- -
- 100%
- +
Кайра молчала. Внутри всё заледенело. Она приготовила ответ. Заготовила его заранее, ещё вчера, лёжа без сна. На случай, если спросят. На случай, если заподозрят.
— Нестабильность Печати, — сказала она. Голос ровный. Руки не дрожат. — Экзаменатор предупредил. Второй уровень, но структура рыхлая. При контакте с чужой Печатью возможен резонанс. Кратковременный сбой. Это описано в учебнике Вейлара, глава двенадцать.
Дариан смотрел. Долго. Кайра выдержала взгляд. Научилась за семь лет. Научилась смотреть в глаза и не моргать.
— Глава двенадцать, — повторил он. Медленно. Как будто взвешивал каждое слово. — Резонанс. Сбой.
— Да.
— И ты уверена, что это резонанс.
— Да.
Тишина. Длинная, вязкая, как его магия на полигоне. Дариан не отводил глаз. Кайра не отводила своих.
Наконец он спрыгнул со стола. Подошёл ближе. Кайра не отступила. Не имела права отступать. Отступают виновные. А она не виновна. Она просто существует.
— Я не знаю, что ты такое, — сказал Дариан. Тихо. Почти ласково. И от этой ласки стало страшнее, чем от крика. — Но я узнаю. Я слежу за каждым новичком. За каждым. И за тобой в первую очередь. Понимаешь?
Кайра кивнула.
— Иди.
Она повернулась. Пошла к двери. Рука на ручке.
— Огневая.
Кайра остановилась. Не обернулась.
— В следующий раз, когда моя Печать погаснет, — сказал Дариан ей в спину, — я не буду спрашивать. Я буду действовать.
Кайра вышла. Закрыла дверь. Пошла по коридору. Ровным шагом. Не торопясь. Не оглядываясь.
Только за поворотом, в пустом коридоре, где не было ни души, привалилась спиной к стене и задышала. Часто, мелко, как после бега.
Он подозревает. Не знает. Но подозревает. И не отпустит.
Вечером Лира вернулась из столовой с двумя кусками пирога и новостями.
— Садись, садись, — скомандовала она, водружая тарелку на стол между кроватями. — Я такое узнала. Такое. Ты не поверишь.
Кайра села. Взяла кусок пирога. Ягодный. Кислый. Лира болтала, жуя и размахивая вилкой.
— В общем, библиотека здесь — это не библиотека, а крепость. Закрытая секция на третьем подземном уровне, и туда пускают только по личному разрешению ректора. Представляешь? Третий подземный. Говорят, там хранятся Печати казнённых. Снятые с тел. Как трофеи.
Кайра откусила пирог. Прожевала. Проглотила.
— А ещё, — Лира понизила голос, хотя в комнате не было никого, кроме них, — тут был скандал. Семь лет назад. До меня, конечно, но все знают. Хранительница Печатей — ну, та, что за главную Печать отвечала, за Первородную, — исчезла. Не ушла, не уволилась. Исчезла. И академию потом на месяц закрыли. Всех студентов по домам разослали. А когда открыли — ректор Морт уже был ректором. До этого он был просто преподавателем. Теории Печатей. Представляешь скачок?
Кусок пирога застрял в горле. Кайра запила чаем. Пальцы на чашке побелели.
— Семь лет, — повторила она. Голос ровный. Ничего не выражающий.
— Ага. И знаешь, что самое жуткое? Её так и не нашли. Ни тела, ни следов. Просто — была и нет. Как будто стёрли. — Лира откусила пирог, прожевала, не заметив ничего. — Но это старьё, конечно. Семь лет. Никто уже и не помнит. А ты чего такая бледная? Пирог кислый?
— Да, — сказала Кайра. — Кислый.
Лира пожала плечами. Вернулась к пирогу. К сплетням. К тому, кто с кем сидит в столовой и кто на кого смотрит на лекциях. Обычное. Живое. Не имеющее отношения к мёртвой женщине, которую стёрли семь лет назад.
Кайра доела пирог. Поблагодарила. Легла на кровать. Закрыла глаза.
Хранительница Печатей. Элиана Вэйн. Моя мать. Как будто стёрли.
Она лежала неподвижно, слушала, как Лира шуршит страницами, как гаснет свеча, как ветер скребётся в ставни. Ждала. Считала до ста. До двухсот. До пятисот.
Лира уснула. Кайра слышала по дыханию — ровному, глубокому.
Она встала. Бесшумно. Обулась. Натянула тёмную куртку. Выскользнула в коридор.
Ночь в Сером Шпиле была другой. Не тише — нет. Шумнее. Руны на стенах горели ярче, пульсировали, шептались между собой на языке, которого Кайра не понимала. Коридоры пустовали. Патрули ходили по расписанию — она выяснила это вчера, наблюдая из окна. Каждые двадцать минут. Между патрулями — окно в четыре минуты.
Кайра спустилась на первый этаж. Потом ниже. Лестница вела в подвал, в технические коридоры, где хранились запасы рунных чернил и старые мебельные каркасы. Дальше — дверь. Та самая, которую она видела вчера из окна. У основания башни. Замочная скважина.
Дверь была заперта. Кайра коснулась её ладонью. Печать отозвалась болью. На двери — руны. Не обычные, не академические. Старые. Густые. Многослойные. Защитный контур не менее четвёртого уровня. Кайра не могла его снять. Не сейчас. Не с её трещиной.
Она обошла дверь. Провела пальцами по стене рядом. Камень был тёплым. Живым. Под пальцами шевелились руны, мелкие, как мошкара. Кайра отступила. Пошла вдоль стены, в темноту, туда, где коридор сворачивал и сужался.
И остановилась.
На стене, на уровне глаз, был вырезан знак. Не руна. Не символ Печати. Знак. Перечёркнутый круг. Вертикальная линия. Тот самый.
Кайра протянула руку. Кончики пальцев коснулись камня. Знак был старым. Глубоким. Вырезанным давно — края стерлись, камень вокруг потемнел. Но форма была отчётливой. Неповторимой.
Он был здесь. Тот, кто носит этот знак. Был здесь давно. И оставил метку.
Шаги. Кайра замерла. Шаги в коридоре. Мерные, размеренные. Патруль. Раньше, чем должен был быть. Кайра метнулась в нишу, за каменный выступ, вжалась спиной в стену. Не дышала.
Двое стражей прошли мимо. Фонарь качался, бросая на стены дрожащие тени. Один из них что-то бормотал — недовольно, устало. Они не посмотрели в нишу. Прошли. Шаги затихли.
Кайра выдохнула. Выскользнула. Побежала обратно. Вверх по лестнице. В коридор. В комнату. Закрыла дверь на щеколду. Села на кровать.
Лира спала. Не шелохнулась.
Кайра смотрела на свои руки. На левую. На манжету, под которой горела трещина. На правую, которая касалась знака на стене.
Он здесь. Был здесь давно. И ректор Морт открывает ему дверь.
Значит, они связаны. Значит, убийца моей матери — не чужак. Не случайность. Он часть этого места.
За окном занимался рассвет. Серый, водянистый, равнодушный. Кайра не легла. Сидела на краю кровати и смотрела, как свет ползёт по чёрному камню стен.
Трещина на Печати болела. Тихо. Тупо. Как зуб, который скоро придётся вырвать.
Глава 3. Правила Серого Шпиля
Объявление появилось на доске у подножия центральной башни ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и чёрный камень Шпиля раскалялся так, что руны на его поверхности начинали мерцать ярче обычного. Кайра увидела скопление студентов издалека, целая толпа облепила чёрную доску, кто-то читал вслух, кто-то присвистывал от удивления, кто-то стонал, закрывая лицо руками, и по этим звукам Кайра поняла, что новости были непростыми, что они касались всех, и что избежать их не удастся никому.
Она подошла ближе, протиснулась между двумя второкурсниками, которые спорили о чём-то громко и бессмысленно, встала на цыпочки, потому что толпа была густой, и прочитала то, что было выведено белыми рунами на чёрном камне, и каждое слово ложилось в сознание, как камень на дно колодца, тяжёлый, холодный, необратимый.
Указ ректора Сельвина Морта гласил, что через три недели состоится ежегодный Турнир Трёх Печатей, и все первокурсники без исключения обязаны принять участие в составе команд по три человека, и команды формируются по жребию, и наставники команд назначаются из числа кураторов факультетов, и это не обсуждается, и это не подлежит пересмотру, и это не то, от чего можно отказаться.
Турнир включает три этапа: Лабиринт Рун, Командный Бой и Испытание Воли, и победившая команда получает допуск к закрытой секции библиотеки на один семестр, и это было то, ради чего стоило драться, и это было то, ради чего стоило рисковать, и это было то, что Кайра искала с первого дня, потому что в закрытой секции могли быть ответы, которых не было больше нигде.
Отказ от участия приравнивается к отчислению, и эта последняя строка была выведена крупнее остальных, как будто ректор хотел, чтобы никто не сомневался, чтобы никто не надеялся, чтобы никто не думал, что можно отсидеться, и Кайра перечитала эту строку дважды, и слово «отчисление» горело в её сознании, как трещина на Печати, как шрам, который не заживает, как приговор, который нельзя обжаловать.
Отчисление означало конец, означало, что она потеряет доступ к академии, потеряет доступ к архивам, потеряет доступ к закрытой секции, потеряет единственный шанс найти то, что она искала семь лет, и это означало, что выбора нет, что три недели тренировок, три этапа, три шанса выдать себя перед всей академией, три шанса, когда её Печать может вспыхнуть не тем светом, и три шанса, когда кто-то может увидеть то, чего не должен видеть.
Она уже собиралась уйти, уже повернулась, уже сделала шаг прочь от доски, когда толпа расступилась, как вода перед носом корабля, и Дариан Эшфолд подошёл к объявлению, не глядя на студентов, не глядя на Кайру, не глядя ни на кого, и встал рядом с доской, и обвёл взглядом собравшихся, и в его серых глазах не было ничего, кроме той холодной, выверенной пустоты, которая была хуже любого гнева, хуже любого крика, хуже любого предупреждения.
— Жеребьёвка команд состоится завтра, в восемь утра, в центральном зале, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом, в котором не было ни тепла, ни холода, только та сухая точность, которая резала, как лезвие. — Списки будут вывешены здесь, на этой доске, и я рекомендую всем прийти вовремя, потому что опоздавшие будут распределены в последнюю очередь, и это не обсуждается.
Он сделал паузу, и толпа замерла, и Кайра замерла вместе с ней, и воздух стал гуще, плотнее, как перед грозой, и Дариан обвёл взглядом собравшихся ещё раз, и в его глазах мелькнуло что-то, что Кайра не смогла разобрать, что-то похожее на усмешку или на предупреждение, и он добавил:
— И да, я назначен наставником одной из первокурсных команд, и я не завидую тем, кто в неё попадёт, потому что я не буду мягким, и я не буду терпеливым, и я не буду прощать слабости, и если вы думаете, что Турнир это игра, то вы ошибаетесь, и я советую вам запомнить это сейчас, потому что потом будет поздно.
Кто-то в толпе нервно рассмеялся, и смех этот был коротким, испуганным, как крик птицы, которую спугнули, и Дариан не улыбнулся, не отреагировал, не повернулся в сторону звука, просто развернулся и ушёл, и мундир его мелькнул между спинами студентов, и исчез за поворотом, и толпа начала расходиться, и гомон стал тише, и руны на доске продолжали гореть, и слово «отчисление» продолжало гореть вместе с ними.
Кайра смотрела ему вслед, и желудок сжался, и внутри всё похолодело, и она подумала, что если она попадёт в его команду, то это будет конец, что он увидит, что он почувствует, что он поймёт, и что она не сможет спрятаться, и что она не сможет солгать, и что она не сможет убежать, и что три недели рядом с ним будут тремя неделями на лезвии ножа.
Пожалуйста, не его команда, любой куратор, любой, только не он, только не тот, кто уже подозревает, только не тот, кто уже смотрит, только не тот, кто уже знает, что я не та, кем кажусь.
Жеребьёвка на следующий день была короткой и безжалостной, как удар клинка, как приговор, как то, что нельзя отменить, и Кайра стояла в строю из двенадцати первокурсников, и слушала, как зачитывают имена, и каждое имя было камнем, и каждый камень падал в тишину, и тишина была густой, и воздух был тяжёлым, и руны на стенах центрального зала горели ярче обычного, как будто сам Шпиль наблюдал, как будто сам Шпиль решал, и как будто сам Шпиль не торопился.
Команда один: Селин Марр, Эдвин Коул, Ренна Таш, и кто-то выдохнул, и кто-то всхлипнул, и кто-то засмеялся, и это было нормально, и это было то, что делают люди, когда не знают, что делать, и Кайра не делала ничего, просто стояла, и слушала, и ждала, и не дышала, и не моргала, и не чувствовала ног, и не чувствовала рук, и не чувствовала ничего, кроме того холодного комка в животе, который рос с каждым произнесённым именем.
Команда два: Торин Блэквуд, Лира Солт, и сердце Кайры пропустило удар, и она замерла, и не дышала, и не моргала, и ждала, и боялась, и надеялась, и не знала, чего хочет больше, и не знала, чего боится больше, и не знала, что хуже: попасть в команду с теми, кого она знает, или попасть в команду с теми, кого она не знает, и не знала, что лучше: быть рядом с теми, кому она доверяет, или быть рядом с теми, кого она не должна подводить.
И голос зачитал третье имя, и это имя было её, и это имя было тем, которое она носила семь лет, и это имя было тем, которое она не должна была носить, и это имя было тем, которое она не могла сбросить, и это имя было тем, которое она не могла забыть.
— И Кайра Огневая, — произнёс голос, и Кайра услышала своё имя, и не услышала, и услышала снова, и не поверила, и поверила, и не хотела верить, и хотела, и не знала, что чувствует, и не знала, что думать, и не знала, что делать, и просто стояла, и не двигалась, и не дышала, и не моргала.
— Наставник команды два — куратор боевого факультета Дариан Эшфолд, — произнёс голос, и эти слова упали в тишину, как камень в воду, и круги пошли по залу, и Кайра почувствовала, как эти круги докатились до неё, и как они сжали её, и как они не дали ей дышать, и как они не дали ей думать, и как они не дали ей быть.
Кайра закрыла глаза, и темнота была красной, и темнота была горячей, и темнота была той, в которой она горела семь лет назад, и в которой она бежала, и в которой она пряталась, и в которой она училась не плакать, и в которой она училась не кричать, и в которой она училась не быть собой. Она вдохнула, и воздух был холодным, и воздух был чужим, и воздух не помогал, и она выдохнула, и выдох не помогал, и она открыла глаза, и зал был тем же, и руны горели, и толпа стояла, и ничего не изменилось, и всё изменилось, и она была в его команде, и она не могла этого изменить, и она не могла этого избежать, и она не могла этого отменить.
Рядом Лира подпрыгнула, и хлопнула в ладоши, и заверещала, и это было странно, и это было неуместно, и это было то, что делают люди, которые не знают, что происходит, и которые думают, что это игра, и которые думают, что это весело, и которые не знают, что это не игра, и что это не весело, и что это не то, чем кажется.
— Мы вместе, мы в одной команде, и Торин, ну тот рыжий, с полигона, помнишь, он вроде нормальный, и он вроде хороший, и он вроде не будет мешать, — Лира говорила быстро, и много, и это было странно, потому что она никогда не говорила так, и это означало, что она нервничает, и что она боится, и что она прячет страх за словами. — А наставник, ну, наставник это Эшфолд, и я слышала, как его зовут за глаза, Серый Клинок, потому что режет словами и не морщится, и потому что смотрит так, что хочется провалиться сквозь землю, и потому что молчит так, что хочется кричать, и потому что он не прощает, и потому что он не забывает, и потому что он не отпускает.
Кайра не слышала, и Кайра не видела, и Кайра не чувствовала, и Кайра смотрела через зал, и зал был огромным, и зал был пустым, и зал был полным, и в зале был только один человек, и этот человек стоял у колонны, и этот человек скрестил руки на груди, и этот человек смотрел прямо на неё, не на команду, не на Лиру, не на Торина, на неё, и только на неё, и его серые глаза были холодными, и его серые глаза были тёплыми, и его серые глаза были теми, в которых она не могла прочитать ничего, и в которых она видела всё, и в которых она не хотела видеть ничего, и в которых она не могла не видеть всего.
Он смотрел на неё, как будто уже знал, как будто ждал, как будто это не было случайностью, как будто жребий не был жребием, как будто кто-то решил, как будто кто-то выбрал, как будто кто-то хотел, чтобы она была рядом, и чтобы она не могла уйти, и чтобы она не могла спрятаться, и чтобы она не могла солгать, и чтобы она была там, где он мог её видеть, и где он мог её чувствовать, и где он мог её понять, и где он мог её разоблачить.
Кайра стояла, и не двигалась, и не дышала, и не моргала, и смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними было тридцать шагов, и тридцать шагов были пропастью, и тридцать шагов были ничем, и тридцать шагов были всем, и она не знала, что делать, и не знала, что думать, и не знала, что чувствовать, и знала только одно, что она в его команде, и что три недели начинаются завтра, и что она не может уйти, и что она не может спрятаться, и что она не может быть никем, кроме той, кем она является, и что это самое страшное, что может случиться с человеком, который семь лет прятался от самого себя.
Первая тренировка была назначена на тот же вечер. Полигон за северной стеной, тот самый, где Кайра продержалась полсекунды против Печати Крови. Небо затянуло тучами, ветер гнал по плитам сухую листву. Кайра пришла первой. За ней — Лира, в накинутом на плечи плаще, с растрёпанными кудрями. Последним явился Торин Блэквуд.
Он был крупным. Не толстым — именно крупным. Широкие плечи, большие руки, рыжая макушка. Печать Земли на запястье — грубая, коричневая, как кора дерева. Лицо открытое, веснушчатое. Улыбка до ушей.
— Ну что, товарищи по несчастью, — сказал Торин, потирая ладони, — попались? Я Торин. Маг Земли, третий уровень. Могу поднять стену, могу опустить пол. Могу закопать. Могу откопать. В зависимости от настроения противника.
Лира фыркнула. Кайра не улыбнулась, но уголок рта дёрнулся.
— Кайра, — сказала она.
— Лира! — представилась рыжая. — Вода. Второй уровень. Могу заморозить, могу разморозить. Могу утопить. Теоретически.
— Отлично, — сказал Торин. — Утопим кого-нибудь на первом этапе.
Дариан появился бесшумно. Просто возник за их спинами, как тень. Торин подскочил. Лира ойкнула. Кайра обернулась медленно. Спокойно. Она слышала его шаги.
— Разговорчики, — сказал Дариан. Не громко. Но так, что улыбка сползла с лица Торина. — Три недели. Три этапа. Я не нянька. Я не буду повторять. Я покажу один раз. Кто не понял — тренируется ночью. Вопросы?
Вопросов не было.
— Первый этап — Лабиринт Рун. Индивидуальное прохождение. Каждый идёт сам. Ловушки, преграды, рунические барьеры. Ваша задача на тренировках — научиться читать руны на ходу. Не останавливаться. Не думать. Реагировать. — Он посмотрел на каждого по очереди. Взгляд задержался на Кайре. — Начнём.
Следующие полтора часа были адом.
Дариан гнал их по полигону, выставляя рунические ловушки одну за другой. Световые — ослепляли. Звуковые — били по перепонкам. Кинетические — сбивали с ног. Торин падал чаще всех, поднимался, отряхивался, бормотал: «Ещё разок. Ещё разок. Я почти поймал ритм». Лира держалась лучше — её Вода давала гибкость, текучесть, способность уклоняться. Кайра…
Кайра держалась. Просто держалась. Второй уровень Огня не давал ни скорости Воды, ни мощи Земли. Но давал рефлексы. Кайра уклонялась не магией — телом. Ныряла, перекатывалась, падала и вставала. Семь лет в портовых драках научили её тому, чему не учили в академии: не думать. Двигаться.
На сороковой минуте Дариан выпустил тройную ловушку: свет, звук, кинетика одновременно. Лира закрылась Водяным щитом. Торин врос в землю, уперся. Кайра не стала ни закрываться, ни упираться. Она прыгнула. Вперёд. Сквозь. Тело прошло между импульсами, как игла между нитями ткани.
Дариан остановил тренировку.
— Стоп.
Кайра замерла. Тяжело дышала. Пот тёк по вискам.
Дариан смотрел на неё. Долго. Молча. Потом сказал:
— Ещё раз. Все трое. С начала.
Но в его взгляде, в той доле секунды, прежде чем он отвернулся, Кайра увидела что-то. Не подозрение. Не злость. Удивление. Короткое, невольное, почти против воли. Как будто он не ожидал. Как будто она сделала то, чего он не рассчитывал увидеть.
Торин подошёл к ней, когда Дариан отошёл к дальнему краю полигона.
— Ты как кошка, — сказал Торин. Шёпотом. С уважением. — Где ты так научилась?
— В Тале, — ответила Кайра. — Там много лестниц. И мало перил.
Торин хмыкнул. Улыбнулся. Не поверил. Но не стал давить.
Библиотека Серого Шпиля была огромной. Пять этажей над землёй, три под. Кайра пришла туда на следующий день после тренировки, в тихий час между лекциями, когда залы пустовали. Ей нужен был не учебник. Не конспект. Ей нужно было имя.
Печать Первородного.
Она искала его в каталоге. В справочниках по истории магии. В хрониках империи. Три часа. Четыре. Пять. Пальцы чернели от пыли, глаза горели от мелкого шрифта.
Ничего.
Имя не встречалось. Ни в указателях, ни в текстах, ни в сносках. Как будто его вырезали. Вычеркнули. Стерли из памяти.
Кайра перешла к разделу «Хранители Печатей». Нашла список. Двадцать три имени за триста лет. Элиана Вэйн — двадцать четвёртая. Последняя. Строчка обрывалась: «Назначена в 1194 году. Статус: —». Не «уволилась». Не «погибла». Просто прочерк. Пустота.
Она потянулась за следующим томом. Хроника 1194–1201 годов. Тяжёлый переплёт, потрескавшаяся кожа. Кайра открыла книгу. Страницы шли одна за другой. События, указы, назначения. 1197 год. Страница двести четырнадцать. И — разрыв. Вырванная страница. Не аккуратно вырезанная. Вырванная. С корнем. Края лохматые, волокна бумаги торчат из переплёта.
Кайра провела пальцем по разрыву. Посмотрела на следующую страницу. 1198 год. Указ о назначении нового ректора. Сельвин Морт.
Кто-то вырвал эту страницу до неё. Не библиотекарь — лохматые края говорят о спешке. Не цензор — цензор режет ровно. Кто-то, кому нужно было уничтожить конкретный кусок текста. Конкретный год. Конкретную запись.
Кайра закрыла книгу. Поставила на полку. Руки не дрожали. Лицо не изменилось. Она научилась.
Но внутри, под рёбрами, что-то сжалось. Горячее. Острое. Как трещина на Печати, только глубже.
Кто-то искал то же, что и я. Кто-то знает про Печать Первородного. Кто-то был здесь до меня.
Вечером, в кабинете куратора боевого факультета, Дариан Эшфолд сидел за столом и смотрел в окно. За стеклом темнело. Башни Шпиля тонули в сумерках. На столе лежал отчёт о тренировках. Три имени. Три характеристики.
Дверь скрипнула. Торин просунул рыжую голову.
— Стучать? — спросил Торин.
— Входи.
Торин вошёл. Сел напротив. Закинул ногу на ногу. Печать Земли на его запястье тускло поблёскивала в свете лампы.
— Ты вызвал, — сказал Торин.
— Вызвал. — Дариан не повернулся от окна. — Кайра Огневая. Что думаешь?
Торин помолчал. Пожевал губу.
— Быстрая. Не сильная, но быстрая. Рефлексы странные. Не академические. Как будто дралась в жизни. Не на полигоне. В жизни.
— И?
— И она что-то прячет. — Торин сказал это спокойно. Без драмы. Как констатацию. — Все что-то прячут, Дариан. Я прячу, что не сдал теорию Печатей. Лира прячет, что боится высоты. Она прячет… не знаю что. Но прячет.
Дариан повернулся. Сел на край стола. Посмотрел на Торина.
— На полигоне моя Печать Крови погасла. На полсекунды.
Торин моргнул. Выпрямился.
— Что?
— Полсекунды. Она коснулась моей Печати — и она погасла. Не ослабла. Не дрогнула. Погасла. Как свеча, которую задули.
Тишина. Торин медленно выдохнул.
— Это… это не Огонь.
— Нет. Не Огонь.
— Тогда что?
Дариан молчал. Смотрел в стол. Пальцы барабанили по столешнице. Ритмично. Неровно.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я узнаю.
— Доложишь ректору?
Дариан поднял голову. Посмотрел на Торина. В серых глазах — что-то новое. Не злость. Не холод. Колебание.
— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Если я доложу Мору, он заберёт её. Допросит. А потом она исчезнет. Как исчезают те, кого забирают. — Пауза. — Я хочу понять сам.
Торин смотрел на него. Долго. Потом кивнул.
— Твоё решение. Но будь осторожен. Если она то, что я думаю…
— Я знаю, что ты думаешь, — перебил Дариан. — И именно поэтому я не тороплюсь.
Торин встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Дариан. Если она опасна — не лезь один.
Дверь закрылась. Дариан остался один. С отчётом. С тремя именами. С полусекундной тьмой в Печати Крови, которую он до сих пор чувствовал, как фантомную боль.
Он достал из ящика стола чистый лист. Написал: «Кайра Огневая. Наблюдение. Лично». Подчеркнул. Убрал в ящик. Запер.
Ночь пришла тихо. Кайра лежала в кровати, смотрела в потолок, считала руны на камне. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Лира спала рядом. Дышала ровно.
Кайра не спала. Думала. О вырванной странице. О знаке на стене. О том, что Морт открыл дверь незнакомцу. О трещине, которая горела под манжетой. О серых глазах, которые смотрели на неё на полигоне.