Авиатор Тихого океана

– Это странно… А вы понимаете их сообщения?

– Нет, но условный знак «ошибка», обозначаемый известным числом точек, постоянно доходит до нас. Мы и не стараемся теперь передавать что-либо по телеграфу, так как убеждены в существовании совершенно неизвестной нам причины нарушения правильности телеграфного сообщения.

Этот разговор происходил на палубе при окружавших авиатора офицерах, между тем как команда, собравшись вокруг аэроплана, была поглощена самыми оживленными рассуждениями.

«Фултон» представлял собой судно последнего образца, предназначенное для прокладки кабеля. С этого парохода недавно был проложен панамский кабель у островов Гальпаго, расположенных в 250 милях от канала. Таким образом, эти острова приобрели для Соединенных Штатов очень важное стратегическое значение.

После своего возвращения в Окленд командир Хоу узнал о грозящей войне с Японией, так как внезапно было прервано всякое сообщение с Гавайскими островами, и он получил приказ готовиться к поездке в Гонолулу, эскортируемый пятью бронированными крейсерами, представляющими в данную минуту весь состав американского флота в Тихом океане.

Затем этот приказ был отменен. Адмиралтейство воспротивилось тому, что губернатор Калифорнии посылал эти суда в путь, где они могли быть лишены возможности возобновить запасы, и решено было ожидать возвращения флота в Сан-Франциско к 15 июня.

В ожидании его нужно было подготовить известное число угольщиков и ввиду их медленного хода отправить их вперед по направлению к западу. Эскадра же, уверенная, что нагонит их на своем пути, отправится к Гонолулу.

Но и это решение было позже отменено, так как по беспроволочному телеграфу дали знать с Таити, что Гонолулу находится в руках японцев.

В настоящий момент все жители Америки были охвачены невероятным волнением.

Многие закусили удила и утверждали, что флот Соединенных Штатов должен идти навстречу желтолицым.

Но большинство было благоразумнее и сознавало, что эскадра значительно слабее в сравнении с флотом противника, снабженным углем и владеющим теперь портом Гонолулу, где могут укрыться его выведенные из строя суда.

Если Америка найдет там свою Цусиму, то это будет неслыханное торжество до сих пор презираемой желтой расы.

Это будет конец мечты об империализме и упадок Соединенных Штатов на 50 лет.

Когда ему стало известным положение, которое было еще предугадано в Мидуэе, инженер спросил командира «Фултона», на что он рассчитывает, отправляясь один навстречу японскому флоту?

Американец был высокого роста, худой, с гладким лицом, тонкими губами и медленной, размеренной речью.

– Я совершаю не более как рекогносцировку, – ответил он. – Вследствие своего специального назначения мое судно обладает очень ограниченной скоростью. Но его большое преимущество состоит в огромных угольных ямах, и оно может совершать рейсы взад и вперед, не возобновляя запасов угля. Я рассчитывал добраться до Гило, еще, быть может, не занятого японцами, и оттуда передать какие-нибудь вести с других островов.

– Это очень рискованно, командир, для невооруженного судна.

– Я знаю… Но так как кабель Тихого океана доходит до Гило, то я могу в этом месте найти прямое сообщение с Сан-Франциско по беспроволочному телеграфу, так таинственно перерезанному японцами. Если же кабель перерезан и в Гило, то бросив якорь, у меня найдутся необходимые аппараты для того, чтобы вытащить кабель из воды на некотором расстоянии от берега и тотчас воспользоваться им.

– Но я доставил и вам необходимые сведения, – сказал молодой француз. – Это все, что было двадцать четыре часа тому назад, и мне кажется, что эти известия таковы, что должны повлиять на изменение ваших планов…

Командир «Фултона» сжал свои тонкие губы.

– Мне остается только одно, – сказал он, – повернуть к Сан-Франциско и доставить туда, вместе с вашей особой и аэропланом, радостную весть о сопротивлении Мидуэя.

– Сколько времени вам понадобится для этого?

– Тридцать шесть часов при условии не терять ни минуты.

– Тридцать шесть часов! – повторил молодой человек, и на лбу его появилась складка, выражавшая беспокойство. – Это слишком долгий срок!

И он мысленно перенесся в Мидуэй, где, быть может, бомбардировка усилилась и где Кэт молится у постели умирающего.

– Я отлично знаю, что вы, мой молодой товарищ, добрались бы туда через три часа, – возразил командир «Фултона», – и что вы прибыли бы именно в тот момент, когда наша эскадра огибала бы мол. Но вы должны покориться и остаться нашим гостем до Сан-Франциско.

Мориса Рембо охватило невыразимое волнение.

Он хорошо знал, что каждый потерянный час мог повлечь за собой гибель крепости, на которую желтолицые бросятся с тем большим ожесточением, потому что знают об отъезде аэроплана на материк и о поручении, которое он должен исполнить.

Навесный огонь, направленный на башенки, разрушит их, а когда будут уничтожены большие орудия, суда подойдут к берегу и наверняка найдут в стене точку, куда направят свои выстрелы для того, чтобы пробить брешь.

Если они высадятся на берег разбитой крепости, слабый гарнизон не будет в силах долго сопротивляться, особенно лишенный поддержки со стороны непоколебимо строгого майора Гезея. Молодой француз старался не думать о том, что будет с Кэт в ужасный момент взятия крепости приступом.

«Фултон», не теряя времени, повернул к Сан-Франциско.

И хотя Морис Рембо меньше всего заботился о своем питании со времени отправления из Мидуэя, теперь он еле прикоснулся к поданному ему завтраку и рассеянно отвечал на предлагаемые ему офицерами судна оживленные вопросы.

Все его мысли были сосредоточены на одном: если помощь прибудет на несколько часов позже, то это может быть причиной взятия Мидуэя и смерти любимой девушки. Он был уверен в этом, когда отдал ей кинжал. У нее не будет другого выхода, кроме смерти, для того чтобы избежать дикой расправы победителей. Почему военный устав неумолим по отношению к командиру, сдающему военный пункт, не совершив для его защиты всего, что требуют долг и честь? Потому, говорит Наполеон I, что защита крепости, продолженная еще на один только час, может, продержав под своими стенами часть неприятельского войска, способствовать изменению судьбы целой страны.

В военное время один час может иметь решающее значение.

А он, Морис, вынужден потратить тридцать шесть часов и медленно плыть по поверхности Тихого океана, когда он мог бы выгадать тридцать часов и более, пролетев это пространство на аэроплане.

После восторженной встречи, оказанной ему офицерами «Фултона», он отозвал в сторону командира Хоу и высказал ему свое намерение улететь.

«Кэтсберд» был невредим.

Его крылья совершенно не были промочены и тяжесть их не увеличилась от воды. Только стабилизатор и руль направления были еще мокры и увеличивали вес, который можно облегчить, уменьшив запас спирта, ввиду небольшого расстояния до Сан-Франциско.

– Бензин у вас есть, командир? – спросил молодой человек.

– Сколько угодно! Все наши вспомогательные машины с генераторами.

Успокоенный на этот счет инженер продолжал излагать свой план.

Вес аэроплана будет еще уменьшен уничтожением бесполезных теперь поплавков, и при этих условиях…

Но тут слова молодого человека были прерваны командиром «Фултона»:

– Как? Снять поплавки? Вы не обдумали, дорогой инженер… Я буду себя упрекать всю жизнь, если допущу это…

– Но… они в таком виде, что…

– Известно ли вам, что «Фултон» потому только, что на нем лежит обязанность установки и исправления подводных кабелей, снабжен инструментами для исполнения всех работ, связанных с гуттаперчей и каучуком, ибо это главные элементы, служащие для покрытия и изоляции кабелей? Наложить на ваши поплавки кусок каучука или прорезиненного полотна – это работа одного часа, и вам не следует уезжать без этого ни в коем случае.

– Отлично, и я приношу вам тысячу благодарностей за это первое разрешение. Остается вопрос о разбеге. У меня не хватает для него ракет, сделанных в Мидуэе и потребовавших работы целых суток у пиротехников гарнизона.

– У нас нет пиротехников, и я боялся бы…

– Но, главное, у нас нет на это времени, командир! Нужно найти другое средство…

– Какое пространство вам необходимо для разгона?

– Я удовольствовался бы в крайнем случае десятью метрами.

– Такое пространство у нас найдется на корме. Но каким образом вы устроите там плоскую поверхность при наличности этого огромного барабана, выступающего над рулем? Нечего и думать снимать его…

На корме «Фултона» в самом деле находился барабан, на который наматывали и сматывали с него подводный кабель, погружаемый в воду или поднимаемый из нее. Можно себе представить, как высоко над палубой выдавался этот прибор с желобом, предназначенным для наматывания или сматывания проводов, состоящих из шести рядов, для усиления или изоляции проволоки, и имеющих от 30 до 35 сантиметров в диаметре.

Продолжая разговор, командир и авиатор подошли к барабану, на котором был уже намотан один провод, приготовленный для спуска в окрестностях Гило, когда будет вытащен из воды перерезанный японцами конец кабеля. И неожиданно, при виде этого кабеля, – другой конец которого исчезал на расстоянии 15 метров внутри парохода через посредство меньшего барабана – в голове молодого француза родилось совершенно новое и не менее остроумное решение.

Ему вспомнился способ перевозки некоторых вагонеток, доставляющих руду, спускаемых с высот, окружающих берега Шера и Мозеля: подвешенные на поднятом на столбах канате – они опускаются и в то же время своей тяжестью поднимают по второму, параллельному канату пустые вагонетки.

Отчего бы не воспользоваться этим протянутым на корме «Фултона» кабелем, как воздушным рельсом, и нельзя ли заставить «Кэтсберд» скользить по этому рельсу, поставив аэроплан на колесо с глубоким желобом?

Командир, покачивавший головой во время изложения этого плана, перестал курить, когда инженер дошел до изложения проекта передаточного блока, а это было признаком глубокого внимания.

Он сейчас же потребовал главного механика на «Фултоне».

– Прайнтер, – сказал он, – выслушайте господина Рембо! Вы мне скажете, удалось ли ему убедить вас, как он убедил меня. Эти французы обладают способностью убеждать, с которой трудно бороться, и я не удивляюсь, что самый известный из них заявил когда-то, будто слово «невозможно» не существует во французском языке.

– Сегодня же, командир, – оживленно возразил Морис Рембо, – нужно осуществить даже невозможное. Подумайте только, что мы уже потеряли два часа…

И молодой инженер объяснил.

Очень легко укрепить между двумя полозьями лодки блок, который покоился бы на протянутом кабеле и выдерживал бы всю тяжесть аэроплана до того момента, когда развившаяся скорость уничтожит эту тяжесть.

С другой стороны сложный блок, устроенный на большой мачте, поддержал бы «Кэтсберд» в равновесии до момента, когда крикнут: «Отпустите!»

Авиатор не сомневался, что, имея в своем распоряжении кабель, наклоненный под известным углом для содействия увеличению скорости, можно заставить аппарат подняться при десяти метрах разгона.

Можно было рассчитывать не более как на десять метров, так как следовало принять во внимание стабилизатор «Кэтсберда», также скользящий по кабелю и занимающий шесть метров из незначительного пространства, которым можно было воспользоваться для разбега… Когда инженер окончил объяснение, офицер-механик, еще молодой человек с живыми и умными глазами, сказал:

– Все это выполнимо! У меня есть блоки всевозможных размеров. Я отыщу такой желоб, который соответствовал бы толщине кабеля. Необходимо сейчас сделать в кузнице четыре железных закрепы для соединения ваших полозьев с блоком. Все это будет устроено через два часа.

– Я полагаю, – сказал командир, – что авиации удастся скоро избавиться от всех этих сложных приемов для подъема аэроплана и дойти до подъемов с места, не нуждаясь в предварительном разбеге, подобно некоторым тяжелым птицам, которые также бегут, махая крыльями, прежде чем поднимутся на воздух.

– Конечно, этого добьются, когда аэроплан будет в одно и то же время геликоптером, – возразил оживленно молодой француз.

– Но, – сказал командир, – ведь геликоптер предшествовал аэроплану. Как хороша эта игрушка, подражающая бабочке, в руках детей! Ее двигателем является растягивающаяся простая резиновая нитка.

– Отлично!

– Ничто не мешает нам надеяться, что этот первобытный двигатель может быть заменен мощной машиной. И мы увидим тогда, как человек будет подниматься вертикально с места.

– Мы уже видели это, командир, – быстро возразил инженер. – Я знаю в одной только Франции несколько геликоптеров, поднимавшихся с места, а именно геликоптеры Бер-тена и Корню. Но такое устройство машины, если только она претендует заменить подъемные машины, неприменимо на практике. Будущее принадлежит только аэроплану вроде этого, с лишним, вертикальным винтом, который поднимал бы его не более как на один метр от поверхности земли. Ибо, освобожденный хотя бы на одну только минуту от действия тяжести и соприкосновения с землей, он немедленно уступит движению винтов и двинется легко, без замедляющего трения, по горизонтальному направлению. Этот аппарат и называется геликопланом.

– Не считая того, – заметил техник, – что вертикальный винт может еще служить в образцовом аппарате амортизатором при падениях в случае порчи мотора.

– Но все же с условием, чтобы этот винт был приводим в действие отдельным двигателем… Однако довольно строить воздушные замки, с вашего позволения, командир! Я тороплюсь отправиться в путь, и вы разрешите мне снова вернуться к моему бедному аэроплану?

– Пожалуйста!

Он напомнил в нескольких кратких и энергичных словах об устройстве четырех железных закрепов для главного блока, и механик быстро направился к кузнице.

Между тем командир «Фултона» привел в движение весь свой персонал, приказал очистить корму, установить новый блок и натянуть подводный кабель в виде подвижного рельса на высоте двух метров над палубой.

Ему не пришлось подогревать усердия каждого из матросов. Любопытство команды было возбуждено до последней степени.

Они видели, как эта чудесная птица прибыла сюда, парила вокруг судна и легко опустилась на воду. Теперь они увидят, как она улетит, поднимется при новых условиях, исчезнет в воздухе…

И все сердца усиленно бились в ожидании этого нового, интересного явления: человек держится в воздухе на крыльях механической птицы!

Быть может, он будет еще вынужден опуститься на воду, как мокрая птица. Или же он будет скользить по ней на своих поплавках и, воспользовавшись развившейся таким образом скоростью, поднимется своими собственными силами с места.

Во всяком случае, какое несравненное, незабвенное зрелище представится глазам этих моряков, слыхавших о летающих людях, но увидевших такого человека в первый раз!

Пока выполнялись все предписанные работы, Морис Рембо снова переменил поплавок карбюратора, заменив его прежним, так как его мотор будет снова приводиться в движение бензином, имеющимся на «Фултоне».

Первым делом была окончена установка кабеля, которому ввиду его испытанной прочности можно было придать особенное натяжение. Это был идеальный воздушный путь при наименьшем трении, далеко превосходящий скольжение на полозьях, так как соприкосновение аппарата с этим рельсом нового образца ограничивалось одной точкой.

Затем большая птица, привешенная к новому блоку, была поднята при помощи лебедки над кабелем. Кузнецы, более проворные, нежели это можно было предполагать, принесли через час подвижной блок на оси, на концах которой находились два согнутых и одинаковых закрепа, прилаженных к полозьям.

Для этих закрепов было выбрано самое легкое железо, а блок был деревянный, так что вес аппарата увеличился очень незначительно.

Блок был установлен на место, лебедка приведена в движение, и механическая птица медленно опустилась на кабель. Морис Рембо с удовольствием объявил, что прогиб кабеля очень мал и аэроплан пробежит по этому проводнику, как по твердому рельсу. При помощи лестницы он поднялся на «Кэтсберд», наполнил резервуар и установил равновесие аппарата посредством передававшихся ему баклаг с бензином.

Он велел слегка ослабить поддерживавшую аэроплан веревку, так что ему легко было постоянно наблюдать, в какую сторону он наклонялся, и тотчас устранять это наклонение перемещением груза в лодке. Эта необходимая операция отняла больше всего времени, но она имела очень важное значение для того, чтобы перед взлетом, когда птица будет освобождена от веревки, на которой она висела, не стала вдруг наклоняться направо или налево, прежде чем она установит свое равновесие скоростью своего движения.

Все было готово. На все эти работы потребовалось только четыре с половиной часа.

Когда авиатор объявил, что он готов к отъезду, командир приказал принести на подносе бокалы, наполненные шампанским. Он взял один из них и, встав на бочонок, подкаченный к лодке, подал его авиатору. Затем, взяв в руки другой бокал, поднял его.

– Милостивый государь, – сказал он серьезным тоном, – я американец, но заявляю, что никогда еще американец не сделал для своей родины то, что делаете вы, француз, для нее… Девяносто миллионов граждан, населяющих наши Штаты, благодарные и растроганные, приветствуют вас и повторяют теперь возглас, которым мы встретили вас на «Фултоне»:

– Да здравствует Франция!

И этот крик вырвался у всей команды, столпившейся у борта и на реях, точно стоголосое эхо.

Морис Рембо тогда только заметил, что у всех были в руках бокалы. Весь экипаж пил французское вино в честь француза.

Он пил медленно, крикнув в свою очередь:

– Да здравствуют Соединенные Штаты!

И он думал о Кэт, в которой сосредоточились для него все 45 штатов Союза.

Вдруг воцарилось трогательное молчание. Все были в ожидании торжественной минуты.

Как и во время предыдущих отлетов, нужно сразу уничтожить удерживающую привязь. На этот раз она не удерживала, а только поддерживала аэроплан; она была вертикальна, и аэроплан будет освобожден при помощи крюка с пружиной, снимаемого посредством веревки.

Машина была застопорена, и «Фултон», преднамеренно повернувший к западу, очень медленно скользил по неподвижному морю, оставляя за собой рябь в виде прямой линии, точно указывавшей направление к Сан-Франциско.

Угол направления был тщательно вычислен по карте и вручен авиатору.

Он был на 63°4´ – немного увеличенный вследствие уклонения, которое вынужден был сделать «Кэтсберд» для того, чтобы идти на север, впереди «Фултона». Местонахождение парохода было установлено очень точно. Они находились на 13°2´37´´ западной долготы по Гринвичскому меридиану и на 35°4´28´´ северной широты. Расстояние от этого пункта до Сан-Франциско составляло 446 миль, или 825 километров.

Все эти цифры были записаны и отданы Морису Рембо.

Все шлюпки с «Фултона» были опущены на воду и выстроились на 200–300 метров на пути к Сан-Франциско на случай падения, возможного вследствие изменения способа поднятия аэроплана.

Морис Рембо позаботился установить руль глубины параллельно направляющему кабелю для того, чтобы заставить направляющий блок оставаться в соприкосновении с этим кабелем с самого конца его; он поднимет его, только отделившись от этой последней точки опоры.

Этот момент было очень трудно уловить, так как, дойдя до конца наклонной плоскости, он будет находиться не более как в пяти метрах над водой.

При отлете из Мидуэя он скомандовал, находясь на высоте более десяти метров над уровнем моря, на острове Гавайи – на высоте стены кратера над лавой Галемаумау.

Но инженер вполне доверял теперь своему аппарату.

Он чувствовал его.

Он был связан с ним, как наездник с своей объезженной прирученной лошадью.

И когда, пустив винты полным ходом и крикнув «отпустите», он почувствовал, как аэроплан двинулся вперед, авиатор был совершенно спокоен: «Кэтсберд» поднимется и поплывет среди своей стихии с легкостью пловца, только что бросившегося в воду.

И действительно, аэроплан взвился легко, величественно, уносясь к синему небу, даже не прикоснувшись к воде.

И вскоре позади авиатора Тихого океана замолкли крики «ура», сопровождавшие его торжественный отлет.

Было 11 часов 20 минут утра.