Когда выбирает сердце

Пролог

Утро субботы всегда начинается в нашем доме одинаково – с уборки. Мы с сестрой отмыли весь дом как будто сегодня к нам нагрянет проверка санпина. Мама успела выкинуть все вещи со шкафов, красноречиво приглашая нас погладить и сложить вещи заново, и развесила ковры на улице, которые нужно было почистить и постирать. Ярик с поникшим лицом сидел над своим столом и перебирал детали, проводки и все то, что мама, убираясь у него в комнате, посчитала хламом, который нужно привести в порядок или выбросить.

Наведение порядка заняло у нас не так много времени, потому что мы с сестрой привыкли проделывать это каждые выходные. Когда с уборкой было покончено, все разошлись по своим делам и дома наступила долгожданная тишина. Я подошла к шкафу, взяла вещи и пошла умываться. Выходить из ванной с порозовевшей отпаренной, как после бани, кожей – пожалуй, одно из приятных мелочей, выпадающих в выходные. Я надела широкие джинсы и футболку, и недолго раздумывая, решила, что волосы высохнут сами.

– Дети, садитесь обедать! – мама громко всех позвала за стол. Из кухни доносился приятный запах горячей еды и стук ножом по разделочной доске.

Я заколола крабиком волосы и пошла на кухню. Ада уже раскладывала ложки и дымящиеся тарелки с супом, я взялась ей помогать. Папа сидел за столом и ждал пока мы все рассядемся.

– Ярослав, тебе мясо накладывать? – мама посмотрела на младшего брата и уже наложила ему немного в тарелку.

– Да, так достаточно, спасибо. – брат не обладал зверским аппетитом или особой любовью к мясу, но под папин суровый взгляд позволил маме наложить себе порцию больше, чем мог бы съесть.

– Спасибо мам, – мы с Адой в один голос произнесли и посмотрели друг на друга с улыбкой. Я старше сестры на три года, но разница в возрасте между нами совсем не ощущается.

Наконец-то и мама села за стол, и в тот момент, когда папа хотел что-то сказать, его прервал неожиданный стук в дверь. Все оторвали взгляд от тарелок, Ада смотрела на меня. Стук повторился.

– Мы кого то ждем? – папа посмотрел сначала на маму, а потом на нас.

– Вроде нет, – ответила я за всех.

– Может это бабушка с дедом, – Ярик улыбнулся и глянул на папу.

– Они бы не стучались, – мы все в один голос стали смеяться, а мама пошла открывать двери.

– Здравствуйте, можно?

Я услышала знакомый голос и в этот момент почувствовала как сердце набирает ритм и кажется собирается покинуть мое тело. Мама отступила, держа в руках букет белых кустовых роз, и на пороге, удерживая одной рукой еще пару букетов и неловко оглядывая прихожую, стоял тот, кого я меньше всего здесь ждала.

– Проходи, давай мне куртку. – Послышался недолгий шорох и шаги на кухню. Услышав голос, не принадлежащий никому из наших родственников, Ада и Ярик в ожидании зависли над едой с ложками в руках, вытягивая шеи и пытаясь разглядеть кто же там пришел. Я буквально приклеилась к своему стулу и обхватила подлокотники руками, пытаясь убедить себя, что мне всего лишь показалось.

– Ева, что ты сидишь, иди сюда. Это же не ко мне пришли. – В момент, когда я подскочила со стула и спотыкаясь пошла в сторону коридора, в надежде остановить приближающуюся катастрофу, я почти уткнулась в черную рубашку Арса. На его ресницах и темных коротких волосах все еще поблескивали капли – видимо на улице пошел дождь.

Сегодня я больше обычного мечтала, чтобы на пороге появилась шумная и вечно причитающая бабушка вместе со спокойно отражающим все ее психологические атаки дедушкой. Это единственное о чем я подумала, глядя на то, как изменилось выражение папиного лица. Я уже представила как он обдумывает сколько у него осталось в пачке сигарет и какой поганой метлой он будет сопровождать моего гостя. Нервно улыбаясь и не зная куда девать руки, я выхватила у Арса из один из букетов. Кажется моя реакция его повеселила и предала ему уверенности, потому что в тот момент его серые глаза засветились, будто я очень смешно пошутила.

"Господи, почему сегодня?»

– Это кто? – спросил папа, глядя на меня, и по его интонации я поняла что это последний гость в моей жизни. Я не нашла ничего более остроумного, чем сказать: «Это к тебе, пап».

Мы прошли ближе к столу, где вся моя семья сидела в легком недоумении. Хотя нет, в недоумении был только папа. Ада сморщила губы трубочкой, еле сдерживая смех, а Ярик снисходительно улыбался, наблюдая за происходящим. Возможно он больше всех был доволен этой ситуацией, потому что, воспользовавшись всеобщим замешательством, отошел с тарелкой к плите и выложил недоеденное мясо в сковороду. Арс подошел ближе к папе и протянул свободную руку.

– Здравствуйте, Анатолий Андреевич, я Арслан. – Папа хмуро посмотрел ему в глаза и молча пожал руку.

Я стояла рядом, нелепо держа букет и все это время нервно сглатывая, смотрела то на маму, то на них.

– Ева, что стоишь, поставь цветы в вазу – сказала мама, решив разрушить неловкую паузу, и я была ей очень благодарна за любезно предоставленный предлог исчезнуть из кухни.

– Цветы мне? – папа кивнул на одинокий букет в руке Арса.

– А, не, то есть это Аделине, – замялся он и протянул цветы в сторону сестры.

Она все еще сдерживая смешки, встала из-за стола и забрала букет.

– Спасибо, – бросила Ада. Она сочувственно похлопала его по плечу, и сверкая смеющимися глазами в мою сторону, пошла за вазами. Я поспешила вслед за ней.

– Анатолий Андреевич, я бы хотел с вами поговорить по поводу Евы.

После этой фразы я решила как можно дольше оставаться в дальней комнате, чтобы избежать неловкости и косых взглядов отца, все еще видящего во мне ребенка. Может он и прав, ведь меня трясло как в лихорадке, пальцы заледенели и вспотели ладошки, как будто нужно признаться в двойке или сказать родителям, что их вызывают в школу.

– Бедолага, сейчас папа с ним поговорит, – Ада начала хихикать как гиена, и я попыталась поймать волну ее настроения, но выдавить из себя получилось только истерическое кряканье.

– Боже, Дадаш, молчи, мне кажется я сейчас под землю провалюсь.

– Ладно тебе, он же не убьет его, они просто поговорят «по мужски».

– Да конечно, ты видела лицо папы? Мне кажется, Арса к такому разговору нужно было готовить с рождения, прежде чем заявиться на порог.

Все это время мы сидели в ванной, совершенно позабыв про букеты. Наконец Ада начала срезать хвостики у цветов, напоминая мне зачем мы сюда пришли. Пока вода набиралась в прозрачную вазу, я намочила руки холодной водой, слегка похлопала себя по лицу и приложила влажные ладони к вискам, чтобы успокоиться. Когда мы выходили из ванной, я услышала как хлопнула входная дверь.

– Папа пошел показывать ему где калитка, – Ада залилась истерическим смехом, чуть ли не уронив вазу, а потом посмотрела на мое лицо и виновато сказала:

– Да ладно, успокойся, ты же знаешь Арслана, он может убедить кого угодно.

– Фуф, я после такого еще пару месяцев буду дома сидеть, это точно.

Вернувшись на кухню, мы поставили вазы и сели за стол. Мама с Яриком все это время шутили и смеялись, перебивая друг друга и соревнуясь, кто придумает более остроумную шутку. Не в силах побороть тревогу в голосе я спросила у мамы как обстоят дела и куда они ушли. Мама знала не больше нас, потому что сказала то, что я и сама поняла – они ушли на улицу поговорить без «лишних ушей».

Ничего не оставалось, кроме как ждать возвращения папы, или их обоих, в лучшем случае. Время шло мучительно медленно, я не смогла толком ничего съесть, поэтому собрала посуду со стола и встала у раковины, погрузившись в свои мысли. О чем можно так долго толковать? И что в их разговоре такого, чего мы не должны были услышать?

– Ева, ты сейчас сотрёшь мне тарелки, – сказала мама, выводя меня из транса. Я наконец увидела перед собой последнюю чашку, которую я держала в руках неизвестно сколько времени. Я слишком увлеклась размышлениями и не заметила как мама поставила чайник.

Наконец за окнами послышались голоса, и в дом зашёл папа, а следом за ним Арслан, и оба были в хорошем настроении, что не могло не радовать. Папа сразу же сел на свое любимое место за столом и жестом пригласил Арса сесть рядом. Закипел чайник. Кухня наполнилась живыми разговорами и смехом.

Ева

Утро лениво просачивалось в сознание лучами солнца, отделяя сон от реальности. Я лежала так несколько минут, разглядывая золотые квадраты света на стене, пока резкий звон будильника безжалостно не напомнил о необходимости вставать. 6:00. Цифры на экране телефона казались злобной насмешкой. 19 ноября. Прошел ровно два года с того самого дня. Реальность обрушилась тяжёлым грузом, и песня солнечного утра стихла, оставляя чувство полного опустошения.

Я механически поднялась с кровати и направилась в душ. Двадцать минут под горячими струями не смогли полностью прогнать леденящее чувство, застывшее глубоко под кожей. Притупленным взглядом я наблюдала как стекает по телу вода, пока не осознала, что зря трачу время.

Часы показывали 6:25, когда я вышла из ванной и дрожащими руками я натянула на себя его футболку – широкую, сохранившую его запах; она была мне велика на три размера. Жалкий кусок ткани казался последней ниточкой, связывающей с тем, что теперь казалось таким далёким.

«Это случилось сегодня, это случилось сегодня», – крутилось в голове навязчивая мысль.

Следуя привычке, я заправила кофе машину и достала молоко из холодильника. Я села на стул и подтянула ноги к груди, спрятав лицо и колени под футболкой. Горячий кофе должен был принести облегчение, но даже его аромат не смог прогнать тупую боль, поселившуюся в груди.

Воспоминания, как осколки зеркала, множились, отражаясь друг от друга и причиняли боль, прикасаясь к сознанию. «Нет-нет-нет, это всё неправда», – твердила я, срывающимся шепотом, но слёзы, горячие и солёные, снова и снова обжигали щеки. От прорвавшихся рыданий стало тяжело дышать и я заставила себя успокоиться, давая волю глухой, бессильной злости.

Не в силах больше сидеть, я резко поднялась со стула. Кулак с силой опустился на столешницу – глухой удар эхом отразился от стен, но легче не стало. Совсем.

Кофе машина запищала, оповещая о готовности напитка. Повинуясь резкому приливу сил, я достала свой любимый стакан с надписью «бесите» и налила кофе.

Бывают дни, когда жизнь течёт по накатанной колее – одинаковые, безликие, сливающиеся в одну серую массу. Ты проживаешь их на автопилоте, и даже не можешь вспомнить чем обедал вчера, не замечая, как один день плавно перетекает в другой. Как песочные часы. Одни и те же песчинки падают сначала вверх, потом переворачиваешь – новый день, и песок с той же скоростью падает вниз. Череда однообразных действий поглощает тебя целиком, и ты забываешь, зачем вообще продолжаешь этот бесконечный бег по кругу.

Я отчаянно цеплялась за привычный распорядок, который с таким трудом выстроила за эти три месяца учёбы. В дни, когда я тонула в пустоте и воспоминаниях о прошлом, распорядок дня был моим спасательным кругом. Но сегодня всё пошло прахом. Этот день наступил – медленно, неотвратимо, словно тень, ползущая по земле в предзакатные часы.

За окном раскинулась унылая картина: небо было укутано колючим серым, как у бабушки, платком туч. Они нависали так низко, будто еще немного, и они коснутся верхушек домов. По проспекту уже скользили редкие машины, их фары рассекали голубую дымку холодного утра. Люди, похожие на тени, торопливо шагали на работу, погружённые в свои мысли, укутанные в пальто и куртки.

Я открыла шкаф, не глядя достала вещи и оделась – движения были автоматическими. Пальцы нащупали шлем на полке – прохладная, гладкая поверхность, знакомая до мелочей. Этот предмет стал частью моего ежедневного ритуала, моим пропуском в мир, где можно хотя бы на время забыть о реальности.

Парковка встретила меня тишиной и запахом мокрого асфальта. Пожалуй, единственное, что выбивалось из моего серо-чёрного образа – мотоцикл, который я приобрела в конце августа. Мама не одобряла мою покупку, ведь после продажи старого байка я какое-то время вообще отказывалась от езды. Однако долго обходиться без двухколёсного друга я не смогла.

Родители надеялись, что тот случай заставит меня навсегда отказаться от такого способа передвижения. Но мной двигало только желание быть ближе к скорости и ветру, которые стали частью его натуры. С прежним мотоциклом было связано слишком много воспоминаний. Поэтому я решила приобрести такой, который не будет постоянно напоминать о прошлом.

Впрочем, это оказалось ошибкой – избавиться от воспоминаний оказалось невозможно. К концу августа я переехала от родителей в центр города и сняла квартиру. И когда увидела объявление о продаже относительно нового Kawasaki Ninja H2R в розово-сером цвете, не задумываясь, решила купить.

Продавец, вероятно, решил, что я либо очень состоятельная, либо крайне неосмотрительная, а возможно, и то и другое вместе. Тем не менее я приобрела мотоцикл за пять тысяч долларов – цена, значительно ниже рыночной. Конечно пришлось повозиться с заменой некоторых деталей, но в сумме все равно получалось дешевле, чем купить новый, не подержанный мотоцикл. Сегодня, как и всегда, он стоял на парковке, и ждал меня.

Я натянула шлем. Пальцы слегка дрожали от холода, но я старалась не обращать на это внимания. Двигатель мотоцикла ожил, наполнив воздух характерным рокотом. Вырулив с парковки, я влилась в утренний поток машин.

Дорога вела к месту, которое знала наизусть. Я могла добраться сюда даже с закрытыми глазами. Каждый поворот, каждый светофор были выжжены в памяти. Прошло уже два года… Но боль была такой же острой, как в тот самый день. Время, которое должно было залечить раны, оказалось бессильным.

Мотоцикл плавно затормозил у знакомых ворот. Я заглушила двигатель и тяжело вздохнула, собираясь с духом. Пустующая охранная будка встретила тишиной – ни души, ни движения. Только ветер шелестел в кронах деревьев, нашептывая свои тайны.

Я шагнула вперёд, навстречу воспоминаниям, которые не собирались меня отпускать. Они ждали здесь, хранясь в каждой детали этого места, в каждом камне, в каждой травинке и обрушились на меня всей своей тяжестью.

– Здравствуй… – голос дрогнул, словно натянутая струна, готовая вот-вот оборваться. – Я так сильно скучаю… Это невыносимо тяжело.

Тишина. Лишь холодный ветер безжалостно хлестал по лицу, заставляя слёзы струиться по щекам горячими дорожками. Они катились предательски, словно маленькие острые кинжалы, разрезая кожу на части.

– Я никак не могу взять себя в руки…– слова давались с трудом, застревая в горле колючими комками. – Кажется никогда не станет лучше.

Руки машинально выполняли привычные действия: я бережно расправляла нежные лепестки белых эустом, аккуратно помещала букет в вазон, заботливо меняя воду. Пальцы дрожали, касаясь хрупких стеблей, будто прощаясь с чем-то безвозвратно утраченным.

Механически сметала опавшие листья, которые кружились у ног, словно маленькие призраки прошлого. Каждый жест был пропитан болью, каждое движение – эхом невысказанных слов. Время здесь, в этом месте, словно остановилось, застыло в ожидании чуда, которое никогда не произойдёт.

Слёзы всё текли, смешиваясь с осенними каплями дождя, превращаясь в единую симфонию печали и утраты. И в этой тишине звучал только голос сердца, кричащий от боли и тоски.

Чья-то холодная, словно пронизанная сквозняком, рука опустилась на моё плечо. Я вздрогнула, сердце на миг замерло, а потом рванулось вскачь – резко обернулась, едва не потеряв равновесие.

– Привет, – выдохнула я тихо, и голос прозвучал чуть сдавленно, будто я пыталась удержать внутри целую бурю.

– Привет. Так и знал что ты уже здесь, – ответил он с лёгкой улыбкой, от которой у меня внутри что-то дрогнуло.

Тимур наклонился, бережно поставил две гвоздики в тот же вазон, где уже стояли мои цветы. Лепестки почти коснулись друг друга – словно робкая попытка диалога между нами. Мы замерли в тишине, и эта тишина была не пустой: она пульсировала воспоминаниями, призраками былого.

– Твой мот? – наконец нарушил молчание Тимур, кивнув в сторону выхода, где стоял мой мотоцикл.

– Да, купила пару месяцев назад. Не могу без него, – выпалила я на выдохе, и фраза прозвучала неожиданно виновато, будто я оправдывалась не за мотоцикл, а за что-то гораздо большее.

– Будь осторожнее, – Тимур бросил короткий взгляд на часы, и в этом движении я уловила неизбежность: время снова утекало. – Мне пора, не пропадай.

– Да, конечно, – кивнула я, стараясь удержать в глазах благодарность, а не тоску. – В зал заедешь к Муратову?

– Да, вечером после универа зайду, а ты?

– Да, – улыбнулась я, и на долю секунды мир словно вернулся в прежнее русло: вот мы, как раньше, планируем встречи, обмениваемся шуточками, которые дарят тепло. Но моя улыбка растаяла, едва Тимур отвёл глаза – будто её сдуло порывом холодного ветра.

– Тогда до вечера, – произнёс он, поднял руку в коротком жесте прощания и медленно направился к выходу.

Я смотрела, как его силуэт растворяется в потоке света, и чувствовала, как внутри разрастается странное ощущение: будто мы оба играем роли в спектакле, где сценарий давно потерян, а реплики – лишь эхо того, что когда-то было живым.

Я подошла чуть ближе, словно пытаясь проникнуть сквозь застывший миг, и вгляделась в фотографию. Время оставило на ней свой след – краски слегка выгорели, будто воспоминания, которые с каждым днём становятся всё бледнее, но не исчезают до конца.

Я стояла, не шевелясь, и смотрела. В голове метались мысли, споря друг с другом: «Этого не может быть… Этого просто не может быть!» Но реальность упрямо напоминала о себе – вот я, здесь, перед этим снимком, и вот он, навсегда застывший в кадре.

Как только Тимур скрылся из виду, по щекам беззвучно заструились слёзы – тихие, упрямые, неизбежные. Они катились, оставляя на коже холодные следы, словно капли осеннего дождя на остывшем камне.

– Я вернусь, ты же знаешь. Я люблю тебя. – прошептала я, обращаясь к безмолвному изображению.

Ответом была лишь тишина – глубокая, всепоглощающая. Лишь ветер, словно скорбный менестрель, напевал свою ледяную песню, предвещавшую приход зимы. Он играл с прядями моих волос, будто пытаясь утешить, но в его прикосновении чувствовалась лишь горькая правда: время не ждёт, и ничто не остаётся прежним.

Дрожащей рукой я смахнула слезу, пытаясь вернуть лицу хоть тень спокойствия. На губах невольно возникла горькая улыбка – та самая, в которой смешались любовь, тоска и смирение перед неизбежным.

Нацепив шлем, я медленно направилась к выходу. В груди зрело желание задержаться, остаться здесь хоть на минуту дольше, выговориться – пусть даже камням, пусть даже ветру. Но я шла вперёд, не оборачиваясь, шаг за шагом отдаляясь от прошлого, которое всё ещё цеплялось за меня невидимыми нитями.

Дорога до университета заняла ровно двадцать минут – двадцать минут тишины, двадцать минут размышлений, двадцать минут, за которые сердце успело и замереть, и вновь забиться в привычном ритме. Оставив мотоцикл на стоянке, я направилась к зданию. До начала занятий оставалось почти полчаса – достаточно, чтобы собраться с мыслями, но слишком мало, чтобы забыть.

В этот момент в кармане ожил телефон. Я достала его – на экране светилось имя Дашки.

– Доброе утро! Ты где есть? Я тебе уже тысячу сообщений написала, – в голосе Дашки звенела смесь праведного гнева и неподдельного беспокойства, будто она только что пробежала кросс в поисках пропавшей подруги.

– Привет! Иду на кафедру, – ответила я, ловко лавируя между спешащими студентами. – Надо у Войтова взять какие то бланки на всю группу. Ты уже пришла?

– Я бегу, скоро буду, – донеслось в ответ, и сквозь треск динамика явственно слышалось тяжёлое дыхание. Бедолага и правда неслась во весь опор.

– Хорошо, встретимся на третьем этаже. У нас лекция у Кабанова, – уточнила я, представляя, как Дашка сейчас проносится по коридорам, развевая полы куртки.

– Хорошо, давай, я лечу! – выкрикнула она с таким энтузиазмом, что я невольно улыбнулась.

Дашка сбросила вызов, а на экране тут же вспыхнула россыпь уведомлений: добрая дюжина её сообщений («Ты где?!», «Ответь!!!», «Я уже почти у входа!») и ещё несколько от мамы.

Я вошла в главный корпус университета и, преодолев три лестничных пролёта, оказалась на четвёртом этаже, где располагалась кафедра социологии. Слава богу, дверь кабинета была приоткрыта – стоять под дверью в ожидании преподавателя совершенно не входило в мои планы.

И что на меня нашло, когда я согласилась на эти факультативные занятия по социологии? Видимо, кто-то невидимый дёрнул меня за язык! Каждый раз, когда я прихожу туда, складывается ощущение, будто я попала в психиатрическое отделение, где пациентов собрали в кружок для обсуждения литературных произведений.

Этот Войтов – отдельная история. Он постоянно задаёт такие вопросы, будто пытается выудить из меня какой-то сверхсекретный рецепт вечной молодости, о котором я, видимо, случайно прознала. Смотрит так пристально, что хочется то ли расхохотаться, то ли действительно выдать ему какую-нибудь тайну – просто чтобы он отстал!

А его манера допрашивать напоминает допрос с пристрастием. Иногда так и подмывает легонько постучать ему по затылку – не со зла, просто для профилактики. Хотя, если честно, он сам напрашивается своими вечными «А что вы думаете по этому поводу?» и «А как вы считаете?».

Может, стоит начать отвечать ему в том же духе? Например: «О, вы затронули очень интересную тему моей прошлой жизни на Марсе…» Хотя нет, пожалуй, не стоит – а то ещё и правда начнёт верить!

– Ева, вы пришли, а я уже решил, что придется самому идти искать вашу группу, – Валентин Эдуардович являл собой образец человека, который явно получал особое удовольствие от составления своих нарядов. Сегодня на нём красовалась рубашка в клеточку – такая аккуратная, будто её утюжили под микроскопом, – тщательно заправленная в коричневые брюки. А венчал этот ансамбль галстук цвета, который с большой натяжкой можно было назвать «землисто-солнечным», хотя на самом деле он больше напоминал цвет больного лимона, решившего устроить забастовку.

На первый взгляд ему можно было дать лет тридцать семь – вполне себе цветущий мужчина средних лет. Но стоило ему открыть рот или сделать какое-нибудь движение, как возраст начинал плясать, словно ртуть в градуснике: то он выглядел на все шестьдесят семь, то вдруг превращался в семилетнего ребёнка, заблудившегося в мире взрослых.

Этот человек был, мягко говоря, сам себе на уме. Я, в общем-то, ничего против не имею – у каждого в голове свои тараканы, и пусть бегают себе на здоровье. Но Валентин Эдуардович явно содержал не просто парочку насекомых, а целую тараканью ферму с регулярными прогулками на свежем воздухе. И что самое интересное – иногда он забывал загнать своих питомцев обратно, и тогда они устраивали настоящие тараканьи бега по просторам его рассуждений, приводя в полное замешательство всех окружающих.

В такие моменты хотелось то ли аплодировать его оригинальности, то ли тихонько постучаться головой о стену, чтобы проверить – а не нахожусь ли я в параллельной вселенной?

– Здравствуйте, – я слегка улыбнулась, чтобы не подтолкнуть его своим печальным видом в очередной затяжной диалог.

– Вот, возьмите, – он положил на край стола увесистую стопку макулатуры, – пусть каждый заполнит, подписывать не обязательно, – он улыбнулся и начал что то искать в своей сумке.

– Хорошо, я передам, – я забрала стопку напечатанных листов и повернулась к выходу.

– Ева, – окликнул меня Войтов.

Я повернулась, он уже надел очки и теперь смотрел прямо мне в глаза.

– Заполните пожалуйста документ и возьмите его с собой на кружок в пятницу, я бы хотел обсудить с вами некоторые вопросы из бланка. Если вы конечно будете не против.

– Хорошо, Валентин Эдуардович, – я развернулась и быстро убралась с кафедры.

Дашка уже стояла возле кабинета и довольно громко что то обсуждала с парнями из нашей группы.

– Привет, – я выдавила очередную улыбку за это утро она была уже четвертой по счету.

– Приветик, что за бумажки у тебя? – Дашка с любопытством заглянула в бланки и вытащила один из них.

– Это Войтов вручил, надо будет заполнить до вторника, я думаю можно будет отдать ему на семинаре.

Дашка лишь молча кивнула и аккуратно вернула листок в общую стопку. Я тем временем вошла в просторный лекционный зал и с негромким стуком опустила увесистую кипу бумаг на край стола. Мой взгляд быстро обежал пустынное пространство аудитории, отмечая каждую деталь.

В помещении царила особая атмосфера – тот самый характерный запах старого линолеума, пропитанный ароматом моющего средства, в котором безошибочно угадывались хлорные нотки. Сквозняк, гуляющий между неплотно прикрытыми окнами, приносил с собой морозное дыхание зимы, и я невольно передёрнула плечами от пробежавшей по спине дрожи.Взглянув на часы, я отметила, что до начала лекции оставалось ещё добрых пятнадцать минут.