Живое Серебро

– О чём ты? Я спала в своей постели, – в ответ бросаю давно отработанным, невозмутимо-непонимающим тоном, и уже тянусь за первым оладиком, заманчиво лежащим на краю зависшей перед моими глазами тарелке, но сразу же получаю от своей собеседницы ощутимый шлепок по руке.

– Дементра Катохирис, я заходила в твою комнату в полночь – твоего тела не наблюдалось в предназначенной ему постели!

– Наверное, со Стейнмунном гуляла, – мгновенно пробубнила в свою кружку с какао дерзкое предположение мелкая Эсфира, но тут же поймав на себе мой наигранно-вызывающий взгляд, моментально смутилась, залилась краской и, не изменяя своей относительно застенчивой натуре, смолкла, перед этим забавно булькнув своим горячим напитком.

– Ну и что тут такого? – наконец привычно попытался заступиться за меня бас Берда. – Подумаешь, ночные гуляния. Дело молодости…

Но с матерью такие невразумительные контратаки никогда не проходили и даже не протискивались в дверные проёмы её незавидного терпения. Не глядя на меня, устанавливая тарелку с оладьями в центр стола, эта уважаемая женщина резонно утвердила:

– Скоро Церемония Отсеивания. Нечего по ночам шастать.

Так и не посмотрев в мою сторону, очевидно, не желая видеть, нанесла ли мне урон сердечной правдой, мать вытерла руки о застиранный льняной передник неопределённого серо-сизого оттенка и направилась за засвистевшим чугунным чайником, а я тем временем, даже не думая раниться остро заточенной материнской заботой, обменялась с Бердом красноречивым взглядом, значение которого могли понять только мы одни. На первую ночь после Церемонии Отсеивания у нас намечено крупное дело, конкретно мне обещающее самый крупный куш за всю историю моей рискованной карьеры: Церемония Отсеивания в Кантонах проходит только раз в пять лет, так что только раз в пять лет контрабандисты имеют уникальную возможность проворачивать крупнейшие из возможных афер. Каждые пять лет схема срабатывает как по часам, и на памяти Берда не было ещё ни одного случая, чтобы проверенная система где-то барахлила, а так как на этот раз нас двое, добыча предвидится удвоенная. Так что я и Берд точно не из числа тех жителей Кантона-J, которые ждут Церемонию Отсеивания с недобрым предчувствием и в угнетённом состоянии. Да, мне придется потратить немного своего времени на участие в этом кровавом цирке, но мне хотя бы ничего не грозит, ведь я девушка, а значит, пятикровкой я быть не могу, а тэйсинтаем я точно не назовусь, так как не страдаю сумасшествием, так что переживать нашей семье не о чем. Разве что можно совсем немного беспокоиться о знакомых парнях в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, однако потенциальных тэйсинтаев в моем окружении, вроде как, нет, но вот пятикровие, конечно, может стать неприятным сюрпризом, ведь анализ на группу крови совершается исключительно во время Церемонии. По результатам ЦО всех пятикровок и добровольцев, называемых тэйсинтаями или попросту самоубийцами, изымают из Кантонов и увозят в неизвестном направлении, предположительно, в сторону Кар-Хара. Ещё ни один пропавший без вести после Церемонии Отсеивания пятикровка или тэйсинтай не вернулся назад. А Церемоний было много… Никто сейчас даже не может назвать точную цифру – у всех она разная. Что поделаешь, образованность – не то, что ценится в Кантоне-J, да и наверняка в других Кантонах с этой сферой человеческой жизнедеятельности дела обстоят не лучше, а быть может, даже и хуже. У нас хотя бы есть возможность книги подворовывать и учиться в школе с семи до двенадцати лет, а ходят слухи, будто в Кантоне-С вообще только один класс образования и совсем нет никаких книг, даже контрабандных – только начальная азбука, с одним учебником на пятерых учеников. Вот так вот подозревают люди, что живут в дерьме, а наслушаются дермослухов да дерьмомнений, будто за пределами “предписанного” или даже “предназначенного им одним” дерьма ничего, кроме ещё более худшего сорта дерьма не существует, и нет-нет да и начинают веровать дермовщине да любить то редкостное дерьмо, в которое их по самую макушку окунают высокопродуктивные дермопроизводители.

Однако, не лучший ход мыслей для поддержания аппетита во время завтрака. А завтрак у нас сегодня и вправду хорош: свежий хлеб и сыр, шакшука, поджаренный бекон, мамины фирменные и ещё совсем горячие вафли, оладьи и даже какао с молоком, и вишнёвое варенье, которое я сразу же узнала – Берд втридорога купил пятилитровую банку у предприимчивого ликтора, из-под полы приторговывающего продовольствием, производимым в соседних Кантонах “I” и “H”. В нашем Кантоне плодовые деревья почти не растут, так что вишнёвое варенье для нас не просто деликатес, а особенная и всеобще любимая сладость. Приятно смотреть, как сёстры едят досыта, поддерживая завидным питанием здоровый румянец своих свежих лиц, порой сильно контрастирующий на фоне впалых щёк и серых лиц их ровесниц. Благодаря общим стараниям взрослых членов нашей семьи, Октавия и Эсфира всегда сыты, одеты, обуты и согреты. Моё начало жизни не было даже на грамм таким же безопасным: голод и холод были неотъемлемыми спутниками всего моего раннего детства.

Октавия и Эсфира очень сильно похожи на Берда – практически его копии, только в девичьем варианте. Эта внешняя схожесть между отцом и дочерями мне очень нравится, хотя периодически и наталкивает на грустные мысли о том человеке, в которого я пошла своими внешними данными. Мой отец должен был быть красавчиком, это точно, потому что мать хотя и была красивой в молодости, и её красоту я ещё успела застать, сейчас, в свои сорок, она выглядит на все пятьдесят лет: уставший взгляд, глубокие морщины вокруг глаз и бледно-розовых губ, сухая кожа шеи и натруженных рук, и хотя её походка всё ещё бойкая, плечи уже начали заметно сутулиться. Ни я, ни сёстры внешне совсем на неё не похожи, хотя сёстры и каштанововолосые, но и эта черта им досталась от Берда.

Берд Катохирис весьма симпатичный мужчина, выглядящий ровно на свой сорокадвухлетний возраст: высокий рост, крепко и даже спортивно сложенное тело, голубые глаза, густые каштановые волосы, широкие скулы, коротко стриженная борода с одной яркой прядью первой проседи. Должно быть, за ним увивались многие женщины, пока он не остановил свой выбор на моей матери, в которой, скорее всего, его привлекла не столько её внешность, сколько её внутренний мир, ведь хотя Берд и контрабандист, всё же нематериальные богатства он ценит больше, чем богатства материальные, в его понимании являющие собой лишь способ достижения более высоких целей, вроде душевного спокойствия и счастья близких ему людей.

Мне было шесть лет, когда мать сообщила мне о том, что мы переезжаем. До тех пор, сколько себя помню, мы жили в жалкой лачуге, построенной из тонких древесно-стружечных плит – зимами мы выживали в том шатком коробе только благодаря чуду, не иначе. Помню, когда я впервые увидела этот двухэтажный кирпичный дом, я не поверила в то, что мы будем жить здесь, потому что такой дом казался мне настоящим волшебным замком, а когда Берд показал мне комнату на втором этаже и сказал, что оборудовал её специально для меня – я не выдержала и разревелась, и ревела долго, с полчаса, наверное. Так я с ним познакомилась. А мать познакомилась с ним за три месяца до этого: она работала швеёй на чахлой фабрике, производящей форму для шахтёров, и собственноручно зашила порезанный рукав куртки забредшего к ней Берда, попросившего у неё иголку с ниткой – из-за того, что в тот день он пострадал на своём опасном деле, и мать не отказала ему в помощи, наша жизнь резко направилась в положительное русло. Знаю, что Берд месяц обхаживал мою неприступную мать, после чего ещё два месяца они тайно встречались – по истечении этого срока Берд узнал о том, что у его возлюбленной имеется внебрачный ребёнок, то есть я, и сразу же поставил вопрос ребром: он не столько предложил, сколько сообщил моей матери о том, что она переезжает в его дом вместе со мной. Отличный мужик. Подобных ему не знаю.

Берд всегда мечтал о сыне, так что уже спустя год после нашего переезда в этот дом мать родила от него первого ребёнка – Октавию. После Октавии мать не хотела больше рожать – ни одна женщина в Кантоне-J не мечтает о материнской участи, – но Берд мог обеспечить ещё одного ребёнка и уж слишком сильно мечтал именно о сыне. Так спустя два года после Октавии в нашей семье появилась Эсфира, после которой мать наотрез отказалась производить на этот свет новых людей. В первый же час после успешно прошедших третьих родов в её жизни она дословно сказала следующее: “У тебя было две попытки, Берд Катохирис! Всё, достаточно! Очевидно же, что я только по девочкам!”.

Как бы сильно Берд ни хотел сына, он с уважением отнесся к нежеланию своей жены рожать снова, и дочерей полюбил с первого же взгляда не меньше, а может даже и больше, чем мог бы любить сыновей. Мне несказанно повезло, что этот человек никогда не считал меня всего лишь побочной падчерицей – он всегда относился ко мне так, как мог бы относиться ко мне родной отец, хотя всё же мы всегда были скорее настоящими друзьями, нежели настоящими отцом и дочерью. По-настоящему наша дружба завязалась в первую неделю моего переезда под крышу этого дома: Берд случайно заметил, как я ловко обхожусь с ножом – я метала его на заднем дворе, вновь и вновь пронзая какое-то соломенное чучело. Метание ножей – не лучшее занятие для шестилетки, как казалось моей матери, но Берд неожиданно оказался противоположного мнения. Он втайне от матери стал обучать меня метанию не только ножей, но и вообще любых острых предметов от восьмигранных звёздочек до швейных спиц. С тех пор наша дружба и завертелась – уже четырнадцатый год, как мы лучшие друзья. Тот же факт, что после официального заключения брака с моей матерью он подарил мне свою фамилию, вообще невозможно переоценить: бесфамильным людям – то есть бастардам наподобие меня, – в Кантонах живётся гораздо хуже, чем прочим – людей без фамилии здесь ни во что не ставят, так что бесфамильные не то что не могут получать хоть какое-нибудь медицинское обслуживание, но даже образование для них закрыто. Я же полных пять лет ходила в школу, научилась писать, читать и считать только благодаря тому, что рядом с моим именем появилась официальная фамилия, и я не осталась под прессом статуса безродного бастарда. Берд Катохирис – человек, которому я обязана всем. И особенно тем, что сейчас я способна помогать ему обеспечивать нашу семью.

О том, что Берд контрабандист, даже в нашей семье почти никто официально не знает – только я одна “по-настоящему” и просвещена. Мать, конечно, не может не догадываться о причинах нашей материальной защищённости, но она уверенно, из года в год продолжает делать вид, будто искренне верует в то, что основной доход нашей семьи составляет прибыль с посудной лавки, хотя именно она ведёт кассу и бухгалтерию этого дела, а значит, не может не знать, что реальные дела обстоят совсем не согласно её фантомной вере. Мать думает – или делает вид, что искренне считает именно так, а не иначе, – что Берд просто усердный лавочник, который порой продаёт свой товар из-под полы, но на самом деле весь наш глиняный товар спокойно себе стоит на прилавках и никогда не исчезает незаметно, так что в этом вопросе правда кроется в том, о чём мать предпочитает не думать. Наша семья питается досыта, Октавия и Эсфира ходят в школу, я принадлежу самой себе, а мать может умиротворённо заниматься домашними делами и ведением лавки, а не батрачить до полуобморочного состояния на пыльных фабриках, как это было до её союза с Бердом – и всё это, конечно, не благодаря одной лишь захудалой торговле среднестатистическими горшками.

– Это всё твоё воспитание… – мои мысли прерывает привычное ворчание матери. – Если бы ты был чуть строже, она бы не сбегала по ночам, да ещё и через окно. Кто ходит через окно, когда в доме есть парадный ход? Ты в Деми сына себе воспитал, вот что я тебе скажу! Теперь наша Дема по своему нраву – чистый мальчишка!..

Да я и до знакомства с Бердом не была обделена мальчишеской бойкостью…

Мать склонна поругаться, но больше для пыли в глаза, для напускного вида строгости и совсем не всерьёз. Не только за это мы её, конечно, любим, но именно эта черта в ней особенно хороша. Берд так однажды и выразился: “Напускная строгость и наигранная ворчливость – особенные изюминки твоего необычного темперамента, дорогая. Боюсь, как бы твоя старшая дочь со временем не стала такой же колючей снаружи при тщательно сокрытом добром нраве”.

На первом этаже раздался перезвон входных колокольчиков, медных и таких старых, что никто из нас не помнит, откуда они вообще взялись в этом доме, и кто их приделал ровно над входной дверью. Прежде чем все спохватились, я отодвинула в сторону уже опустевшую тарелку из-под шакшуки:

– Продолжайте завтракать, я проверю, кому там с утра пораньше понадобилась наша посуда.

– С утра пораньше? – ухмыльнулась Октавия. – Уже десять часов.

– Нужно меньше прогуливать ночи напролёт, – снова заметила мать.

Ну всё, эта “ночная тема” ещё сутки её не попустит. И нужно было ей заглядывать в мою спальню именно этой ночью? Вот позавчера, к примеру, я примерно спала в своей постели – заглянула бы позавчера!

Ещё до того, как спуститься с витой лестницы на первый этаж, я вижу пришедшего. Просторная мантия-плащ пыльного цвета, высокий рост и широкие плечи, шоколадные волосы, светлая кожа и тёпло-карие глаза, в которые я не способна подолгу смотреть – Стейнмунн Рокетт.

Стейнмунн – красивое имя, согласитесь. Вроде бы означает “прибой”. И хотя я ни разу в своей жизни не видела прибоя, мне кажется, что он непременно должен быть красивым, потому что такого красивого парня не могли бы наделить именем, не значащим ничего красивого. Впрочем, быть может, что некоторые кантонские девушки могут со мной не согласиться и сказать, будто Стейнмунн обыкновенный парень, пусть и неоспоримо симпатичный, однако не красавчик первой степени, но я с таким утверждением точно не соглашусь.

Стейнмунн вор, специализирующийся на ликторах, то есть тот самый драгоценный самородок среди ничего не стоящего песка, который может встречаться лишь раз в десятилетие, а может и реже. Он всего на год старше меня, но по своему характеру он значительно старше своего реального возраста. В шестнадцатилетнем возрасте он откосил от работ в шахтах, купив себе свидетельство о физической негодности для шахтного труда у ликторского медика за целых сто тысяч серебряных монет – никто до сих пор не знает, где и каким образом он достал такую космическую сумму. Редчайший воровской талант, мог бы с лёгкостью стать лучшим из лучших контрабандистов, если бы только желал этого. Его отсутствие в рядах контрабандистов – большая потеря для последних, но он не хочет официально вступать в ряды элиты по личным соображениям. Настоящий алмаз среди фальшивого песка: такой настоящий, что смотреть на его сияние порой становится совсем невозможно – не по себе.

– Оценишь? – гость обдаёт меня мелодичным голосом, стоит мне только остановиться в паре шагов перед ним, и вытаскивает из-под полы своей накидки заметно старую, небольшую и пухленькую книгу в выцветшем синем переплёте, с вдавленными и отшелушившимися от серебряного напыления буквами названия, которое с этого расстояния невозможно рассмотреть.

Стейнмунн ворует для меня книги. Он – мой единственный поставщик этого товара, если не учитывать трёх волшебных книг со странными сказками, которые десять лет назад раздобыл для меня Берд. Видя такое подношение, я всегда непроизвольно улыбаюсь.

– Уже читал? – сразу же приняв книгу и раскрыв её пожелтевшие от времени страницы, я замечаю, что только что мы будто случайно соприкоснулись кончиками пальцев, и всё же не сдерживаю лёгкую улыбку, рождающуюся, кажется, в самом центре моей грудной клетки, а оттого слегка закусываю нижнюю губу – чтобы не разулыбаться сильнее.

– Конечно читал. Мне понравилось. Было бы интересно до Церемонии Отсеивания узнать, как ты воспримешь такого рода историю.

– “Такого рода историю”? – сразу же заинтригованно веду бровью я. – О чём эта книга?

– О двух влюблённых, которые не могут быть вместе из-за социальной несправедливости.

На секунду замираю, но только на секунду, после чего своевременно отвечаю наигранно-невозмутимым тоном:

– Похоже, мне уже нравится. Ты пришёл только с книгой?

– А тебе уже недостаточно одной только книги? Были времена, ты радовалась обрывкам газет…

– Были времена, ты радовался, когда уходил от меня не побитым.

– Теперь я не против, чтобы ты меня хотя бы раз пристукнула, да ты больше не бьёшь.

– Я не бью конкретно тебя. Прими это за честь, – с этими словами резко и с улыбкой ударяю книгой в его грудь, и сразу же отстраняю её, чтобы он не успел схватить и отобрать у меня орудие нападения.

Теперь мы оба улыбаемся.

– На самом деле ты права, я пришёл не только с книгой, но и с интересными новостями.

– Вот как? Удиви меня.

– С сегодняшнего дня торговые налоги подняли с сорока девяти до пятидесяти двух процентов. Налоговая реформа произошла внезапно, без предупреждения. Среди канто́нцев зреет серьёзное возмущение.

– Насколько серьёзное? – я мгновенно перенимаю серьёзное напряжение собеседника.

– Уже сегодня вечером будет бунт, во время которого кое-кому можно будет провернуть отличную вылазку, – красноречиво ведёт бровями Рокетт. – Будешь делать ставки?

– По поводу?.. Какие?

– Известно какие: поколотят ли бунтовщики козла Талбота Морана.

От неожиданной шутки я всё-таки брызгаю непроизвольным смехом, представляя картину, в которой главнокомандующий ликтор Кантона-J Талбот Моран совершает бессильные попытки отбиться от разъярённой толпы. Честное слово, эту картину было бы здорово увидеть – сколько бы мне ни пришлось за это заплатить. Но правда в том, что в нашем Кантоне ещё не случалось ни одного действительно стоящего, то есть по-настоящему серьёзного бунта, хотя каждый первый житель “J”, начиная с малого ребёнка и заканчивая беспризорной собакой, даже во снах мечтает поколотить рёбра главнокомандующего ликтора. Талбот Моран здесь так же ненавистен, как президент Дилениума Ха́ритон Эгертар – тирания в лицах этих нелюдей принимает непоправимые и воистину ужасные последствия. Из-за Эгертара в Дилениуме погибли миллионы, из-за Морана в Кантоне-J погибли тысячи. Пожалуй, я прирезала бы обоих, если бы мне только представилась такая возможность.

На лестнице позади меня начинают слышаться тяжелые шаги, которые могут принадлежать только Берду. Стейнмунн сразу же набрасывает на голову капюшон своей мантии и, озорно подмигнув мне, под звон медных колокольчиков ретируется прежде, чем Берд успевает заметить его тень.

Я на девяносто процентов уверена в том, что Стейнмунн Рокетт влюблён в меня, и на все сто процентов уверена в том, что та искра, которая присутствует между нами, может называться неравнодушием, рикошетящим в обе стороны. И мне всё равно, что он своевольный вор, за что его не очень жалует мой отчим. Последние пять лет Берд лично пытается завербовать этого парня в контрабандисты, да Стейнмунн давно и твёрдо всё для себя решил. Потому я и не даю ход своим чувствам на его счёт – этот парень уже совсем скоро исчезнет из моей жизни. Вот что имела в виду мать, когда говорила слова о том, что нечего мне по ночам шастать – она имела в виду, что нечего мне шастать именно с этим парнем.