Лёд одинокой пустыни. Не заменяй себя никем

– А как ваша сестра? Она захотела переехать с вами? – от любопытства спросил я.

– Эсен жила со мной в Дохе три года. Но пришло время ей вернуться на родину. Сейчас мы отвезём её в дом дяди, – с комом в горле вымучил лекарь.

Турция является фаворитом в выборе долгожданного, приходящего в грёзах отпуска у русских людей. Но за почти три прожитых десятка я приземлился на османскую землю впервые. Сразу же по прилете меня вмиг обдул и укутал чуть обжигающий воздух, и мы отправились в гости к семье Хафиза. Не успев снять туфли перед входом, я будто превратился в родного, которого семья лекаря без слащавой надрывной фальши стала называть сыном.

Широкий коридор особняка, увешанный восточными гобеленами и портретными фотографиями предков в рамках из ажурного сусального золота, протолкал нас к обеденному залу. Деревянный стол из лазурной эпоксидной смолы будто бы хрустел от переизбытка дымящихся оловянных тарелок на поверхности. Мутабаль из баклажанов и турецкий суп из чечевицы, луковый кебаб с гранатовым соусом и курица с финиками. Тётушка Акджан и её помощницы Памук и Гюлер ждали в гости будто бы всех пассажиров с рейса Доха – Стамбул. После затянувшейся трапезы я в первый раз увидел столь непривычную процедуру омовения рук. Обычно хозяйка предлагает одеколон и до, и после еды, но тётя Акджан решила избавить нас от жира только спустя несколько часов обеда, изнывающе переползающего в ранний ужин. Она неторопливо обошла весь стол с подносом, на котором стояли разноцветные стеклянные флаконы с лимонным соком, листьями лавра и розмарином внутри. Четыре часа прошли незаметно для всех присутствующих, кроме меня. Признаться, с раннего возраста я с затруднением выносил застолья и домашние посиделки с родственниками, друзьями или коллегами. Повторяющиеся в каждую встречу нелепо-смешные истории, монотонная болтовня о расширении НАТО и демографическом кризисе, бесчетное вскрытие сокровенных деталей о не до конца забытых бывших и непомерное хвастовство о проделанных путешествиях в банально-заезженных туристических местах – всё это не просто казалось мне трафаретным и скучным. Это утомляло надутого ухмыляющегося внутри меня сноба, склоняющегося поскорее отслоиться от приевшейся выветренной сроком годности компании. В мой первый вечер в Стамбуле всё вновь повторилось: мне снова вздумалось сбежать под руку со своим одиночеством, как вдруг кто-то на небе зажёг искрящиеся огни. Всю территорию особняка вместе с её обывателями и одним единственным гостем накрыло полупрозрачное просвечивающее одеяло турецкой звёздной ночи. После поглощения ореховой пахлавы со сливочным домашним мороженым мне выделили небольшую гостевую комнату с французским балконом, выходящим на сад с чёрными розами тётушки Акджан. Почти на всех её благоухающих распустившихся цветах я заметил завязанные жёлтые ленты, на которых были написаны её желания и мечты. Посреди спальни стояла высоченная кровать с толстым матрасом и пурпурным бархатным балдахином, изящно и фигурно свисающим на сатиновые подушки, которые пахли тувинским абрикосовым вареньем. Переодевшись, я открыл купленную в аэропорту бутылку красного сухого, чтобы испить её наедине с собой. В палитру нот из разбухшей ежевики, агавы и малины я опускал свой шершавый язык, подобно кисточке, плескающейся в разноцветных красках. Хафиз зашёл без стука, затворил дверь и утвердительно произнёс:

– Завтра мы грабим холдинг Озтюрг. Добрых снов.

Не оставив мне право ответа, лекарь покинул мои покои с мягкой и безмятежной гримасой. От обострившегося чувства непонимания мои руки выронили хрустальный бокал, разбившийся вдребезги, из которого выплеснулись капли темно-алого густого вина. Я спрыгнул с высокого ложа и в поисках лекаря побежал босиком по ледяному мрамору с коралловыми прожилками, похожими на выпученные кровяные сосуды. Но, к моему разочарованию, Хафиза, словно растворившегося в черной дыре, не было ни в читальне, ни в хаммаме, ни в другой части его же дома.

Вопросы, по масштабу напоминающие планеты, крутились вокруг ядра моего пламенеющего мозга. В мыслях моё «я» было и дирижёром, и дегустатором травки в Амстердаме, и ловцом жемчуга, и даже смотрителем панд, но вором я не представлял себя никогда. От перегрузки жёсткого диска я отключился, как уставший многолетний компьютер моей университетской преподавательницы по геополитике со свисающей пористой кожей и белым налётом в уголках губ.

Утром с леностью и кокетством меня разбудил аромат сада тётушки Акджан. Развевающиеся от лёгкого турецкого ветра атласные шторы ласкали ещё не проснувшееся лицо. Пробудившись, меня будто одолела неприступная студенческая тряска перед экзаменом. Такое забытое чувство моему отчаянному началу было приятно испытать вновь. Ностальгический мазохизм. Вроде и ненависть по былому состоянию усиленно и навязчиво раздражала память, но что-то похожее на первую трагическую любовь мне мечталось испытать снова.

Я боялся ограбления, будто это был самый значимый экзамен в жизни. Я осознавал, что шанса пересдачи не представится, поэтому придется всё выполнить с первого раза и на твёрдое, безапелляционное «отлично». Императорская решительность будто проникла в каждую часть моего немускулистого тела, чтобы сподвигнуть меня перейти Рубикон. Тогда я вспомнил фразу своего арабского соседа Афзала: «Легче остановить локомотив, чем кровь славянина».

За завтраком в саду среди чёрных роз и лиловых гортензий стояла округлая деревянная беседка с железными вставками. Я предложил хозяйке дома приготовить мой фирменный карак-чай. Каждое утро в Дохе я варил его с нескончаемым множеством пряных специй и топлёным тающим молоком. Но взбунтовавшееся гостеприимство тётушки Акджан, изрядно негодуя, ответило «нет».

Ей не доставало детей в доме, и вся её радость была будто сконцентрирована на Хафизе и Эсен, неуважительно не спустившихся к завтраку.

– Хафиз уехал в 6 утра. Он просил передать вам, Павел, быть готовым к двум часам дня, – сказала тётя Акджан.

– А Эсен разве не завтракает? – поинтересовалось моё мужское нутро.

– К сожалению, приходится, – произнёс недовольный голос сзади меня.

В шелковом халате цвета Мексиканского залива с кружевными оборками стояла статная цыганка, напоминающая то ли Эсмеральду, то ли Кармен – то ли чистокровную, то ли приемную. Раскрепощенная непокорность, граничащая с молящим призывом воли, выскакивала наружу и в словах, и в движениях. Однако при всей её сложности она не рождала столько неразгаданных ребусов и вопросов, сколько при очевидной обволакивающей простоте создавал её брат. «Приспешница дьявола» со взглядом «от самого страстного восторга до величавого целомудрия». Жизнь не учила меня бояться таких женщин, но почему-то я всё же предпочитал обходить их стороной.

– Дочка, как ты посмела так одеться к завтраку? У нас же гость, – возмутилась пожилая тётя.

– И тебе доброе утро, душа моя, – искренне, но с иронией ответила Эсен.

Весь час завтрака прошёл в задумчивости о деле, которое мне предстояло. Всё это напоминало комедию: сибирский парень, живущий в Катаре, полетел в Стамбул с незнакомым человеком, чтобы ограбить чью-то компанию. Мир абсурда в кипящем сознании нарушало только жужжание тётушки. Пока на фоне моих дум звучали повторяющиеся истории про её подружек и их мужей, мне резко захотелось отказаться брать на русскую душу такой грех, и я решился поговорить с Хафизом. Смирение, которое всегда имелось в непозволительном избытке, удержало намерение, заставив дождаться моего нового друга.

Ровно в два часа дня мой потёртый собранный чемодан с неотклеенными стикерами аэропорта спустили вниз. Я был точь-в-точь, как он: побывавший в разных уголках мира, чуточку уставший, треснутый и брошенный без надобности на пол до следующего использования, тот самый чемодан, который мешает прохожим идти вперёд, тормозя ускоренный шаг, тот преданный запыленный в чулане товарищ, готовый мерзнуть ради того, чтобы ты отправился туда, куда так долго мечтал.

Помощница Гюлер подала мне стакан клубничного шербета, пока я ждал лекаря. Спустя пару минут Хафиз приехал в голубом костюме на жёлтом кабриолете оттенка зубовидной кукурузы. Попрощавшись со всеми, мы вышли за порог, и тётя Акджан принялась согласно традиции поливать водой из прозрачного сосуда каменистую тропинку нам вслед. На несколько долей секунды я даже вспомнил, как в Кызыле для мамы было привычным и даже обыденным перекрестить меня на дорожку, что, впрочем, бывало не очень часто.

– Не слишком ли ярко для ограбления? – спросил я, усевшись в бордовое кресло машины.

– Ты даже не планируешь узнавать, почему я захотел украсть внушительную сумму у одной светской семьи, обросшей наростами сплетен в Стамбуле?

Изрядно привыкнув нарушать принцип предсказуемости, я с неосязаемой твёрдостью ответил «нет». И теперь ни выхода из машины, ни из ситуации не было.

– Я даже лимонад или жвачки в кызыльском ларьке никогда не пытался воровать, а тут целый холдинг. Немного страшно, но предпочтительнее утомительной скуки от затянувшейся дипломатической рутины, – спустя пару минут молчания сказал я.

– Сегодня мы заберём десять миллионов лир. Повеселимся, русский, – игривым тоном произнёс он.

Откинув крышу кабриолета, Хафиз протянул свои восковидные пальцы к магнитоле и включил «Englishman In New York»[4]. Когда я приехал учиться в Москву, Стинг безжалостно влюбил в себя двадцатилетние сибирские уши, требующие именно эту композицию в головоломные столичные дни. Что в Тыве, что в Дохе, что в других городах и странах я всегда был инопланетным, неопознанным и даже пугающим существом. Никто не мог понять меня, да, наверное, и не усердно старался. Но что говорить о других, если мне самому не была дана ни от Высшей субстанции, ни от дурного сочетания родительских генов эта способность. В зеркале я всегда видел стохастического незнакомца, поступки которого были такими же неожиданными, как выпавший в покере стрит-флеш. Кому-то его появление приносило свирепую радость, а кто-то с приходом этого самозабвенного создания проигрывал всё и сразу. Исключительный человек в исключительном месте в исключительных обстоятельствах. Исключительно так оказывалось всегда.

«I’m an alien, I’m a legal alien», – подпевала стамбульская молодёжь двум скрипучим голосам из машины. От могущества взорвавшихся децибелов кабриолет начал танцевать под фальшивое подражание «Хору Турецкого». Отвлечь от наслаждения апрельским ветром и любимой музыкой меня смог только навязчивый запах тюльпанов.

– Ты чувствуешь этот аромат? – удивленно поинтересовался я у Хафиза.

– Посмотри назад, невнимательный, ну или по сторонам, – ответил лекарь, саркастично подвинув правый уголок рта.

В жёлтом кабриолете лежали только раскрывшиеся белые тюльпаны, напоминавшие искалеченных балерин на хрупких тоненьких ножках. Вдоль шоссе были высажены их живые братья и сестры с радужными бутонами и выпрямившимися махровыми лепестками. Каждый апрель жители и туристы Стамбула сполна напивались этим цветочным коктейлем из весны, ведь душистый фестиваль раскрывающихся тюльпанов обычно длился в Турции почти целый месяц, вплоть до последнего дня нисана[5].

Опьянев от циркулирующих по городу ароматных нот, я не уследил за сменяющимися калейдоскопическими картинками. Когда мы прибыли в неизвестное мне место, райское цветочное полотно с насыщенными мазками резко сменилось тусклым, будто пожелтевшим от старости снимком глухой и безлюдной местности. Ржавое здание посреди разреженной полыни не сочеталось с тяжелым люксом холёного мусульманина в начищенных туфлях цвета какао. Войдя внутрь, всё тюльпанное послевкусие перебил удушливый запах плесени. Передо мной стояли – раз, два, семь – десять человек. Хафиз стремительно подошёл к ним, оторвавшись от неопытного русского новичка в моем лице.

– Ты стал последним, двенадцатым, Павел, – произнёс лекарь.

Зависнувшая тишина более не срабатывала. Я не мог удержать ту лавину абсурда, которая с моего же согласия обрушилась на меня. Всё это напоминало хороший кинематограф: приключенческий детектив или комедию, а может, даже и фильм ужасов с трагически обречённым финалом.

– Это, наверное, розыгрыш моих русских коллег. Да, да. Стоп! Снято! – в истерическом неверии крикнул мой внутренний страх.

– Режиссёр здесь я. Но так и быть, когда мы снимем со счёта Озтюргов десять миллионов лир, я разрешу тебе повторить это. А теперь укажи рукой на напарника, с которым будешь работать, – с грубой лёгкостью сказал Хафиз.

В последний раз я испытывал что-то подобное в шестом классе, когда в зоомагазине не мог выбрать между длиннохвостой шиншиллой и упитанным волнистым попугаем. Я стал смотреть. Сдержанный мужчина лет шестидесяти, хмурившийся настолько, что две чёрные брови сливались воедино, как в страстном танго, толстый юнец, жующий жвачку, высокий турок с аристократическими замашками и в терракотовом шарфе, недокормленный азиат в тельняшке, блондин с дредами и египетским профилем, мужчина астенического телосложения в гавайской рубашке и шортах с морскими черепашками, три похожих друг на друга темноволосых бандита с глазами отряда хищных и парень славянской внешности, впоследствии оказавшийся чистокровным болгарином. Этот разношёрстный контингент во главе с лекарем загнал в угол укоренившегося во мне Холмса, заставив выйти на бис внутреннего Герасима. Я тонул в собственном молчании, пока голос Хафиза не бросил утопающему спасательный звук.