Дух. Мой опыт выживания в армии

Глава 1. Кафедра

Экзамен в военном училище.

Преподаватель:

– Из чего сделана пуля?

Курсант, заглянув в шпору:

– Из железа.

Преподаватель, заглянув в шпору:

– Правильно! А из чего сделан гвоздь?

Курсант, заглянув в шпору:

– Из железа.

Преподаватель, заглянув в шпору:

– Неправильно. Из того же металла.

Началось все на втором курсе института. Я, как и вся мужская половина нашей группы, попал на военную кафедру. В главном корпусе института за большими красными дверями с двуглавым орлом скрывался свой отдельный мирок – армия со своим дежурным, дневальными, классами боевой подготовки, со своими замполитами и прапорщиками, с жизнью по расписанию и специфическим армейским языком.

Из веселых и непоседливых студентов военноначальники сразу принялись лепить стадо одинаково стриженных и одинаково одетых солдат. Занятие это изначально было малоперспективным ввиду специфичности студенческого люда. Военные этого признавать не хотели, поэтому очень злились на студентов. Нас строили, нам выносили замечания, угрожали выгнать с кафедры, но снова и снова мы приходили на утреннее построение с большим опозданием, с длинными волосами и одетыми в джинсы. Без особого энтузиазма мы слушали, чем отличается устройство российской армии от американской, заполняли тетрадку со специальными военными топографическими знаками, засыпая на ходу, учили тактико-технические характеристики различных видов армейских вооружений и ходили строевым шагом на заднем дворе главного корпуса института.

Пытаясь заставить нас проживать один день в неделю по законам армии, офицеры военной кафедры забыли, что сначала нам нужно было внушить уважение к самой армии, дать нам почувствовать гордость за то, что мы будущие офицеры великой Российской армии, будущие защитники родины. Вместо этого на нас по поводу и без повода кричали, строили, и очень сильно материли. Военные производили на нас впечатление людей очень ограниченных и невоспитанных. Армейский мат, казенная армейская речь сильно резали нам слух, что не добавляло уважения офицерам.

Большую часть занятий проводил один майор. Он был очень нервный и строгий. Постоянно заставлял всю роту стоя слушать его лекцию, стоило ему только услышать какой-нибудь посторонний шум в аудитории. Во время его лекций мы узнали, что СССР развалили империалисты, что Ельцин продал нас с потрохами Западу, что при Сталине был порядок, что единственный человек, который спасет Россию – это Зюганов. А вот по своей военной специальности мы так толком ничего из его уст и не услышали. Конечно, у каждого человека есть право иметь свою точку зрения на историю своей страны. Определенно, в советское время ему жилось слаще, но только вот во многом из-за таких как он, который не хочет готовить специалистов, а только занимается демагогией, вся эта самая система и рухнула.

Одним словом, четверг, день военной кафедры, был сущей каторгой для меня и других моих сокурсников. И терпели все этот день по одной простой причине – никто не хотел идти служить в армию солдатом – слишком часто мы слышали про дедовщину из средств массовой информации и из уст отслуживших, никто не хотел терять лучшие годы жизни в армии.

Весной я пошел на обязательную медицинскую комиссию в районный военкомат. В военном комиссариате отношение к призывникам такое же наплевательское, как и во всей армии. В душном, плохо освещенном коридоре, простояв на ногах в очередях около пяти часов, надлежало пройти разных врачей. Стоматологи, психотерапевты, отоларингологи и хирурги должны были оценить твое физическое состояние и годность к несению службы. Самым последним врачом всегда был хирург. Он внимательно осмотрел меня и направил на обследование в больницу, чтобы я сделал рентгеновские снимки позвоночника. Это никак меня не удивило, потому, как я с детства знал, что у меня есть небольшое искривление позвоночника и иногда спина у меня побаливала так, что приходилось полчаса – час лежать на животе, чтобы боль ушла.

Через неделю с рентгеновскими снимками в руках я уже стоял у кабинета председателя медицинской комиссии.

– Можно войти? – спросил я, постучав предварительно в дверь.

– Заходи… – скривившись, ответил мне один из врачей, очень недовольный неуставным словечком «можно». – Раздеться до трусов и встать в центре на коврик, руки по швам.

Несколько минут врачи внимательно изучали мою медицинскую карту и снимки позвоночника.

– Одевайтесь, – сказал мне председатель комиссии. – Значит так, юноша, мы изучили ваше дело и обнаружили, что у вас кифоз. С таким заболеванием в армию не положено. К несению службы вы не годны. Я бы мог вам и сейчас выдать военный билет, но списки призывников, не годных к службе, мы уже подали, поэтому вам придется подождать еще год до следующей комиссии. Но для вас ведь это не критично, вы же и так учитесь в институте и у вас отсрочка? Так ведь?

– Да, – плохо скрывая свою радость, ответил я.

– Ну, вот и ладно. Придете через год в это же время. Следующий!

Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны я радовался, что мне не придется служить, не придется тратить пару лет своей жизни на армию и ходить на военную кафедру. С другой стороны, я был так воспитан, что любой уважающий себя молодой человек просто обязан был послужить в армии, чтобы стать настоящим мужчиной и защитником Родины.

Но в армии я все же не очень хотел служить. Поэтому на следующий день я бросил военную кафедру. Какой теперь от нее был толк, если я не годен для службы?

Через год, как мне и сказал председатель комиссии я со своими снимками снова пришел на осмотр. Оказалось, что за год снимки устарели и нужно делать новые. Вдруг у меня все прошло и позвоночник стал прямым? Снова поход в больницу за новыми снимками. И снова те же слова председателя: «Вы не годны. Я мог вы вас сейчас освободить от службы, но списки уже поданы. Приходите через год, а лучше всего после института. Все равно ведь пока вы учитесь, вас никто в армию не заберет».

Так я и поступил. Осенью 2002 года, получив повестку в военкомат, абсолютно спокойный и уверенный в том, что армия мне не грозит, заранее сделав новые снимки, которые подтвердили мой диагноз, я явился на комиссию.

Все тоже врач, тот же председатель комиссии внимательно изучив мои снимки, объявил, что к службе в армии я годен. «Ограниченно годен» – пояснил он.

– Как же так? Вы же сами говорили ранее, что с моим заболеванием меня в армию не берут! – почувствовал я ком в горле.

Но комиссия и слушать меня не хотела. Ограниченно годен к строевой службе и точка!

Я испытал настоящий шок. Меня заберут в армию? Но у меня же были другие планы, мне работать нужно, строить свою жизнь. Я был очень возмущен такой несправедливостью со стороны медицинской комиссии. Ведь у меня же были снимки, я ведь не стал за эти годы более здоровым.

Решив разобраться в этом вопросе, я обзавелся так называемым «расписанием болезней», которое представляло из себя список болезней, по которым в армию не берут. У каждой болезни были четкие признаки и параметры. Сравнив анамнез к моим снимкам и данные расписания болезней, я обнаружил точное совпадение двенадцати из тринадцати признаков. По всем параметрам мое заболевание подходило под описание, изложенное в этом справочнике. Кроме одного параметра. Оказывается, мне нужно было каждые полгода обращаться в больницу с жалобами на свою спину и получать соответствующие справки. Такие обращение у меня были, но за всю свою студенческую жизнь я обращался к врачам с жалобами на боли в спине только два раза, а этого было мало, чтобы признать меня негодным к несению службы. Вот и получалось, что с формальной точки зрения комиссия была права. Несмотря на никуда не исчезнувшее искривление позвоночника, никуда не исчезнувшие боли и неоднократно ранее звучавшие заверения председателя комиссии, что для армии я не гожусь, следующий год своей жизни мне предстояло отдать служению родине.

«Ограниченно годен» лишь немного облегчало мне службу – я не мог служить в каких-нибудь частях с большой физической нагрузкой. Меня не могли взять служить десантником, танкистом или морским пехотинцем. Мне предстояло служить где-нибудь попроще, вроде пехоты, войсках связи или стройбате.

Возмущенная таким решением медицинской комиссии моя мать пыталась препятствовать моей службе, не хотела отпускать меня в армию. Но я уже смирился с тем, что буду служить. Мне казалось, что самой судьбой мне специально уготовано пройти армию, чтобы, наконец, стать настоящим мужчиной, возмужать, поверить в свои силы и преодолеть свои комплексы.

27 ноября 2002 года вырвавшись из рук своей матери, я отправился в военный комиссариат. Собрав немногочисленную партию призывников в актовом зале, военный комиссар прочитал нам дежурную лекцию о патриотизме, пожелал удачи и вручил военные билеты с проставленной датой призыва на военную службу. Фактически в этот момент пошел обратный отсчет до моего дембеля. После этого всех призывников под крики и плачь родственников посадили в автобус и отвезли на сборный пункт.

Глава 2. Сборный пункт

Серое, мрачное здание, обнесенное высоким забором с колючей проволокой, более всего походило на тюрьму, чем на место, где должна начинаться служба у защитников Родины. Со стороны улицы нельзя было различить ни одного окна здания, нельзя было увидеть даже краешком глаза, что творилось за этим высоким бетонным забором. Вход на территорию преграждал КПП со своим дежурным и дневальными. Возле входа на стене висели списки призывников и вокруг всегда толпилась масса людей, пытавшихся понять, где сейчас находится их сын, в какую часть его заберут и когда будет отправление в часть. Заплаканные, грустные и очень взволнованные лица родителей встречали очередной автобус с призывниками, въезжавший на территорию областного сборочного пункта.

Пройдя повторную медицинскую комиссию уже на территории сборного пункта, новая группа призывников попала в большой спортивный зал, в котором уже в тот момент томилось больше семи сотен таких же бедняг. Не обращая никакого внимания на нас, ребята продолжали беседовать между собой. Они были разбиты на отдельные кучки. Кто-то жался в уголке, пытаясь согреться, кто-то втихаря курил. Счастливчики, которым удалось занять свободные места на скамейках, пытались согреться последними лучами солнца, постоянно передвигая скамейки на то место, куда падал свет. Остальные же ребята, не обращая никакого внимания на периодические крики и ругань дежуривших при входе солдат сборного пункта, лежали на полу, закутавшись в свои куртки. Некоторые ребята, чтобы согреться, отжимались и подтягивались на турниках. В зале было очень холодно. На дворе стояла поздняя осень, спортивный зал никак не отапливался и морозный ветер с улицы легко проникал сквозь огромные щели в оконных блоках. Все были одеты в легкую одежду, понимая, что в армии им выдадут военную форму, поэтому не было необходимости одеваться на пересыльной в дорогую и теплую одежду. Старые потрепанные трико, видавшие виды свитера, грязные стоптанные кроссовки – такой была типичная одежда новобранцев. Никто не рассчитывал находиться долго на пересыльном пункте, будучи уверенными, что уже сегодня они выедут в часть.

Зал, не переставая ни на секунду, гудел. Он был похож на большую базарную площадь. Только в качестве товара здесь выступало мужское население призывного возраста, а в качестве купцов – офицеры, которые время от времени заходили в зал, строили всех, разбивали солдат на новые группы, кого-то зачисляли себе в команду, кого-то переводили в резерв. После чего следовала команда «Разойдись!» и призывники разбегались, стараясь успеть занять свободные скамейки.

Подсев на подоконник к одной группе ребят, я попытался послушать, о чем они говорят и согреться. Ощущение нереальности происходящего не покидало меня. Очень скоро я буду в армии, меня ждут суровые испытания. Возможно, я прыгну с парашютом, или буду ездить на танке. А, возможно, попаду в какую-нибудь горячую точку. А ведь еще вчера я был дома и жил другой жизнью. А теперь у меня начинается новая жизнь, я, наконец-таки, стану настоящим мужчиной и буду себя уважать и гордиться собой. Буду сильным и храбрым. В голове всплыли картинки из советских фильмов про армию, и я погрузился в свои грезы, где были одни только боевые вертолеты, военные штурмовики и истребители, дальние походы на кораблях и подлодках, все взрывалось и грохотало, Катюши метали свои огненные снаряды на противника, а танки вплавь преодолевали водные преграды. Я представил, как я буду стрелять из автомата, и стоять на параде в красивой форме и с оружием в руках. А потом увидел себя после службы, на дембель, в красивой военной форме, в тельняшке, каким я буду сильным и красивым, каким я буду уверенным себе и храбрым. Все увидят меня после армии, увидят, как я повзрослел, все будут мною гордиться, и все девчонки будут вешаться мне на шею.

– А если ты учился на военной кафедре, то служить тебе два года, но офицером, – прервал мои размышления голос одного из рядом сидящих новобранцев – а если ли ты с высшим образованием, но без военной кафедры, то тогда служить тебе только год, но солдатом.

– Серьезно? – переспросил я. «Значит, мне все-таки служить год, а не два. Год – это уже не так и много» – промелькнуло у меня в голове. – А кем служить лучше? Солдатом год или офицером два года?

– Лучше вообще не служить!

У выхода из спортзала была организована торговая точка, в которой продавались предметы первой необходимости: советский станок для бритья, зубная паста «Жемчуг», хозяйственное мыло, сигареты, картошка быстрого приготовления и холодная заиндевевшая пицца в полиэтиленовой упаковке. Весь этот нехитрый ассортимент продукции продавался в четыре раза дороже, чем на улице. Никто не хотел тратиться, поэтому продававшая все это женщина явно скучала и обидчиво подглядывала на нас. Иногда родителям через дежуривших солдат удавалось передать посылки для своих детей. Посылки доходили до ребят уже вскрытые, и все самое ценное оттуда было украдено. Но что-то все-таки доходило, и обычно это была еда. Поэтому за день по всему залу вырастали горы мусора из разных фантиков, обертки и упаковок из-под разных продуктов.

– И долго нам тут сидеть в этом дерме? – поинтересовался долговязый рыжий парень.

– Как повезет. Я уже четыре дня тут. Говорят, тех, кто очень долго ожидает купцов, отпускают домой на выходные – отвечал ему другой.

– А меня уже записали в восьмидесятую команду, значит, меня, наверное, скоро заберут?

– Нет, восьмидесятая команда – это резерв.

– А мне сказали, что это морской десант.

– Ха! Кто сказал? Тот майор в строевой части? Ты ему больше верь! Это у них шутка такая! Армейский юмор, блин!

Согреваясь разговорами и собственным дыханием, наша небольшая компания дождалась ужина. Столовая не могла вместить всех призывников одновременно, поэтому призывников разбили на несколько групп, всем приходилось по нескольку часов ждать, когда придет очередь твоей группы. Подгоняемые офицерами и сержантами мы быстро проглотили ужин и освободили место в столовой для следующей группы.

– Эх, теперь бы покурить! – вздохнул все тот же рыжий парнишка по фамилии Захаров, который, как оказалось, знал меня до армии, потому что жил в соседнем дворе и часто меня видел.

– Ага! И сходить в туалет! А то уже пять часов не выводили на улицу! Козлы! – пробубнил молодой электрик с железной дороги Дима Борисов.

Поход на улицу в туалет занял еще час. Сначала нужно было дождаться всех солдат с ужина. Потом нас очень долго строили в спортивном зале и так же долго строили перед выходом из здания.

– Отставить разговоры в строю! – орал офицер, пытаясь нас всех в десятый раз пересчитать. – Еще раз повторяю для тупых, пока вы не заткнетесь и не дадите мне нормально вас всех пересчитать, будете тут стоять и мерзнуть до отбоя!

– Хорош, парни! Ну, правда, хватит уже! В туалет хочется – мочи нет! – разнеслись по строю голоса недовольных ребят.

– Значит так, начинаю сначала. Еще одно замечание, верну вас обратно, останетесь без вечерней прогулки! – продолжил перекличку офицер. – Эй, это кто там такой умный?! Кто это там курит в строю?! – вскипел снова офицер, завидев дым. – Кругом, мать вашу! В казарму по одному заходи строиться!

– Ну, товарищ, капитан! Мы больше не будем! Мы в туалет хотим! Пожалуйста!

– Куралесин, ко мне! – подозвал к себе офицер сержанта, который стоял немного поодаль с сигаретой в зубах. – Объясните, пожалуйста, товарищам призывникам, где они находятся.

– Будь сделано, товарищ капитан! – держа руки в карманах, отвечал офицеру сержант. – Эй ты, педрила в кожаной курке! Да-да, ты с сигаретой! Ты сегодня у меня всю ночь будешь очки в туалете пидорить вместо сна. – спокойно произнес сержант. – Ты меня понял?! Кто-нибудь хочет ему помочь? – обратился сержант к строю.

Угроза подействовала незамедлительно и все разговоры в строю тут же исчезли. Сержант отвел нас к летнему туалету, который находился в 100 метрах от входа в здание пересыльного. Туалет, который представлял из себя небольшую беседку без дверей и освещения, был настолько испачкан продуктами жизнедеятельности людей, что находиться там было сравни испытанию газовой камерой в фашистском концлагере. Большинство призывников освободило свои мочевые пузыри на соседние кустики и бросилось жадно курить последнюю на сегодняшний день сигарету.

– Стройся, уроды! – прокричал злой сержант.

Нас не надо было подгонять, мы были и так рады поскорее вернуться в здание, потому что мы продрогли до костей на этом морозе, и сил больше находиться на улице у нас не осталось.

Заведя нас обратно в спортивный зал, дежурный офицер разбил всех призывников на новые группы по пятьдесят человек.

– Группа один будет спать на четвертом этаже в комнате четыреста десять, группа два будет спать в четыреста одиннадцатой комнате, группа три будет… Разговорчики в строю! Вы что спать не хотите?

Такая же процедура пересчета всех призывников с криками и армейским матом повторилась уже на четвертом этаже перед комнатой отдыха. Матерщинник-офицер никак не хотел отпускать нас спать. Непривычные к армейским порядкам молодые люди, в добавок не отличавшиеся хорошим воспитанием, постоянно выводили офицера из себя. Но строгий капитан никак не хотел уступать призывникам и несмотря на поздний час старался проучить строптивых призывников. После любого разговора в строю перекличка начиналась заново.

– А можно нескромный вопрос? – обратился к офицеру один из призывников.

– Во-первых, в армии нет нескромным вопросов! Вопросы в армии бывают двух типов – албанские и квадратные. Во-вторых, не «можно», а «разрешите обратиться, товарищ капитан».

– А когда мы пойдем спать, товарищ капитан?

– А вот когда я решу, тогда и пойдете. – заметно повысив голос ответил офицер.

Перекличка начиналась заново. До уставших призывников наконец начинало доходить, что тут они полностью зависят от старших по званию. И волей не волей придется слушаться людей с погонами и лычками. Так в молодых ребятах вырабатывали покорность, без которой невозможна армия.

Наконец, полпервого ночи нашу группу загнали в небольшую комнату, где нам предстояло спать. В комнате не было света. Какое-то подобие кроватей – деревянные ящики прямоугольной формы стояли в три ряда плотно друг другу. Никаких подушек, никаких матрацев и одеял, никакого постельного белья и прикроватных тумбочек. Вместо подушек такие же деревянные ящики в виде треугольной призмы. Нельзя выйти в туалет, нельзя умыться перед сном и почистить зубы. Я попытался как-нибудь приспособиться к этим жестким нарам, свернувшись калачиком и согревая руки теплым воздухом изо рта. Большинство окон в комнате было разбито, поэтому температура в помещении стояла такая же, как и на улице, т.е. еще холоднее, чем в спортивном зале днем. Одна надежда, что скоро мы своим дыханием хоть немного согреем помещение. Несколько ребят решилось снять обувь и едкий запах грязных носков, которые не менялись неделю, распространился на всю комнату.

– Фу, блядь! Вот воняет-то! – разнеслось по комнате. – Сволочи! За кого они нас считают? Мы что в тюрьме?!

– Кому это тут не спится?! – грозно прикрикнул офицер, который уже собирался закрыть дверь в комнату. – Еще одно слово и вся комната будет спать стоя! Всем отбой!

Входная дверь захлопнулась, послышался лязг ключа в замке и щелчок, комната погрузилась в кромешную тьму. Ветер запел свою песню, играя на осколках окон. Все, что нам осталось в этой комнате, – это темно-синее небо в окнах, звезды и черные контуры многоэтажек, за которыми, совсем рядом, находился и мой родной дом. В десяти минутах ходьбы от ОСП находятся сейчас мои родители и сестры. Почему-то мне представилось, что они сейчас все сидят и пьют горячий чай. Хоть кому-то сейчас на свете тепло! Наверное, всей семьей обсуждают мой призыв и, конечно, переживают за меня. Больше всех расстроена моя мама. Она так не хотела меня отпускать, так плакала! Я никогда еще не видел ее такой расстроенной! Я никогда не забуду эти глаза, полные горя и отчаянья! Когда я теперь снова увижу свою родню? Впереди еще целый год!

Закутавшись в мастерку от спортивного костюма, я попытался уснуть. Сделать это было не просто и не только из-за сильного холода. Солдат в помещении было много. И не всем хотелось спать. То тут, то там, был слышен шепот. О чем говорили – было не различить, но инстинктивно слух напрягался, и это мешало уснуть.

– Парни, вы что еще ненаговорились за день? Вам что хочется всю ночь стоя провести? Дайте поспать, уроды! – делали замечания таким болтунам. Но через несколько минут шептания возникали уже в другом углу.

Вскоре дверь в комнату открылась, и зашел наш офицер.

– Подъем! Не хотите спать, будете у меня всю ночь стоять! Подъем, я сказал!

– Товарищ майор, мы больше не будем! Ну, товарищ майор!

– Это мое последнее китайское предупреждение, – сжалился офицер – еще одно слово и пойдете на улицу территорию убирать!

Шептания постепенно прекратились и я уснул. Но сон был очень коротким, потому что уже в пять утра нас разбудил этот ненавистный офицер. На сборном пункте одновременно находились сотни призывников, а уборная комната на этаже была одна, рассчитанная максимум на десять человек. Чтобы каждый призывник мог хотя бы пять минут потратить на утренний туалет, приходилось очень рано устраивать подъем. Толкаясь и отпихиваясь, солдаты ютились у умывальников по десять-двенадцать человек, пытаясь хотя бы почистить зубы. После чего следовала очередная проверка, а затем спортзал, завтрак, новые купцы, коллективный поход на улицу в туалет и долгие беседы в ожидании, когда тебя заберут, наконец, в армию.

Так прошли еще одни сутки на ОСП. Еще один тяжелый день, постоянное чувство голода и недосыпание, крики офицеров и сержантов, жгучий холод и безуспешные попытки согреться. День тянулся бесконечно долго. Казалось, что никому нет дела до меня, никогда меня с пересыльного пункта не заберут.

За день в спортивный зал приходило много разных купцов в красивых армейских формах. Были коренастые и накаченные десантники в зеленой полевой форме и тельняшках, с краповыми беретами и множеством разных орденов и медалей на груди. Были матросы Черноморского флота. Высоченные бравые ребята в черных шинелях и бескозырках. Суровый взгляд, стройная осанка, четкие и уверенные движения, звонкий командирский голос – казалось, каждый новый военный был крупнее и красивее предыдущего. Толпа грязных и уставших оборванцев с восхищением смотрела на их форму и мечтала когда-нибудь выглядеть также. Я тоже хотел как можно скорее уехать с пересыльного, но никто из купцов не хотел брать меня в свою команду. Часть призывников убывала с пересыльного, но на их место привозили новых со всей области. К исходу вторых суток на ОСП я так и остался в команде номер восемьдесят.

Глава 3. Купцы

На третий день у нас сложилась уже своя небольшая компания таких же, как я, неприкаянных и никому не нужных призывников. Сходив на обед, мы продолжали ютиться на подоконнике.

– Когда же нас заберут уже в армию? – задавался Володя Прядкин вопросом, который нас всех также сильно волновал. – Не могу я уже больше здесь! Завтра будет неделя, как я тут мерзну!

– А почему тебя на выходные не отпустили домой?

– Потому что я из области, мне далеко до дома добираться.

– А где и кем ты хотел бы служить? – поддержал разговор Борисов.

– Ну не знаю. Вообще, я фельдшер, хочу в армии быть врачом, может быть в военном госпитале где-нибудь служить, набираться опыта.