Сколько живут донжуаны
- -
- 100%
- +
Он был так красив, так хорошо одет и так вкусно пах не то лимоном, не то апельсином, что она возбуждалась от одной мысли, что находится с ним в одной комнате, что имеет возможность видеть его, ощущать на своей руке его руку.
Однокурсницы смотрели на нее с завистью, и Таня, ловя их нехорошие злые взгляды, лишь улыбалась. Вот тогда в ней просыпалась обыкновенная деревенская девчонка, выросшая без отца и научившаяся сама себя защищать. Мысленно она уже много раз лупила этих злых московских девок, хотя знала, чувствовала, что близка к тому, чтобы сделать это в реальности. Знала, что поначалу они, холеные девочки из благополучных и богатых семей, подсмеивались над ее простой, немодной одеждой, над ее тонкими длинными ногами, болтающимися в старых сапожках с широкими голенищами, над ее носом, который краснел от холода, – она первое время, как покинула дом, постоянно мерзла. Смеялись над ее пуховым платком из козьей шерсти, в который она куталась, занимаясь вечерами в классе, который позже за ней закрепил навсегда Светлов. Но шло время, Игорь Николаевич сам ходил с ней в магазин, покупал джинсы, свитера, шубу, шапку, новые замшевые сапожки.
«Ты спишь с ним, Туманова?» «Расскажи, что ты ему такое делаешь, что он возится с тобой?» «Ты, случаем, не беременна от него, Туманова?» «Дура ты, Туманова, да у него таких, как ты, знаешь, сколько?!» Однокурсницы ненавидели ее, и Светлов это понимал. «Не обращай на них внимания. Главное – береги руки». Возможно, этой фразой он хотел ее предупредить, что девчонки могут ей как-то навредить, поранить ее руки? Но она и без того их берегла, понимала, что ее руки – это то, что больше всего ценит Светлов, что случись что с руками, она станет ему безразлична.
До вчерашнего дня он не прикасался к ней, разве что к ее рукам, которыми восхищался, и подчас она видела, как его взгляд следует за движениями ее рук, и брови его при этом взлетали вверх, как если бы он видел настоящее чудо. Она же, когда он трогал ее пальцы или локти, желала, чтобы он прикоснулся к ее лицу, плечам. И когда случалось в повседневной жизни, что он приобнимал ее за талию, когда они, к примеру, вместе входили в гудящий от рассаживающейся публики зал консерватории перед концертом, кожа ее реагировала, поднимая волоски, даже макушка оживала, словно от легкой мышиной перебежки по волосам. Или же в магазине он помогал ей примеривать шубу, прикасаясь к ней, застегивая на ней крупные сверкающие пуговицы кофейного цвета. Он тогда стоял совсем близко к ней, и она ощущала его теплое дыхание и закрывала глаза, пытаясь представить себе, что испытает, если он вдруг ее поцелует. Наверное, тогда она умрет. От счастья. Все было так невинно, и вместе с тем сколько в этой телесной недосказанности было острого наслаждения! Она могла бы прожить так долгие годы, питаясь этой отпускаемой скромными дозами нежностью любимого мужчины.
Вчера же они оба перешагнули огненную планку дозволенного или недозволенного. Сорвали ее, потеряв головы. Да, точно, кто-то выключил мозги, как выключают электричество в домах. Раз – и стало темно…
– Покажите мне, пожалуйста, вот это платье, я хочу примерить, – сказала она уверенно, даже не глядя в лицо продавщицы, затянутой в зеленое узкое платье рыбины с холодными, сверкающими насмешливыми искрами глазами.
В кабинке она разделась, с трудом надела на себя прозрачное, в кружевах и с пышной многослойной юбкой платье, подняла волосы, сколов их шпилькой.
Из глубины зеркала на нее глядела худенькая светловолосая девочка с большими зелеными глазами, черными бровями и маленьким ртом. В большом вырезе платья неожиданно наметились две выпуклости, что придавало ее, в сущности, подростковому облику некую зарождающуюся женственность. Выросшая грудь, на которую Таня прежде не обращала внимания, вызвала у нее самой улыбку. Она вспомнила мамины слова: «И откуда ж что берется?»
Платье было – глаз не оторвать.
– Восемьдесят две тысячи четыреста, – заглянув к Тане в кабинку, проинформировала зеленая рыба, полоснув ледяным взглядом по фигурке посетительницы.
Таня улыбнулась ей в ответ. И тут, где-то совсем рядом, она услышала стон, женский, глубокий. Таня вышла из своей кабинки и прислушалась.
– Там кто-то есть, – сказала она продавщице, кивая на соседнюю кабинку.
– Да, есть, ну и что?
– Кому-то плохо!
– Да она там уже полчаса примеряет, никак платье на себя не натянет… – фыркнула рыбина.
– Такой большой салон, и вы одна, да еще и такая противная? И как это вас вообще взяли на работу? – удивилась Таня и бросилась к кабинке, распахнула шторку и увидела сидящую на пуфе просто огромную беременную женщину. Потная, с растрепанной прической, она держала в руках комок кружев, который, видимо, когда-то был платьем.
– Дура, ты чего делаешь? – Продавщица, взвизгнув, бросилась к посетительнице и вырвала у нее из рук платье. Под ногами у женщины натекла лужа.
– Это ты дура! – возмутилась Таня, бросилась в кабинку, быстро сняла с себя платье и переоделась. Она откуда-то уже точно знала, что нужно делать. И уж, конечно, не в свадебном платье стоимостью почти в сто тысяч. – Вызывай «Скорую», да побыстрее! Она же рожает!
– А чего приперлась за платьем? – Огрызнувшись, продавщица взяла в руки телефон. – Сидела бы дома, раз на сносях.
– Вот пристрелила бы тебя, честное слово! – Таня принесла еще один пуф, вместила его рядом с тем, на котором сидела женщина, села на него, обняла роженицу. – Успокойтесь и не обращайте внимания на эту припадочную. Не понимаю, как вообще такие устраиваются на работу? Крокодил!
Все произошло так неожиданно, что, войдя в салон с одним настроением, Таня сразу же словно отрезвела, пришла в себя и теперь сидела, обнимая испуганную беременную женщину, и думала только о том, чтобы та не родила здесь, в этом салоне, чтоб у нее нормально приняли роды, и ребенок, родившись, сразу попал в руки к докторам.
Но «Скорой» долго не было, роженица стонала, держась за живот, и от нее кисло пахло потом и еще чем-то странным, непонятным, и Тане было страшно.
– У меня свадьба через неделю, – доверительно говорила женщина, уложив свою голову на плечо Тани. – Мне рожать еще рано. Вот, пришла примерить платье. Здесь до этого работала одна девушка, очень милая, она показывала мне платья специально для беременных невест, вернее, сказала, что у них есть мастер, которая может подкорректировать платье, вставить кусок парчи в корсет, к примеру… А эта… Она хозяйка этого салона, у нее отвратительный характер, она всех продавщиц разогнала и осталась одна, это мне та, другая рассказала…
– А что же вы пришли в этот салон?
– Я здесь рядом живу. Так растолстела, что скоро разучусь ходить…
Так, отвлекая роженицу, Таня дождалась, пока приедет «Скорая помощь». Она решила проводить Лиду, так звали женщину, до больницы, куда вскоре уже должен был приехать ее муж.
Какое-то нехорошее чувство охватило ее уже в машине, когда она держала Лиду за руку. Внутренний холод вызвал озноб. Так бывает, когда начинается грипп. Но не было ни насморка, ни боли в горле. Но как-то уж совсем нехорошо стало на душе, причем совершенно беспричинно. Что это, предчувствие беды?
Она замотала головой, прогоняя нехорошие мысли.
5. Рита. 11 января 2018 г.
– Сережа? Я пришла!
Рита, открыв дверь своими ключами, вошла в квартиру, где было тепло, и замерла, прислушиваясь к звукам. Муж должен быть дома. Ну да, вот и его сапоги. Уже чистые. Сергей всегда, придя домой, протирает их и ставит аккуратно на свое место справа возле обувной полочки. Он очень аккуратный, любит во всем порядок и чистоту. Он вообще очень хороший. А еще умный и внимательный. Потому надо бы сейчас сделать такое лицо, чтобы он ни о чем не догадался, не понял, что она переживает так, что вот уже несколько дней совсем не спит. Что иногда ей кажется, что ее жизнь уже закончилась.
Сергей вышел ей навстречу, обнял ее.
– Как от тебя хорошо пахнет морозом, – сказал он, проводя ладонью по ее лицу и волосам, в которых растаяли снежинки. – Кажется, пошел снег? Да?
– Да, но он быстро тает.
Рита переобулась, и Сергей сразу же принес тряпочку и принялся протирать ее сапоги. Глядя на него сверху вниз, на его спину, обтянутую тонким свитером, ей захотелось его обнять, прижаться к нему и все ему рассказать. Но она не имела права портить и его жизнь.
Она переоделась в спальне, надела домашние штаны, кофту.
– Ну что, будем ужинать?
Сергей в ожидании жены сидел на кухне с ноутбуком, смотрел футбольный матч.
– Конечно, будем! Я картошку сварил, селедку почистил.
Когда в издательстве, где она работала, ей приходилось слышать, как ее коллеги по работе начинают хаять мужчин, когда рассказывают о них какие-то ужасные вещи, да еще и обобщают, мол, все мужики такие-разэтакие, то ей всегда хотелось остановить их и рассказать о том, что ее муж вовсе не такой, что он вообще не вписывается в те формулы и жизненные принципы мужчин, которые, по их словам, отравляют существование женщин. Ее Сергей – замечательный. Умный, добрый, красивый, хорошо зарабатывает, не эгоист, преданный. Хотя она слышала, конечно, и такие истории, когда такие вот замечательные мужья могут иметь не одну, а еще вторую, параллельную семью и что именно эти их прекрасные человеческие качества и не позволяют им оставить, к примеру, случайно забеременевшую от них женщину.
Коллектив был женский, разговоры велись постоянно, и время от времени, слушая очередную женскую историю, Рита спрашивала себя, а как бы она повела себя, как бы отреагировала, если бы узнала, что у Сережи есть любовница? Вряд ли сидела бы спокойно, не принимая участие в разговорах, а выложила бы сгоряча и свою историю, а потом лихо примкнула бы к рядам обманутых женщин, соглашаясь с тем, что «все мужики одинаковые».
Но пока она ничего не знала (да и не хотела знать), пока она жила в любви и не ведала разочарования, ей хотелось просто тихо наслаждаться семейным счастьем, и она молила бога о том, чтобы ничего в ее жизни с мужем не изменилось. Разве что она забеременела бы. Оба были здоровы, оставалось только ждать.
– Картошечка! – Она потерла ладони, глядя на дымящуюся картошку. – Как хорошо ты придумал – картошка и селедка. Давно их не ели. Ты молодец. Как у тебя вообще дела?
Ей показалось или действительно ее голос дрожит?
– Да ничего, все в порядке. – Он посмотрел на нее, и она вдруг почувствовала, как глаза ее начали наполняться слезами. А что, если все раскроется и ее мир, который они с мужем выстроили, рухнет?
Еще совсем недавно она сидела на чужой постели в объятьях другого мужчины и говорила ему страшные глупости. Даже в самых дешевых фильмах не услышишь всего того, что пришло ей в голову сказать своему «любовнику» сегодняшним вечером. Кажется, она плела что-то про платоническую любовь, что эта любовь более возвышенная, по сути, что это и есть настоящая любовь, а все эти сексуальные утехи – чушь собачья, что они только портят отношения между мужчиной и женщиной.
Она себя не помнила от стыда, когда раздевалась… Возможно, ей было бы легче, если бы за стенкой была та девушка, Таня. Да, с ней трудно, она может до утра просидеть за пианино, но лучше уж так, чем тишина, свидетельствующая о том, что Тани дома нет, а это значит, что условия ее свидания изменились. Она очень, очень рассчитывала на то, что ее соседка по квартире будет уже дома. Тогда и свидание можно было бы сократить или же совсем от него отказаться.
Она вдруг вспомнила эту девушку, вернее, девчонку. Таня. Хрупкая, большеглазая, просто очаровательная. Такая может кому угодно голову вскружить. Однако всегда одна. Зубрит день и ночь свои гаммы и этюды. Они редко сталкивались на кухне, Таня там почти не появляется, разве что выпить чаю. Иногда Рите казалось, что она живет своей музыкой, что почти ничего не ест, хотя в холодильнике (Рита как-то полюбопытствовала) есть все необходимое для домашнего питания, и молоко, и яйца, и масло. Скорее всего, она ничего не готовит и ест в своем музыкальном училище, в буфете или где-нибудь в городе.
– Наверное, я вам мешаю своей игрой, – сказала Таня в их первую встречу, когда они только познакомились. – Но я сделала все, что могла, наняла мастеров, и они обили комнату специальным звукоизолирующим материалом.
– Да вы не переживайте, я с удовольствием вас слушаю. Даже и не думайте, занимайтесь себе спокойно.
Рита тогда сказала чистую правду. Музыка ей совсем не мешала, больше того, слушая фортепианную игру, она отвлекалась, пыталась думать о чем-то другом, не о том, что волновало ее и мучило.
Она ждала от Татьяны каких-то обычных для этой ситуации вопросов, мол, почему снимаете комнату, где работаете, кто вы по профессии, но ничего такого не последовало. Налив себе чаю и сделав бутерброд с сыром, Таня вернулась к себе в комнату, где продолжила занятия. Вероятно, ее ну нисколько не занимала ее соседка по квартире. Что ж, тем лучше.
Хотя при других обстоятельствах Рита сама бы порасспрашивала девочку о том, откуда она сама, как оказалась в Москве, как ей вообще живется, да и о личной жизни можно было бы спросить, просто так, почему бы и нет?
После ужина Сергей расположился на диване перед телевизором. Наступил момент, когда можно было расслабиться, просто отдохнуть. Рита сказала, что ее знобит, что она хочет полежать в горячей ванне. Сказала чистую правду. Ей действительно хотелось в горячую воду, чтобы смыть с себя слой за слоем свою беду. Чтобы унять боль.
Она уже подошла к двери с полотенцем в руках, как вдруг услышала:
– Как Наташа? Ты ее навещала?
Сердце заколотилось так, что Рите пришлось остановиться.
– Да, навещала. С ней все в порядке, просто надо еще полежать немного. Сам понимаешь, перитонит… Так сразу не выписывают. Но выглядит она значительно лучше. Щечки порозовели.
– Я рад.
Все? И это все? Кажется, да.
Рита заперлась в ванной комнате, разделась и забралась в полную зеленоватой горячей воды ванну. Плеснула туда душистой розовой пены.
Потом начала медленно погружаться в воду с головой. Как хорошо. Тепло, даже горячо. Вот сейчас она вынырнет, и вдруг окажется, что все то, что с ней произошло, – сон. Она придумала это сама. Мало ли что человек может придумать?
Она вынырнула, отдышалась. Слезы потекли по щекам. Наташа. Что с ней теперь будет? Как она там, бедняжка?
Промыв от пены глаза, она уставилась на выстроенную по периметру ванны батарею красивых пластиковых пузырьков с шампунями, маслами, кремами и подумала о том, что неизвестно, настанет ли такой день, когда ей будет приятен весь этот женский мир, состоящий из ароматов и комфорта, сможет ли она когда-нибудь насладиться им, как и многим другим? Потому что сейчас ее прежняя, недавняя жизнь, состоящая из великого множества больших и мелких удовольствий, дала трещину, обескровила ее, лишила чувств, сделала все вокруг бесцветным, пресным, скучным. Если прибавить к этому леденящий ужас, сочащийся из всех ее темных уголков души, то получится полная картина предсмертной агонии.
Распаренная, закутанная в толстый махровый халат изумрудного цвета, она вошла в спальню, где в свете ночника лежал с книжкой на груди ее муж, и застыла. Что, если она видит его в последний раз? Или нет? Что, если она находится в этой спальне последний раз?
Она мысленно перекрестилась, сняла халат и нырнула под теплое одеяло.
6. Костров. 12 января 2018 г.
На следующий день я уже собрал некоторую информацию о мертвом человеке, который так испугал моих друзей – Игоря и Клару Светловых.
Его труп обнаружила, как это водится, соседка. Увидела, что дверь в квартиру приоткрыта, вошла, позвала и увидела примерно такую же картину, что и Игорь, – труп на полу в кухне.
Вадим Соболев, тридцати пяти лет, холостой, проживал в квартире один. По предварительным данным, он отравился неизвестным веществом, остатки которого были обнаружены в бокале с недопитым красным вином.
Было заведено уголовное дело, которое поручили вести следователю Валентину Ракитину. К счастью, я был с ним хорошо знаком, да и он был в курсе того, чем я занимаюсь, поэтому проблем с обменом информацией у меня не должно было возникнуть. Однако мне пришлось изобретать причину, по которой я так живо заинтересовался этим делом. Пришлось сказать, что Вадим Соболев был когда-то моим клиентом. А что было делать? Не рассказывать же ему об Игоре Светлове, который обнаружил труп Соболева гораздо раньше его соседки. Да если бы Валентин узнал, каким сложным оказалось переселение моего подопечного на мою дачу и как много всего пришлось отвозить и покупать, чтобы обеспечить ему комфортное пребывание «в чужом доме», он был бы сильно удивлен! Поскольку Клара была уверена в том, что ей небезопасно ездить на дачу к брату, потому что за ней могут установить слежку (жертва сериалов, чего с нее взять?!), за город курсировали мы с Леной. Клара, понимая, что загрузила нас своими проблемами выше крыши, сразу же выложила мне десять тысяч евро «за беспокойство». Понятное дело, что я должен был уже начать отрабатывать гонорар.
Вот так я и оказался в кабинете Вали Ракитина и предложил ему свою помощь. Конечно же, он не мог не отреагировать на то, что видит перед собой человека, который был знаком с жертвой, и поначалу начал задавать мне вопросы. Ситуация складывалась комичная, однако я, предварительно подготовившись и придумав историю нашего знакомства, ограничился лишь информацией о том, что Соболев был у меня единожды, сказал, что у него есть ко мне дело, что оно касается его личной жизни и что якобы больше я его не видел.
– Постой, ты хочешь сказать, что Соболев пришел к тебе, так ничего и не рассказав?
– Да я и сам решил, что это странно. Думаю, что он передумал. Или, может, у него возникли сложности с деньгами. Знаешь, как это бывает, ждет человек денег, а их нет. Значит, и дела нет.
– А сейчас-то что? Почему ты заинтересовался этим делом? – догадался спросить Валентин, высокий худой парень с бледным лицом и большими голубыми глазами. Одетый в голубой свитер такого же оттенка, как и его глаза, и голубые джинсы, он совсем не походил своим чистым и уютным видом на следователя следственного комитета – скорее на гламурного журналиста. К тому же он не пил, как мне было известно, и не курил, что случалось в его среде довольно редко.
– Не могу сказать, что чувствую свою вину, ведь он же обратился ко мне за помощью, а разговора не получилось…
– Ну да ладно, это уже твое дело. Я лично буду не против, если ты мне поможешь. Хотя и дело-то может развалиться, если вдруг окажется, что это был суицид.
– Если все повернется именно так, то я в какой-то степени буду чувствовать себя виноватым, – проронил я крайне неуверенно.
Мне было страшно неудобно перед Валентином, ведь все то, что я ему плел, могло лопнуть как мыльный пузырь, если, к примеру, выяснится, что в тот день, когда Вадим Соболев якобы наносил мне визит, он на самом деле был где-нибудь в Нарьян-Маре или Воркуте. Но мне повезло, и Ракитин ни разу не спросил меня, когда же точно у меня был Соболев. Я же, в свою очередь, задавая ему наводящие вопросы, мог бы уже довольно скоро определиться с датой визита – мне просто нужно было время.
– Так, значит, его отравили….
– Да, пока что неизвестно, каким именно веществом, но мы узнаем это, когда исследуем оставшееся в бокалах вино. Кстати говоря, бокалов с вином было два, да и вообще стол был накрыт на двоих, и судя по коробке конфет, можно предположить, что вторым человеком была женщина. Однако этот накрытый стол может быть чистой бутафорией, чтобы мы именно так и подумали, что это была женщина.
Чтобы закрепить наши дружеские отношения, я пригласил Валентина в кафе и угостил обедом, после чего отправился опрашивать соседей Соболева.
Спустя часа два я уже имел более-менее полное представление о жильце квартиры номер девять.
Свободный от брака мужчина, к которому время от времени приходили женщины, причем разные. Молодой, с интересной внешностью, вежливый и воспитанный, очень приятный в общении. Что еще могли рассказать о нем соседи? Ничего. Ни с кем из них он не поддерживал дружеские отношения, не разговаривал, жил своей жизнью. В приоткрытую дверь, как поведала мне одна из соседок, она видела, что квартира не отремонтирована, да и запах оттуда шел табачный, какой бывает в жилище заядлого курильщика («Не то что у прежних хозяев, вот аккуратные были люди!»). Словом, чувствовалось, что мужчина живет один, что никто у него не прибирается, не проветривает комнаты, не ухаживает за ним. Все соседи были едины в своем мнении, что Вадиму пора было бы уже жениться, «все-таки не мальчик».
Вадим Соболев работал механиком на станции техобслуживания, прилично зарабатывал. Это все, что мне удалось о нем узнать.
Быть может, другой, менее щепетильный человек, оказавшийся на моем месте, попав под обаяние Клары, и дальше принялся бы расследовать чисто убийство Соболева, отстранившись на время от самого заказчика – Игоря Светлова. Но я привык не доверять абсолютно никому, а потому вот уже сутки пытался связать эти две личности – Светлова и Соболева, найти между ними что-то общее. Я, безусловно, верил Кларе, но откуда мне знать, искренен ли с ней ее брат?
К тому же уж слишком напуган был наш пианист, надо было видеть его бледное лицо и взгляд, который вполне мог принадлежать человеку, который не только виновен, но еще и лжет. Я чувствую это. Можно сказать, кожей. Он явно что-то недоговаривает, скрывает. К тому же он мог и сестре своей всего не рассказать, а только часть. Откуда мне знать, какие у них отношения. То, что Клара трясется над ним, любит его больше жизни, это понятно. Но она может не знать о нем всего. Значит, я должен поговорить с ним без нее.
Побеседовав с соседями Соболева, я отправился к себе на дачу, к добровольно («по-домашнему») арестованному пианисту.
Фортепианную игру я услышал, едва вышел из автомобиля. В ворота въезжать я не стал, решил, что разговор будет недолгим и я вернусь еще засветло домой.
У нас с Игорем был уговор – я должен был непременно предупреждать его о своем приезде. Что я и сделал.
Мой звонок прервал фортепианную игру, которая так хорошо и романтически ложилась на летающие по воздуху снежинки. Мой дом горел всеми окнами, словно там проживала большая семья и все комнаты, включая кухню, были заняты людьми. Давно я не видел такой уютной зимней красоты.
Я поднялся на крыльцо, Игорь отворил парадную дверь. Выглядел он на этот раз более спокойно. Мне подумалось тогда, что, должно быть, сказалась музыка – расслабила, отвлекла от невеселых дум. Удивительные это люди – музыканты. Сотворены из особого материала.
– Так непривычно, должно быть, когда вам открывают двери собственного дома, да? – На лице Игоря появилась какая-то жалкая улыбка. – Проходите, Ефим Борисыч, чувствуйте себя как дома.
Мне понравился его настрой.
– По коньячку? – В гостиной я увидел початую бутылку коньяка и приготовленные две рюмки.
– Я же за рулем.
– Ах да, действительно. Что это я?
Я сел напротив него, наблюдая за тем, как он наливает себе коньяк. Дольки апельсина отражались в серебряной тарелке. Со стороны мы с Игорем смотрелись, должно быть, как хорошие приятели. В сущности, в основном так и случалось, что моими клиентами становились либо мои друзья или приятели, либо друзья друзей. Я не любил официальщины, предпочитал работать тихо, спокойно, не напрягая своих клиентов, щадя их нервную систему. От меня должен исходить позитив и уверенность в благополучном исходе дела.
В камине горели поленья – еще один романтический штрих. Дом прекрасно обогревался электричеством, однако для физического и душевного тепла моему новому знакомому явно не хватало живого огня, жара.
– Игорь, мне показалось, что вы что-то хотели мне рассказать, но присутствие Клары не позволило вам это сделать. Я прав?
– Да. Безусловно, Клара – самый близкий мне человек, однако я все равно не могу быть с ней предельно откровенным. Просто не могу. И не то, что она не поймет меня, нет, она вполне себе современная женщина и все поймет и простит, но слишком уж много всего на меня навалилось. Да и стыдно…
– Что вы делали в том доме? – Я решил ему помочь и направить наш разговор в нужное мне русло. Во всяком случае, мой вопрос был обыкновенным, естественным. Однако в случае, если Игорь меня обманул, когда сказал, что хотел навестить свою ученицу, я увижу его реакцию, и мне, возможно, что-то откроется.
– Я поехал к Тане, я говорил. – Он болезненно поморщил высокий бледный лоб, потер его двумя длинными тонкими сухими пальцами. – Но ошибся этажом. Вы что, мне не верите?
Он не возмущался, он действительно страдал и не злился на меня, на мое потенциальное недоверие.
– Игорь, вы уж простите меня, но я человек опытный, и я вижу, что вы что-то скрываете. Человек, который случайно наткнулся на труп, к которому не имеет никакого отношения, ведет себя совершенно иначе. Почему вы, увидев труп, не позвонили в полицию, как это сделал бы любой другой человек, оказавшись на вашем месте?