Миллион для Коломбины

– Как ты, Наденька? – Женщины обняли ее. – Ты чего не заходишь к нам?

– Рядом с больницей кафе есть, могла бы туда заглянуть после трех, я там всегда кофе пью.

– Обязательно зайду, теть Оль. И к вам тоже. Просто как-то… настроения не было.

– Да какое уж там настроение?! Но просто посидеть, поговорить. Может, помощь какая нужна? Деньгами-то мы вряд ли смогли бы помочь, но кое-что из погреба точно бы дали. Закрутки разные, варенье. Картошка, правда, уже закончилась, июль все-таки… И так до мая дотянули.

– А кто эти люди?

– Не знаю… Какие-то знакомые, наверное.

– Да вон, смотри, зашла только что, местная алкашка, ее Наташей зовут. Ты смотри, чтобы она не украла ничего в доме. Накормить – накорми, а потом постарайся выпроводить.

– Да, конечно, накормлю… Ладно, мне надо идти на кухню. А вы присаживайтесь. Вон, два места свободных на той стороне стола, сейчас щи принесу.

За окном уже смеркалось, в гостиной зажгли свет. А Семена Михайловича все не было.

«Обманул, гад».

Что же это получается? Что он просто заплатил ей деньги за подвеску? Интересно, и сколько же она стоит в таком случае? А может, те белые прозрачные камни, что окружали рубин, были брильянтами? Или рубин стоящий…

Но не успела она подумать об этом, как увидела его. Своего будущего мужа. В черном костюме и темно-синей рубашке с расстегнутым воротом. Волосы его седые с черными прядями аккуратно зачесаны назад. Ни с кем не здороваясь, он присел на самом краю стола и как будто бы не замечал Надю.

Она сама решила к нему подойти.

– Спасибо, что пришли.

– Как же я мог, Наденька, не прийти, когда мы с тобой уже обо всем договорились? Я вижу, что ты сделала все правильно, стол хороший накрыла. Вот только народу что-то больно много. Кто все эти люди?

– Не знаю… Какие-то знакомые, соседи, коллеги…

– Понятно. Знакомые знакомых. Ладно, пусть уж себе поедят.

И вдруг он встал и постучал вилкой по рюмке, призывая всех сделать паузу и выслушать его:

– Друзья мои… Мы все собрались здесь для того, чтобы помянуть прекрасную и добрую женщину, Антонину…

Да, может, он говорил и какие-то дежурные для этого случая слова, но Надя все равно была благодарна ему за это. Он единственный, кто вообще так много и хорошо говорил про ее мать, и это при том, что они с ней наверняка не были знакомы.

Рядом с Надей присела за стол Наташа, «алкашка». Она вообще не слушала Семена Михайловича, взяла ложку и принялась накладывать себе кутьи. Седая, одетая в мятый мужской спортивный костюм, дурно пахнущая, она сидела и ела, не обращая ни на кого внимания. Какая голодная, подумала Надя.

– …сегодня непростой день. Да, конечно, Тоня покинула нас, и это очень грустно, нам всем будет ее очень не хватать, но пусть там, – Семен Михайлович задрал голову к потолку, к люстре в виде прозрачного горящего цветка, – где она сейчас находится и откуда наблюдает за нами, ей будет спокойно за свою дочь. Потому что пусть это и не очень кстати, но все мы живые люди…

Он говорил так много, что люди уже порядком утомились, слушая его, и кое-кто снова взялся за ложку или вилку, чтобы продолжить свой обед.

– …и Наденька согласилась выйти за меня замуж. Вот, собственно, это и все, что я собирался вам сообщить. А посему, если здесь находятся те, кому моя будущая жена задолжала…

Надя почувствовала, что лицо ее горит, словно его посыпали перцем! Какой стыд!

– …то пусть они будут спокойны – все долги нами будут возвращены.

Как это ни странно, но именно последняя фраза вызвала реакцию собравшихся. Люди начали перешептываться, хотя именно в этот момент за столом и не было всех тех, кому Надя задолжала.

– Что это за придурок? – спросил сидящий по левую руку от нее молодой человек с карими глазами и светлыми волосами. – Он что, сбежал из психушки?

Надя закрыла глаза и ничего ему не ответила. Пусть думает что хочет.

– Если желаете, я его выпровожу, – предложил он веселым голосом. – Бомжиха какая-то сидит рядом с вами… Гоните их в шею!

И стоило ему это произнести, как Наташа, это полупьяное чудовище в спортивном костюме, вдруг схватилась за горло, глаза ее расширились, словно она увидела перед собой кого-то страшнее себя, потом захрипела и повалилась на соседний стул, а оттуда сползла уже на пол. Кто-то за столом закричал, люди начали вскакивать со своих мест…

– Так, спокойно, без паники… Человеку плохо стало, – с видом хозяина дома или, во всяком случае, человека, который в силах взять ситуацию под свой контроль, вскричал скупщик Липкин. – Выпила лишнего, делов-то!

– «Скорую» надо вызвать, «Скорую»!

– Господи, ужас-то какой!

– У нее было такое лицо, словно ее отравили!

– Да чем отравили-то? Мы же здесь все пили эту водку…

– А она точно водку пила, не вино?

– Она со всего стола брала рюмки с остатками водки и допивала. Вы же все это видели!

– Вам кто-нибудь говорил, что вы очень красивая?

Надя резко повернулась. Похоже, это он сам, этот красавчик-блондин, сбежал из психушки. Нашел время для комплиментов!

Она вдруг поняла, что сделала огромную ошибку, решив устроить эти пышные поминки. И с последним золотом рассталась, и Семену Михайловичу пообещала замуж за него выйти, и все это ради чего? Ради того, чтобы накормить на сорок дней толпу практически незнакомых ей людей?

– Послушайте, вы вообще соображаете, что говорите? – зашипела она на него. – Лучше бы «Скорую» вызвали.

– Да здесь полиция нужна! – воскликнула соседка Лариса Петровна, и Надя заметила, как улыбка исчезла с лица соседа.

– Ее отравили!

– А вы откуда знаете? – спросил кто-то из столпившихся вокруг бесчувственной Наташи.

– Кино смотрю много. Там всегда вот так берутся за горло, когда яд… Большого ума не надо.

Между тем Надин жених разговаривал по телефону, скорее всего общался с кем-то со станции скорой помощи.

– …на поминки… женщина перебрала, схватилась за горло и упала… без сознания. Нет, я не знаю ее имени и не знаю, сколько ей лет, приезжайте уже!

– У вас глаза очень красивые и ресницы длинные… Так и хочется их поцеловать…

Надя посмотрела на молодого человека, который всем своим поведением выказывал полное неуважение к тому, что вообще происходило в этом доме, и покрутила пальцем у своего виска.

– Думаю, что помимо полиции и «Скорой помощи» надо бы вызвать еще и карету для оказания острой психиатрической помощи! – шепотом крикнула она, да так, что засаднило в горле.

– Послушайте. – Молодой человек зашептал ей в ухо, и теперь его тон был совершенно другим. – Вас ведь зовут Надя? Надежда Сурина? Я ничего не напутал?

– Нет, ничего… – Она попыталась отпрянуть от него, потому что не знала, чего еще, кроме неуместных комплиментов, можно ждать от этого совершенно незнакомого ей типа. – Я понимаю, вы знали мою маму и пришли помянуть ее, вероятно, вам кто-то сказал об этом, может быть, даже кто-то из больницы, где она так долго лежала… Но ваше поведение…

Между тем в гостиной стало очень тихо, да так тихо, что, возможно, кто-то из присутствующих, а их было человек пятнадцать, мог услышать их разговор.

– Наденька! – Семен Михайлович неестественно высоким голосом оборвал свою невесту, пытаясь привлечь ее внимание. – Эта женщина-то умерла!

Надя отпрянула от своего соседа, вскочила с места, только сейчас начиная осознавать, что смерть произошла в ее квартире и что теперь она будет как бы отвечать за это. Слова о том, что женщину отравили, не могли остаться незамеченными, как бы ее сосед ни пытался ее отвлечь.

Вот сейчас самое время было Семену Михайловичу продемонстрировать свое отношение к Наде, проявить заботу, взять все хлопоты на себя.

И только она подумала об этом, как увидела его уже рядом с собой. Он, крепко пахнущий одеколоном, склонился над ней и сказал четко и не тихо и не громко, но так, чтобы слышали все:

– Ни о чем не беспокойся, я сам буду разговаривать и с врачом, и с полицией… Запомни – ты ни в чем не виновата. Эта особа могла с самого утра упиться жидкими резиновыми перчатками…

– Чем-чем?

– Такой китайский латекс… Да это и не важно! Ты же видишь, все мы живы и здоровы, и только эта женщина умерла. Ты же не покупала паленую водку?

– Нет, что вы!

Она заметила, что он, воспользовавшись ситуацией, обращался к ней уже на «ты».

– Словом, оставайся на месте и ни о чем не беспокойся. Скорее всего, никого отсюда не выпустят, если действительно предположат отравление. Возьмут еду на экспертизу. Повторяю, ни о чем не переживай. Я все разговоры возьму на себя.

И вдруг он, как-то неуклюже клюнув ее в щеку, как носатый черный ворон, резко повернулся на каблуках и быстрым и решительным шагом направился к двери.

– Если придет полиция, мне конец, – услышала Надя знакомый голос.

– Да что вообще происходит? И какое мне дело до вас и полиции?!

– Я ухожу, но вернусь. Вот когда все поутихнет, тогда и вернусь. И не вздумайте оставлять этого старикана у себя, понятно? Паук!

Она ошарашенно смотрела на своего соседа. Он тоже, похоже, разволновался, и на его бледных щеках проступили розовые пятна.

– Если что, меня зовут Григорий.

С этими словами он поднялся (высокий, статный, молодой! – ну полная противоположность внезапно появившемуся в ее жизни жениху) и, подмигнув ей (или ей это показалось), покинул гостиную. Надя, которую колотило от всего, что происходило вокруг нее и с ней самой, стуча зубами заставила себя повернуться в ту сторону, где лежало невидимое ей тело мертвой старухи-бомжихи (она свалилась куда-то под стол), и поняла, что совсем не готова встречаться ни с работниками «Скорой помощи», ни тем более с полицией. Если Наташу действительно отравили, то ее, Надю, обязательно будут допрашивать, где она покупала алкоголь, продукты, непременно начнут расспрашивать, откуда у нее, человека с такими официальными (и неофициальными) долгами, появились деньги на поминки. Будут опрашивать всех тех, кто находится в ее квартире сейчас и кто был до этого, потому что яд мог подсыпать или подлить кто угодно. Вот только кого хотели отравить? Уж точно не Наташу. Кому она нужна? К тому же люди же видели, как она допивала из всех рюмок, что стояли на столе. Последняя рюмка, судя по всему, находилась неподалеку от того места, где лежали приборы самой Нади. Но ее рюмка с водкой стояла нетронутой.

Некоторые гости, если их так можно было назвать, вернулись на свои места и, поглядывая на дверь, доедали закуски и остывшее «горячее». Это больше всего поразило Надю. Две женщины неопределенного возраста, которых она видела первый раз, спокойно уплетали салат, селедку… Лариса Петровна смотрела на них с таким же недоумением.

– Женщины, вы уж извините, что я вас отвлекаю, но вы… того… не боитесь? А вдруг еда отравлена? – наконец не выдержала она и бросила на Надю виноватый взгляд – взгляд предательницы.

– Вообще-то я тоже так считаю, – неожиданно для нее поддержала Надя. Понятно же, что отравитель не имеет ничего общего с хозяйкой.

– Да эта Наташка чего только не пьет! – отмахнулась одна из женщин, продолжая работать вилкой. – Пить уж точно нельзя, яд может быть исключительно в водке.

Каких только людей не бывает!

На мгновение Надя почувствовала себя героиней какой-то жуткой черной комедии, дурацкого фарса. Вот только смеяться почему-то не хотелось. Ну как, как такое могло случиться, что в столь печальный для нее день, когда ей и без того было тяжело, в ее доме умер человек?

«Если придет полиция, мне конец», – вдруг вспомнила она слова симпатичного блондина. И кто этот человек? Зачем он приходил? Все ну очень странно и жутко!

Но даже не смерть Наташи или поведение незнакомого ей молодого человека тяготили ее, а то объявление, что сделал Липкин в присутствии большого количества людей. Что они теперь о ней подумают? Только одно – она продалась ему. За деньги. Она, молодая девушка, согласилась выйти замуж за старика. История не нова. Быть может, не стоило все же объявлять о помолвке, да еще и в такой день? Могли бы по-тихому расписаться, да и все! Она понимала, что старик сделал это специально, чтобы у нее уже не было обратного хода. Чтобы она уже не смогла отказаться от своего обещания.

Представила себе маму, живую, здоровую, в момент, когда она узнала бы о том, за кого ее любимая и единственная дочка собирается выйти замуж, – вряд ли она бы порадовалась за нее. Скорее всего, заплакала бы. Вот и Надя тоже заплакала. Она вдруг поняла, что попала в зависимость от этого человека. И что она его совсем не знает. Да, он наобещал ей золотые горы, но что ее ждет на самом деле, кто может знать? Да не станет она искать и расспрашивать друзей и родных его покойной жены, чтобы выяснить, каким он был мужем. Глупости все это. И вообще все – ужасная глупость, сотворенная от отчаяния.

Девушка спрятала лицо в ладонях и заплакала уже по-настоящему. «И не вздумайте оставлять этого старикана у себя, понятно? Паук!»

Его звали Григорием, этого парня. Надо же, как точно он охарактеризовал Семена Михайловича! Он на самом деле похож на паука. А паук, как известно, затягивает жертву в свою паутину и убивает ее, высасывает из нее жизнь. Вот и из Нади тоже высосет всю ее молодость и красоту.

Полиция и врач «Скорой помощи» появились почти одновременно, и главной фигурой, которая все им объясняла, был ее «паук». Она попыталась увидеть его со стороны. Как ни странно, он производил впечатление умного и ответственного человека, у него была правильная и грамотная речь, возможно, он начитан и вообще много знает. Ну и взрослый, конечно. Чувствуется, что он сам многое пережил и знает, как вести себя в той или иной ситуации. Он расположил к себе всех, кого занимал теперь вопрос смерти всем хорошо известной старухи-бомжихи. Надя сидела на своем месте, боясь пошевелиться. Ей казалось, что если к ней сейчас подойдут и начнут задавать вопросы, то она просто потеряет сознание и так же, как и несчастная Наташа, свалится под стол. Ну не готова она была ко всему этому ужасу!

Приехал эксперт, пожилой мужчина с копной седых волос, принялся рассматривать то ужасное, ради чего все и прибыли. Надя по-прежнему не видела покойницу. И не хотела на нее смотреть.

– Похоже на отравление. – Фраза, подброшенная в воздух экспертом, ударила Надю по голове. Значит, яд. – Все покажет вскрытие.

Понятное дело.

Все то, что происходило после, она почти не помнила. Это был какой-то ад. Она физически не могла воспринять допрос, мелькание незнакомых лиц, тошнотворный запах пищи вперемежку с табачной вонью. Все мужчины, находящиеся в квартире, курили и давили свои окурки в тарелках с остатками еды. Смотрелось все мерзко, отвратительно. Словно им позволено было по штату превратиться в настоящих свиней.

Следователь с ее помощью пытался составить список всех тех, кто успел побывать на этом поминальном обеде.

– Вы хотите сказать, что не знаете тех людей, что приходили к вам?

– Некоторых знаю, конечно, но многих – нет.

– Ваша мама была человеком общительным?

– Я не сказала бы. Но она работала среди людей, в больших коллективах, возможно, ее там хорошо знали, думаю ценили, поэтому и пришли. Многие из них были и на девять дней. А вот на кладбище людей было мало. Возможно, потому, что шел дождь.

Господи, поскорее бы закончился этот день!

И он закончился. Тело Наташи унесли. Эксперты, упаковав в свои пакетики все, что их интересовало в плане еды и питья, позволили ей наконец прибраться. И Надя, распахнув все окна и впустив свежий воздух, принялась с каким-то остервенением уносить грязную посуду на кухню, все мыть, убирать, раскладывать по контейнерам, запихивать в холодильник. Оставшиеся пироги нарезала на куски и, завернув в пакеты, раздавала людям (их всех отпускали по домам!). И проделывая все это, спрашивала себя, как же это могло произойти, что ей никто, ни один человек ничего не сказал о том, что отравлена могла быть все-таки еда. Те же пироги… Или она просто сходит с ума? Как может быть отравлена еда, когда все, за исключением Наташи, живы и здоровы?

Как-то легкомысленно проводилось следствие, да и вопросы задавались глупые, дежурные. Надя подумала еще тогда, что, умри другой человек, не Наташа, и вопросы были бы другие, и как-то посерьезнее бы все происходило. Да и людей вряд ли так быстро бы отпустили.

Но самым чудовищным и циничным она считала тот факт, что после смерти старушки никто ни разу не вспомнил ту, помянуть которую они приходили. Но пришли же, и кто эти люди? Она маялась, не в силах все это, весь этот бред, осознать.

Ответ на свой вопрос она получила совершенно неожиданно.

Когда за последним посетителем закрылась дверь и Надя осталась в квартире только со своим женихом, он, выпив полную рюмку водки, – бутылку он откупорил собственноручно, – сказал, как сплюнул: