- -
- 100%
- +
– Только когда меня обвиняют в том, чего я не совершала.
Тишина.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него.
Где-то на кухне включился кофемашина – автоматический цикл, запрограммированный на определённое время. Звук вспорол вакуум, и напряжение чуть ослабло.
– Лео сказал, вы снимаете интерьеры, – произнёс он. Не вопрос. Констатация.
– Да.
– Для диплома.
– Да.
– И для документации архитектора.
– Совмещаю полезное с полезным.
Он чуть наклонил голову – жест, который у любого другого означал бы любопытство. У него это выглядело как изучение образца под микроскопом.
– Вы всегда носите с собой винтажную камеру?
– «Винтажная» звучит как комплимент. На самом деле это просто старая, потрёпанная и очень капризная вещь. – Сара погладила корпус «Лейки». – Но она снимает честнее цифры.
– Честнее.
– Цифра врёт. Она сглаживает углы, убирает шумы, делает картинку идеальной. – Сара не знала, зачем объясняет это человеку, которому, скорее всего, плевать на фотографию. – Аналоговая плёнка показывает всё, как есть. Даже то, что хотелось бы скрыть.
Он посмотрел на её камеру. Потом на её руки. Потом снова в глаза.
– И что вы собираетесь показать в моём доме?
Сара почувствовала, как сердце пропустило удар.
– Я ещё не знаю, – честно ответила она. – Я сначала смотрю. Потом понимаю.
– А если не поймёте?
– Тогда у меня останутся просто красивые картинки. – Она пожала плечами. – Это не преступление.
Он не ответил.
Вместо этого он сделал шаг в сторону – не к ней, а к дивану, и вдруг Сара увидела то, что упустила в первую секунду.
Его рубашка.
Она была безупречно выглажена, белоснежна, идеально сидела по фигуре. Но на левом манжете – там, где запястье касалось стола или, может быть, бумаг, – расплылось крошечное чернильное пятно. Такое маленькое, что заметить его можно было только с близкого расстояния.
Она заметила.
И почему-то от этого пятна он перестал быть статуей. Стал просто мужчиной, который работает допоздна, пачкает рукава и не замечает этого, потому что ему некогда смотреть на себя в зеркало.
– Ваша съёмка, – сказал он, – сколько времени вам нужно?
Сара моргнула, возвращаясь в реальность.
– Два-три дня. Если доступ в остальные комнаты…
– Библиотека и кабинет открыты. Гостевая спальня на втором этаже – тоже. – Он помолчал. – Остальное под вопросом.
– Я понимаю.
– Вряд ли. – Он посмотрел на часы. – Маркус покажет, где включается свет в южном крыле. Если понадобится помощь с оборудованием – обратитесь к нему.
– Спасибо.
Он кивнул – коротко, сухо – и направился к лестнице.
Сара смотрела ему в спину. Широкие плечи, узкие бёдра, идеальная осанка человека, который никогда не позволял себе сутулиться. Рубашка обтягивала лопатки, и она вдруг поймала себя на мысли, что хочет увидеть, как эта ткань движется, когда он дышит.
Он остановился на первой ступени.
Не оборачиваясь, сказал:
– Мисс Джеймс.
– Да?
– В этом доме никто не носит обувь в жилых помещениях.
Сара опустила взгляд на свои мокрые кеды, на серый бетонный пол, на маленькую лужицу, которая успела натечь вокруг подошв.
– О, – сказала она. – Простите.
Он не ответил.
Она услышала, как открылась и закрылась дверь кабинета.
И осталась одна в гостиной, сжимая в руках камеру, с пульсирующим в висках вопросом: почему он не выгнал её сразу?
***
Сара сняла кеды.
Поставила их аккуратно у входа, рядом с единственной парой мужской обуви – чёрными оксфордами из мягкой матовой кожи, без единой царапины. Её «конверсы» смотрелись рядом с ними как дворняжка рядом с породистым псом.
Она прошла босиком к дивану, опустилась на корточки, поймала в объектив линию стеклянного столика. Кадр. Ещё один. Она работала механически, пытаясь унять дрожь в пальцах, которая никак не проходила после их разговора.
Он даже не представился.
Словно имя – это привилегия, которую нужно заслужить.
Но она знала его имя. Лео сказал. Рейн Адамс.
Рейн.
Дождь.
Сара подумала, что это имя ему идёт. Такой же серый, холодный, бесконечный. С ним хочется укрыться пледом и пить горячий чай, глядя, как вода стекает по стеклу.
Она тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли.
Она здесь работать. Не думать о том, как пахнет его кожа. Не замечать, как свет падает на его скулы. Не запоминать, как двигаются его пальцы, когда он поправляет манжет.
Она здесь снимать дом.
Пустой, холодный, мёртвый дом.
Который вдруг перестал быть пустым.
***
Через два часа Сара закончила с гостиной. Плёнка была отщёлкана наполовину, пальцы замерзли (в доме работала климат-контроль, но босиком по бетону было всё равно зябко), и она отчаянно хотела кофе.
Маркус появился бесшумно, будто материализовался из воздуха.
– Мисс Джеймс, мистер Адамс просил передать, что вы можете воспользоваться кухней. Кофе, чай – всё в левом шкафу у окна.
– Спасибо.
Она ожидала, что он уйдёт, но Маркус остался стоять, глядя куда-то в сторону.
– Есть ещё что-то?
Пауза.
– Мистер Адамс редко остаётся дома днём, – сказал он ровно. – Я работаю здесь восемь лет. Ни разу не видел, чтобы он вышел из кабинета ради встречи с посторонним человеком.
Сара замерла.
– Я не посторонний человек. Я фотограф.
– Именно. – Маркус перевёл взгляд на неё – и в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на интерес. – Он даже адвокатов принимает в переговорной на первом этаже. А вас впустил в гостиную.
Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился.
Сара осталась стоять посреди кухни, сжимая в руках чашку, которую даже не успела наполнить.
Она смотрела в окно на серое небо.
Она думала о чернильном пятне на манжете.
Она думала о том, что у неё осталось всего двенадцать кадров на сегодня.
И о том, что она ни разу не спросила его разрешения на съёмку.
***
В четыре часа Сара собрала оборудование.
Она отсняла библиотеку – стеллажи от пола до потолка, кожаные кресла, ни одной пылинки на корешках. Кто-то явно протирал их каждую неделю, хотя, судя по состоянию страниц, никто никогда их не открывал.
Она отсняла гостевую спальню – идеально заправленную кровать, пустую вазу на тумбочке, шторы, задернутые так плотно, что казалось, их никогда не раздвигали.
Она отсняла коридор, лестницу, ещё одну гостиную – поменьше, с камином, в котором явно не разводили огонь последние несколько лет.
Она не поднималась на второй этаж.
Она не пыталась заглянуть в закрытые двери.
Но когда она уже стояла в холле, завязывая шнурки на кедах, дверь кабинета наверху открылась.
Сара подняла голову.
Рейн стоял на лестничной площадке, всё в той же рубашке, но теперь расстегнутой у ворота. Пробор уже не был идеальным – одна прядь упала на лоб. Он выглядел уставшим.
Он смотрел на неё сверху вниз.
– Вы закончили?
– На сегодня – да.
– Завтра приедете?
Сара помедлила.
– Если это удобно.
– Удобно. – Он помолчал. – Маркус откроет вам ворота.
– Хорошо.
Она должна была уйти. Взять рюкзак, выйти за дверь, сесть в автобус и забыть этот странный, тягучий день.
Вместо этого она спросила:
– У вас есть собака?
Он удивлённо приподнял бровь.
– Нет.
– Или кошка?
– Нет.
– Тогда почему вы не открываете книги в библиотеке? – Она сама не знала, зачем это говорит. – Они новые. Никто не читал их. Даже первые страницы не разрезаны.
Тишина.
Он смотрел на неё долго, очень долго.
Потом сказал:
– Я покупаю книги, чтобы они стояли на полках. Не для чтения.
– Для чего?
– Чтобы дом не выглядел пустым.
Сара кивнула.
Она ничего не ответила.
Просто повернулась и вышла за дверь, оставляя его стоять на лестнице в доме, который не выглядел пустым только потому, что в нём было много книг, которые никто не читал.
***
В автобусе она достала блокнот и записала:
«Особняк Адамс. День первый.
Гостиная – свет падает с северо-запада, мягкий, холодный. Библиотека – стерильность. Гостевая спальня – ваза без цветов, кровать без складок, шторы без просвета.
Владелец – 30 лет. Рубашка белая, манжеты в чернилах. Часы тяжелые, носит не снимая. Запах – кедр, табак, сталь. Смотрит в глаза, когда говорит. Не улыбается.
Купил книги, чтобы заполнить пустоту. Не работает».
Она закрыла блокнот и прижалась лбом к холодному стеклу.
За окном автобуса начинался дождь.
ГЛАВА 3: «Лаванда и Кедр»
На с
Сиэтл, Капитолий Хилл – Беллвью
Сара не спала всю ночь.
Не потому, что проявляла плёнку – с этим она управилась за три часа в университетской лаборатории. И не потому, что пила кофе в три часа ночи, глядя на мокрые улицы через окно своей крошечной квартиры. Кофе она не пила. Просто лежала на кровати, сжимая в руках тёплый бок «Лейки», и прокручивала в голове один и тот же кадр.
Она его не сняла.
Он стоял на лестнице, рубашка расстёгнута у ворота, волосы чуть сбились с идеального пробора. Свет падал сзади, делая его лицо чуть размытым по краям. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни превосходства, ни оценки.
Была усталость.
Та самая, которую она видела у бабушки в последние годы: когда человек перестаёт бороться с пустотой и просто принимает её как данность.
Сара закрыла глаза и увидела его снова.
– Ты опять не спала.
Вивьен стояла в дверях кухни – короткий ёжик взлохмачен после сна, ярко-розовая помада ещё не нанесена, но голос уже обрёл привычную едкую интонацию. Она жила этажом выше, но ключ от квартиры Сары был у неё с тех пор, как два года назад Сара умудрилась запереться на балконе в одном полотенце. С тех пор Вивьен заходила без стука, варила кофе и комментировала всё, что попадало в поле зрения.
Сейчас её поле зрения захватила плёнка, разложенная на просушку.
– Ого. – Вивьен присвистнула, беря в руки одну из полос. – Это тот самый миллионерский особняк?
– Не трогай, пальцы оставишь.
– Я мою руки, между прочим. – Вивьен поднесла плёнку к свету, прищурилась. – Стекло, бетон, очень дорого и очень грустно. Классика. А где хозяин?
– Его нет на кадрах.
– Совсем?
– Я снимаю интерьеры.
– Ты снимаешь то, что боишься снимать на самом деле. – Вивьен опустила плёнку и посмотрела на Сару в упор. – Колись. Что случилось?
– Ничего.
– Врёшь. У тебя лицо как у кошки, которая увидела птичку за стеклом и не знает, как её достать.
Сара отвернулась к окну.
– Он был там.
– Хозяин?
– Да.
– И?
– И ничего. Мы поговорили две минуты. Он спросил, всегда ли я вхожу без стука.
– А ты?
– Сказала, что вхожу только когда меня приглашают.
Вивьен присвистнула ещё раз, на этот дольше.
– Детка, ты флиртовала с миллионером.
– Я не флиртовала. Я защищалась.
– Одно другому не мешает. – Вивьен устроилась на подоконнике, скрестив ноги. – Рассказывай. Какой он?
Сара молчала. Она не знала, как описать человека, который за две минуты успел оставить в её памяти столько деталей. Чернильное пятно на манжете. Часы, которые он носил не снимая. Запах – этот дурацкий запах, который преследовал её даже сейчас, в собственной квартире, смешиваясь с ароматом утреннего кофе.
– Высокий, – сказала она наконец. – Тридцать лет. Темные волосы, серые глаза. Очень… собранный.
– Собранный – это как?
– Как будто он боится, что, если расслабится, развалится на части.
Вивьен перестала улыбаться.
– Ого, – тихо сказала она. – Ты действительно его разглядела.
– Я фотограф. Я всех разглядываю.
– Нет. – Вивьен покачала головой. – Ты смотришь на всех. Но видишь – единиц. И обычно тех, кого можно поставить в кадр и сделать портрет века. – Она помолчала. – Этот попадает в кадр?
Сара вспомнила, как он стоял на лестнице. Свет сзади. Лицо в тени. Идеальный контровой свет, который она не решилась поймать.
– Не знаю, – ответила она. – Он не разрешал себя снимать.
– А ты просила?
– Нет.
– Почему?
Сара не ответила. Она взяла со стола одну из полос плёнки и посмотрела на пустой диван, пустой камин, пустые стены.
– Потому что, если бы я попросила, – тихо сказала она, – и он бы отказал, мне пришлось бы уйти. А я не хотела уходить.
Вивьен долго смотрела на неё.
Потом слезла с подоконника, налила кофе в две кружки и одну поставила перед Сарой.
– Ты завтра едешь обратно?
– Да.
– Хорошо. – Вивьен отхлебнула кофе. – Тогда сегодня спать. И, ради бога, надень что-нибудь приличное.
Сара посмотрела на свой любимый мешковатый свитер, висящий на спинке стула.
– Это мой рабочий…
– Знаю, знаю. Но если ты появишься перед ним второй раз в этом драном свитере, он подумает, что у тебя больше ничего нет.
– Мне плевать, что он подумает.
– Врёшь. – Вивьен улыбнулась в кружку. – Но спорить не буду. Носи своё рубище. Может, ему нравятся нищенки.
– Он не…
Сара осеклась.
– Не кто? – Вивьен подняла бровь.
– Неважно.
– Вот именно. – Вивьен допила кофе и направилась к двери. – Неважно, что ему нравится. Важно, что нравится тебе. А тебе, кажется, очень хочется его сфотографировать.
– Я хочу сфотографировать его дом.
– Дом, лицо – какая разница? Это всё он. – Вивьен остановилась на пороге. – Просто сделай это, Сара. Перестань ждать. Сними его. И тогда, может быть, перестанешь видеть его каждую ночь с закрытыми глазами.
Дверь закрылась.
Сара осталась одна с остывающим кофе и плёнкой, на которой не было ни одного кадра с ним.
Она знала, что Вивьен права.
Она знала, что сегодня ночью снова закроет глаза и увидит его на лестнице.
Она знала, что завтра поедет в Беллвью.
И она понятия не имела, что скажет ему при встрече.
***
На следующее утро Сара стояла у ворот особняка в том же самом мешковатом свитере.
Но под свитером была другая футболка – та, что Вивьен подарила на прошлый день рождения: тонкий белый хлопок, чуть более открытый вырез, чем носила обычно. И джинсы она надела другие – без пятен проявителя, тёмно-синие, почти новые. Волосы распустила.
«Это ничего не значит, – сказала она своему отражению в зеркале. – Просто я решила сменить имидж. Просто надоело ходить задрипанной студенткой. Просто…»
Просто она врала себе, и делала это плохо.
Маркус открыл калитку с тем же бесстрастным лицом.
– Мисс Джеймс.
– Здравствуйте. Я… – Она запнулась. – Вчерашние кадры не получились. Блики от окон в гостевой спальне. Мне нужно переснять.
– Мистер Адамс предупреждён.
– Спасибо.
Она шагнула внутрь. Гравий хрустнул под подошвами. Маркус, как обычно, двинулся к дому бесшумно.
– Он сегодня здесь? – спросила Сара, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Да.
– Я думала, он обычно работает в офисе.
– Обычно – да. – Маркус остановился у двери, приложил карточку к сенсору. – Сегодня – исключение.
– Почему?
Маркус повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло то же выражение, что и вчера – смесь интереса и чего-то похожего на одобрение.
– Возможно, потому что он знал, что вы приедете.
Замок щёлкнул. Маркус открыл дверь и отступил, пропуская её вперёд.
Сара вошла.
И остановилась.
Он стоял в холле.
Не на лестнице, не в кабинете – прямо посреди входа, у консольного столика с пустой вазой. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и грудь. Джинсы – тёмные, без единой складки. Босиком.
Часов на запястье не было.
Сара смотрела на его оголённые руки – сильные, с рельефными венами, чуть сбитыми костяшками. Смотрела на линию ключиц, открытую вырезом футболки. Смотрела и не могла отвести взгляд.
Он смотрел на неё.
– Мисс Джеймс.
– Мистер Адамс.
Пауза.
Маркус бесшумно исчез где-то в недрах дома.
– Блики, – сказал Рейн. – Маркус сказал, вам нужно переснять гостевую спальню.
– Да. Солнце садится не с той стороны, вчера были жёсткие тени. Я попробую поймать утренний свет.
– Сейчас десять утра.
– Утренний свет в Сиэтле длится до полудня. Потом он становится плоским.
Он чуть наклонил голову – тот же жест, что вчера. Изучение образца.
– Вы всегда так точно определяете время по качеству света?
– Это моя работа.
– Значит, вы хороший специалист.
– Я стараюсь.
Он не ответил. Просто смотрел на неё, стоя босиком на бетонном полу, и Сара вдруг остро осознала, что между ними нет ни стола, ни камеры, ни дистанции.
Только запах.
Кедр. Табак. Сталь.
Она сделала шаг в сторону – не к нему, к лестнице, – и почувствовала, как воздух дрогнул, пропуская её.
– Я пойду работать, – сказала она.
– Да.
Она поднялась на две ступени.
– Мисс Джеймс.
Она обернулась.
Он стоял всё там же, но что-то изменилось в его лице. Не напряжение – Сара уже научилась различать его постоянное, фоновое напряжение. Это было что-то другое. Неуверенность.
– На втором этаже есть ещё одна комната, – сказал он. – Я вчера не подумал. Там хороший свет по утрам.
– Какая комната?
– Моя спальня.
Сара замерла.
– Вы хотите, чтобы я её сняла?
Он молчал несколько секунд.
– Нет, – сказал он наконец. – Просто… к сведению.
Она кивнула.
И поднялась наверх, чувствуя спиной его взгляд.
***
Гостевая спальня встретила её той же стерильной пустотой, что и вчера. Заправленная кровать, пустая ваза, задернутые шторы. Сара раздвинула их, впуская свет, и достала камеру.
Она работала.
Щелчок затвора – угол кровати, фактура покрывала. Щелчок – тумбочка, пустая поверхность, ни одной книги, ни одного стакана. Щелчок – окно, вид на туи, серое небо.
Она работала, но мысли были не здесь.
Она думала о том, что он остался дома.
Она думала о том, что он не надел часы.
Она думала о спальне на втором этаже, которую он упомянул и сразу сказал, что снимать её не нужно.
«Просто к сведению».
Сара опустила камеру и посмотрела на потолок.
Спальня хозяина была прямо над ней. Она знала это по планировке, которую изучала перед съёмкой.
Он там? Спит? Работает? Просто сидит и смотрит в стену?
Она тряхнула головой.
Работа. Она здесь работать.
Она сделала ещё десять кадров, сменила объектив, поймала свет от лампы на прикроватной тумбе. Технически безупречно. Композиционно выверено.
Мёртво.
Слова Лео въелись под кожу. «Ты снимаешь комнаты, Сара. Пустые, холодные, мёртвые комнаты. А мне хочется увидеть, кто в них живёт».
Она смотрела на пустую вазу и думала о том, что, если бы здесь жил человек, в этой вазе стояли бы цветы. Полевые, скорее всего, – ромашки, лаванда, что-то простое и живое. Не эти чопорные букеты из флористических салонов, а то, что пахнет домом.
Бабушка всегда ставила лаванду в спальне. «Чтобы сны были добрыми, Салли».
Сара коснулась пальцами веточки на запястье.
И вдруг поняла, что ей нужно спуститься вниз.
Не за чем-то конкретным. Просто… она не могла больше находиться в этой комнате, где всё кричало об отсутствии жизни.
***
Кухня оказалась пуста.
Сара постояла у кофемашины, разглядывая блестящие панели и сенсорный экран с десятком программ. Она умела обращаться с профессиональными кофемашинами – подрабатывала бариста на первом курсе. Но эта выглядела так, будто её ни разу не использовали по назначению.
Она нажала кнопку «американо».
Машина зажужжала, забулькала, выпустила струйку ароматного пара. Запах свежесваренного кофе ворвался в стерильную кухню, как нарушитель границы.
– Вы умеете с ней обращаться.
Сара вздрогнула. Рейн стоял в проёме двери, прислонившись плечом к косяку. Футболка, джинсы, босые ноги. Волосы чуть влажные – он только что мыл голову?
– Я работала бариста, – ответила она. – Три месяца. Пока не поняла, что фотография кормит меня лучше.
– Кормит?
– Духовно. – Она усмехнулась. – Материально фотография пока только берёт.
Кофе был готов. Сара взяла чашку, поднесла к губам, сделала глоток.
– Хотите? – спросила она, глядя на него поверх кружки.
Он молчал секунду.
– Барбара обычно варит.
– Барбара – это?
– Экономка. Сегодня выходной.
– Тогда вы остались без кофе.
– Я не пью кофе по утрам.
– А по вечерам?
– Тоже.
– Значит, вообще не пьёте кофе.
– Нет.
– Зачем же вы держите на кухне машину за десять тысяч долларов?
Он посмотрел на кофемашину. Потом снова на неё.
– Для гостей, – сказал он.
Сара опустила чашку.
– Я здесь не гостья. Я исполнитель.
– Исполнители тоже пьют кофе.
– Не за десять тысяч.
Он не ответил. Вошёл на кухню – медленно, будто давая ей время отступить, – открыл шкаф и достал чашку. Обычную белую керамику, без позолоты и вензелей. Поставил рядом с её чашкой.
– Налейте и мне, – сказал он. – Раз уж вы здесь.
Сара смотрела на его пальцы, лежащие на столешнице. Сильные, с чистыми ногтями, без единого кольца. Костяшки правой руки чуть сбиты – старые шрамы, почти зажившие.
Она налила кофе.
Он взял чашку. Сделал глоток. Ни одна мышца на лице не дрогнула – ни удовольствия, ни отвращения. Просто принятие жидкости.
– Вам нравится? – спросила Сара.
– Что?
– Кофе.
Он посмотрел в чашку.
– Не знаю. Я не пробовал его три года.
– Почему?
– Решил, что это лишнее.
Сара смотрела на него и думала о том, что можно решить, будто кофе – лишнее. Можно решить, что книги – просто для заполнения полок. Можно решить, что цветы в вазах – пустая трата денег.
Можно решить, что жизнь – это просто набор функций, которые нужно выполнять, и ничего больше.
– Знаете, – сказала она тихо, – моя бабушка говорила: маленькие удовольствия – это якоря. Они держат нас здесь, когда хочется уплыть.
Он поднял глаза от чашки.
– Куда уплыть?
– Не знаю. – Сара пожала плечами. – Туда, где ничего не чувствуешь. Наверное.
Тишина.
Где-то в вентиляции гудел кондиционер. За окном моросил дождь – едва слышный, почти ласковый.
– Ваша бабушка, – сказал Рейн, – она была права?
Сара сжала пальцы на чашке.
– Я не знаю. Я никуда не уплывала. – Она помолчала. – Но я знаю, что когда я пью кофе по утрам, когда чувствую его запах, мне кажется, что день начался не зря.
Он смотрел на неё долго, очень долго.
Потом поднёс чашку к губам и сделал ещё один глоток.
– Горький, – сказал он.
– Кофе всегда горький.
– Я думал, вы добавили сахар.
– Нет. Я пью чёрный.
– Почему?
– Потому что мне нравится чувствовать вкус таким, какой он есть. Даже если он горький.
Он поставил чашку на стол – точно в центр салфетки.
– Вы странная, мисс Джеймс.
– Сара, – сказала она. – Просто Сара.
Он кивнул.
– Рейн.
Она знала.
Но услышать это из его уст было совсем другим.
– Рейн, – повторила она, пробуя имя на вкус. – Дождь.
– Моя мать любила Сиэтл.
– Поэтому вас так назвали?
– Поэтому мы сюда переехали.
– А назвали?
– Она хотела, чтобы у меня было имя, которое нельзя перевести на другие языки. Чтобы я всегда оставался собой, где бы ни оказался.
– Получилось?
Он посмотрел в окно.
– Не знаю. Я никогда не проверял.
Сара допила кофе и поставила чашку в мойку.
– Мне нужно работать.
– Да.
Она вышла из кухни, но на полпути к лестнице остановилась и обернулась.
Он стоял у окна в гостиной – так же, как вчера на лестнице. Спиной к ней, плечи чуть напряжены, взгляд устремлён на дождь.
Она подняла камеру.
Щелчок затвора прозвучал как выстрел.
Рейн обернулся.
– Вы меня сняли.
– Да.
– Я не разрешал.
– Я знаю.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него сквозь видоискатель.
– Это был один кадр, – сказала она. – Всего один.
– Зачем?
– Потому что вы стояли в красивом свете.
Он молчал.
Сара опустила камеру.
– Я удалю, если хотите.
Она ждала. Секунда. Две. Пять.
– Не надо, – сказал он. – Оставьте.
И отвернулся к окну.
***
Она работала до трёх часов.
Пересняла гостевую спальню, добавила несколько кадров библиотеки, поймала фактуру бетонных стен в холле. Плёнка заканчивалась, пальцы замерзли, и где-то в животе урчало от голода.
Она спустилась на кухню в надежде найти хотя бы чай.
И застала там Барбару.
Женщина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и напевала ирландскую балладу. Полная, тёплая, в цветастом переднике, она выглядела в этом стерильном доме так же неуместно, как Сара в своих кедах.