Нам это уже снилось

Глава 1. Калитка

ЕСЕНИЯ

В Барнауле утро начинается не с будильника. По крайней мере, у нас, в частном секторе. Сначала где-то за забором начинает лаять собака. Потом сосед, которому обязательно нужно в семь утра завести свою развалюху, греет её минут десять. Потом хлопает чья-то калитка, и с улицы доносится голос женщины, которая уже с кем-то ругается по телефону. И только после этого город окончательно вспоминает, что пора просыпаться.

Я привыкла ко всему этому. К скрипу старой калитки. К яблоне, которая каждую весну каким-то чудом продолжает цвести, хотя папа уже лет пять грозится её спилить. К деревянному забору, который делит наш огромный, построенный ещё дедами дом на две половины.

А ещё я привыкла к тому, что в другой половине уже четыре года слишком тихо.

Когда нам с Елисеем было по семь лет, нам до смерти надоело обходить дом по улице, чтобы попасть друг к другу во двор. Мы стащили у моего отца молоток с гвоздодёром и просто выломали две доски во внутреннем заборе. Родители орали так, что слышала вся улица. Но доски так и не заколотили, а мой папа, сдавшись, приладил туда петли и щеколду. Так появилась наша калитка. Главный портал моего детства.

Этим утром я проснулась от шума проезжающей за окном маршрутки. Вылезла из-под одеяла, натянула футболку и, потянувшись, машинально выглянула в окно. Взгляд скользнул по соседскому двору. Пусто. Краска на его оконных рамах облупилась, крыльцо выглядело заброшенным. Дядя Витя, отец Елисея, возвращался поздно, уходил рано, и их половина дома казалась почти нежилой.

Сам Елисей свалил в Новосибирск сразу после колледжа. В девятнадцать лет. Заявил, что хочет нормальной жизни, нормальных денег и самостоятельности. Я тогда проводила его до автовокзала, вернулась домой и по дурацкой привычке дёрнула щеколду на калитке, забыв, что на той стороне меня больше никто не ждёт. Четыре года. Он, конечно, звонил, приезжал на праздники, но с каждым годом всё реже. У него там своя компания, автобизнес, квартира, Милана. Жизнь просто пошла по разным орбитам.

Я заправила кровать, зашла на кухню и поставила чайник. Мой телефон лежал на столе экраном вниз. Я перевернула его. Три сообщения от клиенток. Одно от мамы. И одно от Елисея.

Я моргнула. Открыла чат.

Елисей:Я приехал.

Я нахмурилась. Пальцы быстро застучали по экрану.

Есения:Куда?

Ответ пришёл почти сразу.

Елисей:Домой.

Три точки на экране появились и исчезли. Потом снова появились.

Есения:Ты сейчас где?

Елисей:В Барнауле.

Я несколько секунд тупо смотрела на экран, будто буквы могли поменяться местами.

Есения:Ты издеваешься?

Елисей:Ты на работе?

Есения:Собираюсь.

Елисей:Тогда не отвлекайся. Вечером зайдёшь?

Я выдохнула. Четыре года в Новосибирске, а привычки остались прежними. Заявиться без предупреждения — это в его стиле.

Есения:Я тебя ненавижу. Зайду.

Я бросила телефон в сумку, допила кофе одним глотком и крикнула вглубь дома: — Мам, пап, я убежала! У меня была полная запись в салоне, и думать о том, какого чёрта мой ненормальный друг детства свалился как снег на голову в понедельник утром, времени не было.

ЕЛИСЕЙ

Я заглушил мотор, но из машины не вышел. Несколько минут просто сидел, положив руки на руль, и смотрел на дом. Он ничуть не изменился. Всё тот же потемневший от времени брус, всё тот же шифер, всё те же два крыльца. Одно — ухоженное, заставленное цветами тёти Светы в горшках. Второе — моё. Пыльное, с покосившейся нижней ступенькой.

Я достал с заднего сиденья дорожную сумку, вышел из машины и толкнул калитку на свою половину. Двор встретил меня тишиной. Я сделал несколько шагов по заросшей дорожке и остановился. Взгляд сам собой метнулся влево. К забору, разделяющему наш двор с двором Есении. Наша калитка была на месте. Старая деревянная щеколда проржавела, зелёная краска выцвела окончательно.

Я подошёл ближе и положил ладонь на шершавое дерево. Двадцать три года. Из них последние четыре я отчаянно пытался убедить себя, что это место больше не имеет надо мной власти.

Я закрыл глаза, и мне на секунду снова стало десять. Тот вечер я помнил до мелочей. За окном ливень. Я лежу в кровати, натянув одеяло до подбородка, и слушаю. Общая стена нашего большого дома была толстой, но крики пробивались сквозь неё. Отец снова проиграл. Мать кричала, что так больше не может. Отец огрызался. А я смотрел в потолок, до боли сжимая кулаки, и думал только об одном: «Я отсюда уйду. Я сам буду зарабатывать. Я никогда ни от кого не буду зависеть». Утром в коридоре стояла мамина сумка. Она надевала куртку. Я вышел из комнаты и спросил: — Ты куда? Она даже не посмотрела мне в глаза. — Мне нужно ненадолго уехать, Елисей. Я скоро. Больше она не вернулась.

Именно тогда я усвоил главное правило в жизни: слова ничего не значат. Значат только действия. И деньги, которые ты заработал сам, чтобы никогда не оказаться в положении человека, который стоит с сумкой в коридоре и врёт собственному сыну.

Я убрал руку от забора. Поднялся на своё крыльцо. Ключ повернулся в замке со знакомым скрежетом. Внутри пахло пылью, застоявшимся воздухом и дешёвым табаком. Отца дома не было.

Бросив сумку в коридоре, я достал телефон, написал Есении, что приехал, и пошёл на кухню. Открыл окно, чтобы выветрить этот запах. На столе стояла немытая кружка, лежала пара смятых чеков и какой-то белый конверт. Я ответил на гневное сообщение Есении, сунул телефон в карман и взял конверт. На нём не было ни марок, ни адреса. Только имя отца, написанное синей ручкой. Конверт даже не заклеили.

Я вытащил сложенный вдвое лист формата А4. Развернул. Усмешка медленно сползла с моего лица.

Это был не банковский документ. Расписка, копия договора займа и уведомление от каких-то мутных кредиторов. Я вчитался в цифры. Ноль. Ещё ноль. Ещё нули. Сумма была такой, что у меня на секунду перехватило дыхание. Это было больше, чем мы с партнёром подняли на нашем автосервисе в Новосибирске за два года. Гораздо больше.

Но страшнее была последняя строчка. В качестве залога значилась доля в праве собственности на недвижимое имущество. Мой отец заложил свою половину дома. Срок возврата истекал через месяц.

Я медленно опустился на стул. Лист бумаги в руках слегка дрожал. Они заберут дом. Не просто долю отца. Этот дом нельзя разделить физически, не разрушив конструкцию. И если наша половина отойдёт кредиторам, жизнь семьи Есении за стеной превратится в ад. Их заставят продать свою часть за бесценок, или подселят таких соседей, что они сбегут сами.

Я сжал челюсть так, что заныли зубы. Я вернулся, потому что неделю назад отец позвонил мне пьяный и сказал, что «немного запутался». Немного.Я швырнул документы на стол. Встал, подошёл к окну и упёрся руками в подоконник. Я так отчаянно пытался сбежать отсюда. Я всё делал правильно: работал сутками, копил, открыл дело, нашёл Милану, снял хорошую квартиру. Выстроил вокруг себя стену из стабильности. А он просто взял и разрушил её одним росчерком ручки.

Я посмотрел через стекло на наш общий деревянный забор. На маленькую самодельную калитку. Я не могу просто развернуться и уехать. Не из-за него. Из-за тех, кто живёт за этим забором.

ЕСЕНИЯ

Вечером мой Барнаул остывал от суеты. Я шла по своей улице, чувствуя, как гудят ноги после девяти часов работы. В голове всё ещё крутились формулы окрашивания, но всё это отступало на второй план. Елисей вернулся.

Я открыла свои ворота. Из дома вкусно пахло жареной картошкой и чесноком. — Я дома! — крикнула я, скидывая куртку. — Елисей приехал, — тут же отозвалась мама, выглянув из кухни. — Знаю. Он мне писал. — Ты зайдешь к нему? — Угу. Переоденусь только.

Стянув рабочую одежду, я влезла в любимые домашние джинсы и растянутую серую толстовку. Вышла во двор. Осенний воздух приятно холодил щёки. Я подошла к нашему забору. Деревянная щеколда поддалась с привычным скрипом. Я толкнула калитку и шагнула на чужую половину. Здесь было темно. У Елисея над входом давно перегорела лампочка, и дядя Витя так её и не вкрутил.

Поднявшись на покосившееся крыльцо, я не стала стучать — просто дёрнула ручку. Дверь поддалась. — Есть кто живой? — крикнула я в тёмный коридор. Из кухни вышел Елисей. В тёмной футболке, домашних штанах, босой.

Я замерла. Он изменился. По телефону это было не так заметно. А сейчас, стоя передо мной в узком коридоре, он казался шире в плечах, выше и как-то… твёрже. Лицо потеряло подростковую мягкость, скулы стали резче. Но глаза были те же. Умные, насмешливые, слишком внимательные.

— Привет, Лиса, — сказал он. — Привет, Лис, — выдохнула я.

Лис и Лиса. Мы придумали эти прозвища ещё в глубоком детстве, потому что оба были рыжеватыми, хитрыми и наши имена начинались на одну букву. Ему разрешалось называть так меня, а мне — его. Если кто-то другой пытался назвать его Лисом, он мог и в челюсть дать. Это было только наше.

Мы смотрели друг на друга секунду, а потом он шагнул вперёд и сгреб меня в охапку. Обнял крепко, по-медвежьи, отрывая от пола. Я рассмеялась, обхватив его за шею. От него пахло дорогой туалетной водой, лёгким запахом машинного масла и чем-то неуловимо знакомым. Из самого детства. — Поставь на место, придурок! — возмутилась я сквозь смех. Он аккуратно поставил меня на пол. — Всё такая же мелкая, — констатировал он, оглядывая меня сверху вниз. — А ты всё такой же хам. — Я скучал. — Я тоже.

Я ткнула его кулаком в плечо. — Нормальные люди предупреждают заранее. — Я нормальный. Просто спонтанный. — Ага. Спонтанно пропал на четыре года, спонтанно вернулся. Милана с тобой? Он на секунду отвёл взгляд. — Нет. Она в Новосибе. — Понятно. Надолго ты к нам? — Не знаю, — ровным тоном ответил он. — Посмотрим.

Я прищурилась. Я слишком хорошо знала этот тон. Он всегда говорил так, когда что-то скрывал. В детстве он точно так же отвечал «не знаю», когда разбил отцовскую фару. Но допрашивать я не стала. Успеется. — Ладно. Мама велела без тебя не возвращаться. Пошли. Ужинать будешь. — Я у себя поем. — Лис, ты в своём холодильнике мышь повесившуюся найдёшь, а не еду. Пошли, кому говорят.

ЕЛИСЕЙ

Мы прошли через калитку на её половину. Стоило нам зайти в их дом, как всё вокруг словно потеплело. Свет здесь был ярче, запахи — вкуснее. — Елисей! — тётя Света выбежала в коридор, на ходу вытирая руки о фартук. — Здравствуйте, тёть Свет. Она обняла меня так, словно я был её собственным сыном, вернувшимся с войны. — Господи, Елисей, какой ты худой! Одни скулы торчат. Есения закатила глаза. — Мам, у него нормальные скулы. Просто он питается святым духом и амбициями. — Я нормально ем, — попытался защититься я. — Где? В ресторанах своих новосибирских? — не унималась тётя Света. — Садись давай. Дядя Боря сейчас выйдет.

Мы сели за стол. Я машинально занял своё старое место у окна. Есения села напротив. Она смотрела, как я беру кусок хлеба, как здороваюсь с её отцом, как отшучиваюсь от гиперопеки тёти Светы. Всё было так естественно, словно этих четырёх лет не существовало.

— Папка-то твой где? — спросил дядя Боря, наливая мне чай. Я чуть заметно напрягся, стараясь не выдать себя. — Не знаю, дядь Борь. Ещё не пришёл. — Понятно, — тяжело вздохнул он. В этом вздохе было слишком много невысказанного. Все всё понимали про моего отца. — Ну, ты кушай, кушай, — быстро перевела тему тётя Света. — Рассказывай, как там твой автосервис?

Я включился в разговор. Рассказывал про город, про работу, поддевал Есению, которая пыталась вставить свои едкие комментарии. Мы смеялись, звенели посудой. Тепло этой кухни буквально обволакивало.

Но внутри у меня всё стягивалось в тугой, холодный узел. Они не знают,— билась в голове мысль. Родители Есении сидели в своём доме, пили чай и даже не подозревали, что стена, к которой прислонён их холодильник, уже фактически принадлежит чужим людям. Что этот дом, их спокойная жизнь и даже наша с Лисой калитка — всё это висит на волоске из-за моего отца.

Я посмотрел на Есению. На её растрёпанный хвост, на то, как она щурится, когда смеётся над моей шуткой. Я уехал в девятнадцать, чтобы никогда не зависеть от чужих ошибок. А в двадцать три вернулся, чтобы понять: иногда чужие ошибки привязывают тебя к месту сильнее всего на свете. Я не уеду обратно через неделю. Теперь я знал это точно. Потому что, если этот дом рухнет, он рухнет прямо на неё. А этого я позволить не мог.

Глава 2. Цена побега.

Елисей

Я почти не спал. Старый диван в моей детской комнате казался коротким, пружины впивались в ребра, а в голове непрекращающейся каруселью крутились нули из того конверта на кухне.

В семь утра я услышал, как хлопнула входная дверь. Отец вернулся.

Я встал, натянул джинсы и вышел в коридор. Он разувался, тяжело опираясь рукой о стену. Плечи опущены, куртка расстегнута, под глазами — темные, болезненные мешки. Ему было чуть за сорок, но сейчас он выглядел на все шестьдесят.

Он поднял глаза. Увидел меня. Замер. В его взгляде не было злости или вызова. Только бесконечная, липкая усталость и стыд, который он попытался скрыть за кривой усмешкой.

— Приехал всё-таки, — хрипло сказал он. — Как видишь. Я развернулся и пошел на кухню. Он тяжело пошагал за мной. Отец сел за стол, потер лицо ладонями. Я молча поставил перед ним стакан воды. Затем взял со столешницы тот самый белый конверт и бросил его на середину стола. Бумага скользнула по клеенке с тихим шелестом, который в утренней тишине показался оглушительным.

Отец посмотрел на конверт, но не притронулся к нему. — Значит, видел. — Видел, — ровно ответил я. Сел напротив и сцепил пальцы в замок. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Он отвернулся к окну. За стеклом светало, начинался мелкий осенний дождь. — А что тут объяснять, Елисей... — Объяснять тут есть что. Например, сумму.

Отец обхватил стакан обеими руками. Пальцы у него слегка дрожали. Не было никакого злодея из дешевых сериалов. Передо мной сидел просто сломленный мужик, который когда-то учил меня чинить велосипед, а теперь не мог смотреть мне в глаза.

— Я думал, что отыграюсь, — тихо произнес он. Классическая фраза. Мантра каждого зависимого. — Сначала был небольшой минус. Решил перекрыть. Взял займ. Потом… потом всё как в тумане. У них там свои схемы, проценты капают каждый день. Я пытался перезанять, чтобы закрыть первый долг, но влез еще глубже. — И ты заложил свою долю дома. Он вздрогнул, словно я ударил его. — Они сами предложили. Сказали, просто формальность. Обычный залог для отсрочки.

Я нервно усмехнулся и потер переносицу. — Формальность. Пап, ты в своем уме? Это мутные конторы, которые работают на грани закона. Они забирают недвижимость за копейки. Ты понимаешь, что через месяц сюда придут люди с документами на выселение? Отец молчал, глядя в стакан. — Ты понимаешь, — мой голос стал жестче, — что стена, на которую ты сейчас смотришь, общая с дядей Борей и тётей Светой? Если ты отдашь эту половину, новые хозяева выживут их отсюда за полгода. Они устроят им ад.

Отец закрыл лицо руками. — Я знаю, сын. Я всё знаю. Я не хотел. Это «не хотел» резануло по нервам, как ножом. — Я разберусь, — сказал я, поднимаясь.

Я развернулся и ушел в свою комнату. Достал телефон и открыл банковское приложение. На счетах были деньги — моя доля из нашего с партнером небольшого бизнеса в Новосибирске. Я планировал расширяться, думал об ипотеке. Я сопоставил свои цифры с теми, что были в расписке отца.

Внутри всё похолодело. Этого не хватит. Даже если я выгребу все счета до копейки, я не закрою и половины. Я мысленно прикинул стоимость своей машины. Моя любимая «Тойота», в которую я вложил кучу сил и времени. Если продать ее срочно, немного ниже рынка… Я сложил цифры в уме. Всё равно остается огромная дыра. Проценты накрутили долг до небес. Я опустился на край кровати, чувствуя, как наваливается тяжесть. Машину придется продать. Сбережения обнулить. И всё равно мне нужны деньги. Срочно. Много денег.

Я посмотрел в окно. Дождь усилился. На соседнем крыльце никого не было — Есения давно ушла в свой салон. Я должен найти в Барнауле работу. И прямо сейчас поехать к Артуру, владельцу крупного СТО на окраине, с которым мы пересекались пару лет назад. У меня руки растут из нужного места, мне нужен бокс, нужен процент и клиенты. Желательно, круглосуточно.

Около семи вечера я вернулся домой. Машина Лисы еще не приехала. Я переоделся в чистое, вышел на крыльцо и закурил, глядя на нашу деревянную калитку в заборе. В голове гудело от цифр и прикидок.

Через полчаса скрипнули соседние ворота. Есения. Я потушил сигарету и подошел к забору. Она вышла во двор в своей любимой огромной серой толстовке. Уставшая, волосы собраны в небрежный узел. Увидев меня, она сразу направилась к калитке.

Щеколда щелкнула. Есения шагнула на мою половину и тяжело прислонилась спиной к забору, запрокинув голову. — Убей меня, Лис, — выдохнула она. — Не могу. Твоя мама меня потом вкусно не накормит, — я встал рядом, привалившись плечом к доскам. — Что случилось? Клиентки выпили всю кровь? — Если бы. Она прикрыла глаза. — Егор? — безошибочно угадал я.

Лиса поморщилась и кивнула. Мы знали о личной жизни друг друга всё. По крайней мере, я знал, что она встречается с этим парнем уже полгода. Егор работал в каком-то банке, носил белые кроссовки даже в дождь и казался мне слишком… глянцевым для нее.

— Опять капает на мозги? — спросил я, разглядывая её профиль. В сумерках она казалась особенно хрупкой. — Да. Снова завел эту шарманку: «Давай съедемся, я снял классную квартиру ближе к центру, мы уже взрослые люди», — передразнила она его голос. — А ты?

Есения открыла глаза и посмотрела на свой дом. На светящееся окно кухни. — А я не хочу, Лис. Вот не хочу и всё. Я ему говорю: «Подожди, давай не торопить события». А он бесится.

Она замолчала, обхватив себя руками. Я знал её с пеленок. И я прекрасно понимал, почему Егор бесится. Шесть месяцев — приличный срок. Понятно, что они спят вместе, тут я иллюзий не питал — Лисе двадцать три, она красивая, взрослая девушка. Но одно дело — встречаться и ночевать друг у друга, а другое — отдать человеку свой быт, свой дом и свою свободу. Именно здесь она выстроила глухую стену. Она могла отдавать ему свое время, но на свою территорию не пускала.

— А чего ты боишься, Лиса? — тихо спросил я. Она резко повернула голову. В её зеленых глазах мелькнула паника. — Я не боюсь! Просто… ну зачем всё усложнять? У нас всё нормально. Мы встречаемся, гуляем. Зачем этот быт? — Нормально — это когда люди хотят засыпать и просыпаться вместе каждый день, — ляпнул я и тут же пожалел об этом.

Она не договорила. Закусила губу, поняв, что сказала слишком много. Я смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Она была девчонкой, с которой мы ломали этот забор. Девушкой, которая в восемнадцать лет вдруг стала сниться мне в белом платье. И женщиной, которая могла делить постель с этим глянцевым Егором, но подсознательно наглухо закрыла от него свое сердце, потому что оно навсегда приколочено гвоздями к этому месту. Ко мне.

Глава 3. Сбой в матрице.

Есения

Сон обрушился на меня, как всегда, без предупреждения.

Никакой логики, никакой предыстории. Просто вспышка. Запах нагретого на солнце дерева. Ощущение тяжелой, гладкой ткани на моих ногах — что-то белое, похожее на платье. И рука. Большая, теплая мужская ладонь, которая крепко, но очень бережно сжимает мои пальцы. На моем безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Я поднимаю голову, и жених улыбается мне. Это он. Лис. Мой лучший друг, который сейчас смотрит на меня совсем не как друг, и уж точно не как брат. В его взгляде столько нежности и собственнического, мужского тепла, что внутри меня разливается концентрированное, абсолютное счастье. Становится трудно дышать. Елисей тихо смеется. Звук низкий, до боли знакомый, родной…

Я резко распахнула глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, лоб покрылся легкой испариной.

Я села на кровати и с силой потерла лицо ладонями. — Какой же бред, — прошептала я в пустоту темной комнаты.

Я потянулась к тумбочке и нажала на экран телефона. 03:14.Ночь со среды на четверг. Абсолютно обычная, рандомная ночь.

Этот сон преследовал меня уже пять лет, с моих восемнадцати. Он никогда не снился регулярно. Мог пропасть на полгода, а мог заявиться два раза за неделю. Выходить замуж за друга детства? За парня, с которым мы в семь лет выламывали доски в заборе и кидались друг в друга яблоками? Это было настолько неправильно, настолько абсурдно, что я ни разу никому об этом не обмолвилась.

А уж тем более ему. Мысль о том, что Лис узнает, что он периодически снится мне в роли моего мужа, заставляла меня сгорать от стыда. Он бы просто поднял меня на смех. Или, что еще хуже, начал бы меня избегать.

Обычно я списывала этот сюрреализм на сбой в матрице своего мозга. А сегодня подсознание, видимо, решило подкинуть мне этот бред из-за того, что Лис вернулся. Отреагировало на стресс. Логично? Логично.

Я отбросила одеяло, спустила ноги на прохладный пол и пошла на кухню выпить воды. Не включая свет, я налила полный стакан из кувшина и подошла к окну.

Дождь давно закончился, над Барнаулом висело тяжелое, затянутое тучами небо. Наш двор тонул в темноте, только фонарь с улицы едва освещал мокрый деревянный забор, разделяющий наши участки.

Я сделала глоток. И в эту же секунду по ту сторону стены, разделяющей наши кухни, глухо скрипнула половица.

Я замерла со стаканом у губ. 03:17.А затем на мокрые доски нашего забора во дворе лег длинный, четкий квадрат желтого света. Елисей включил свет на своей половине дома, окно которой находилось всего в нескольких метрах от моего.

Мы не могли видеть друг друга. Наши окна смотрели в одну сторону — во двор. Но между нами была только толстая стена из старого бруса. Я стояла в темноте, затаив дыхание, и почти физически ощущала, как он стоит там, совсем рядом. Со скрипом приоткрылась соседняя форточка. До меня донесся тихий, сиплый звук — Лис тяжело выдохнул ночной воздух, пытаясь отдышаться, словно только что пробежал кросс.

Он тоже не спал. «Наверное, бессонница на новом месте», — подумала я, стараясь успокоить колотящееся сердце. Если бы я только знала, что прямо сейчас, за этой самой стеной, он пытался прийти в себя после того же самого «бредового» сна, от которого проснулся ровно в 03:14. Но я не знала. Я просто допила воду, задернула штору и пошла спать.

Утро началось с настойчивого звонка в дверь. Я еще досушивала волосы феном в ванной, когда услышала мамин голос, а затем — уверенный баритон. Егор.

Я выключила фен, глубоко вдохнула и вышла в коридор. Егор стоял у вешалки в своем идеальном бежевом тренче. Мы встречались полгода, и иногда мне казалось, что он сошел со страницы каталога «Успешная жизнь для чайников».

— Привет, — он шагнул ко мне и жадно поцеловал. Поцелуй был уверенным, собственническим, но внутри у меня ничего не дрогнуло. Я машинально подставила губы, чувствуя вкус горького эспрессо. — Привет. Ты рано. — Решил подвезти тебя до салона. Сюрприз.

Мы сели в его машину. Но вместо того, чтобы вырулить на асфальтированную дорогу в сторону центра, Егор вдруг свернул вглубь частного сектора. Туда, где начинался заброшенный пустырь, скрытый за зарослями старых кленов. — Егор, мне на работу… — начала я, но он уже заглушил мотор.

Он вышел из машины, обошел капот и распахнул мою дверь. Его глаза потемнели. Не говоря ни слова, он потянул меня на себя, заставив выйти, и сразу же прижал спиной к прохладному металлу капота. — Егор… — выдохнула я. — Я соскучился, — хрипло перебил он, впиваясь в мои губы.

Его руки уверенно скользнули под мою куртку, сминая ткань толстовки. В физическом плане у нас всё работало идеально — мое тело отзывалось на его прикосновения почти инстинктивно. Он прекрасно знал, что делает. Его горячие пальцы скользнули ниже, забираясь под пояс моих джинсов. Я судорожно выдохнула, откидывая голову назад.

Мы были на улице, почти у всех на виду, хотя пустырь и был безлюдным, и этот адреналин смешивался с нарастающим жаром. Его губы обжигали мою шею, а опытные, настойчивые пальцы уверенно и глубоко ласкали меня, доводя до дрожи. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как внутри натягивается струна. Еще несколько долгих, сводящих с ума движений — и меня накрыло ослепительной, горячей волной. Я застонала, кусая губы, чтобы не закричать, и безвольно привалилась к капоту, пытаясь отдышаться.