Её можно было только сломать. Полностью.